Глава 5.6

Ночной Токио дышал влажным, удушающим зноем, смешанным с едким запахом раскаленного асфальта и жженой резины. Гудящая какофония мегаполиса пульсировала где-то на периферии, но здесь, перед безликим стеклянным фасадом студии, для Ичики воздух сгустился в плотную, тяжелую массу. Он застревал в горле, оставляя на языке металлический привкус первобытного ужаса. Они стояли на краю тротуара, укрытые от уличных фонарей густой тенью старого гинкго. Сухие листья едва слышно шелестели над головой. Сквозь широкие, отполированные до идеальной прозрачности панорамные окна первого этажа кастинг-зал казался выставленным напоказ хирургическим боксом. Мертвенно-бледный, холодный флуоресцентный свет безжалостно заливал помещение, выхватывая из полумрака длинный стол и три неподвижные фигуры за ним. Пальцы Ичики побелели, намертво впившись в фактурную кожу сумочки. Ногти почти прорвали материал. Её взгляд, лихорадочно блестящий, метался от одного силуэта к другому. — Это Ватанабэ-сан... — слова протиснулись сквозь спазм в гортани, сорвавшись на сиплый, едва различимый шепот. — Главный режиссер. И... и продюсер из «Тохо». Боже... Она судорожно сглотнула, но во рту пересохло. В ушах нарастал глухой гул собственной крови, заглушая шум машин. — Они ведь уничтожают на прослушиваниях. Выворачивают наизнанку. Если я ошибусь... хоть в одной интонации... они растопчут меня. Просто сотрут. Холодный пот проступил между лопаток, несмотря на токийскую духоту. Грудная клетка сузилась, превратившись в тиски; дыхание стало коротким, обрывистым, не способным наполнить легкие. Тщательно выстроенный фасад — снисходительная улыбка старшей сестры, грация уверенной в себе начинающей актрисы — покрывался мелкой сеткой трещин. Фарфор иллюзий рассыпался в прах перед ледяным, оценивающим светом индустрии. Мамору молча наблюдал за ней со стороны. В неровном свете уличной рекламы он видел, как крупная дрожь бьет её плечи, обтянутые тонким, струящимся розовым шелком юкаты. Запах её цветочного парфюма сейчас смешался с острым, кислым запахом адреналина. Она стремительно падала в воронку собственного отчаяния, и слова утешения разбились бы об эту стену паники, как стеклянные пули. Ей нужен был якорь. Тяжелый, грубый, настоящий. Не издав ни звука, Мамору отступил на полшага назад. Плотная ткань его фиолетового кимоно тихо шурхнула. Он согнул колени и с тяжелым выдохом опустился прямо на пыльный, покрытый окурками и засохшей городской грязью бетонный бордюр. Драгоценный шелк мазнул по жирному асфальту, мгновенно впитывая в себя уличную копоть. Резкий, совершенно иррациональный звук трущейся о камень ткани заставил Ичику вздрогнуть. Она растерянно моргнула, фокусируя взгляд. Липкий туман паники на секунду рассеялся, вытесненный чистым недоумением. — Мамору? Что ты... — она запнулась, глядя на него сверху вниз. — Твое кимоно... Оно же испорчено. Что ты делаешь? — Знаешь, каково это — выходить на поле перед полными трибунами? — его голос прозвучал ровно и глубоко. Он не смотрел на сияющие окна студии. Его глаза неотрывно смотрели на нее. Мамору откинулся назад, упершись широкими ладонями прямо в грязный бетон, не обращая внимания на впивающийся в кожу мелкий гравий. — Когда на тебя устремлены десятки тысяч глаз. Когда воздух пахнет сырой травой и ожиданием, что именно ты совершишь чудо. А у тебя... — он сделал паузу, его губы тронула слабая, горькая усмешка, — ноги вдруг становятся чугунными. Сердце колотится о ребра так сильно, что в ушах стоит глухой звон, а перед глазами плывут черные пятна. И ты стоишь на газоне, понимая, что забыл, как вообще бить по мячу. Ичика замерла. Её пальцы чуть расслабили хватку на ремешке сумки. Глубокий, размеренный баритон Мамору обволакивал её, оттесняя уличный шум. — Я столько раз «тормозил» от этого давления, — продолжил он, и в его голосе не было ни капли рисовки — только обнаженная, пережитая правда. — Страх — это нормально, Ичика. Кровь стучит в висках, потому что тебе не плевать. Но как только раздается резкий свист судьи... или звучит команда «мотор»... ты обязана выключить голову. Он чуть подался вперед. — Оставь весь свой ужас здесь. Со мной. На этом грязном бордюре. А в те двери занеси только себя. Свою уверенность. Грудь Ичики тяжело поднялась, наполняясь раскаленным воздухом Токио, который вдруг показался спасительным кислородом. Слова Мамору, лишенные приторной фальши шаблонных утешений, пробили брешь в её оцепенении. Она судорожно, со всхлипом выдохнула. Острый импульс, не контролируемый разумом, толкнул её вперед. Она подалась к нему, подгибая колени, готовая прямо в своем безупречном розовом шелке опуститься на покрытый пылью асфальт, только бы оказаться рядом, разделить с ним эту грубую, заземляющую реальность. Но Мамору не дал ей этого сделать. Он резко вскинул руку, преграждая ей путь. Его ладонь остановила её движение, не позволив испортить наряд. Но вместо того чтобы убрать руку, он замер. А затем его пальцы — горячие, шершавые от застарелых мозолей — медленно, с невероятной, почти пугающей бережностью коснулись её коротких, тщательно уложенных волос. Он погладил её по голове. — Ты молодец, — произнес он. Тембр его голоса смягчился, наполнившись такой обезоруживающей теплотой, что у Ичики перехватило дыхание. — В отличие от миллионов людей вокруг, ты не просто сидишь и мечтаешь в пустоту. Ты идешь и делаешь. Подставляешься под удары. И я не злюсь на тебя. Ни за потраченное сегодня время, ни за этот глупый риск. Я горжусь тобой, Ичика. Время вокруг них кристаллизовалось и остановилось. Глаза Ичики широко распахнулись. Тяжелое, пульсирующее тепло его широкой ладони проникало сквозь кожу головы, спускаясь по позвоночнику искрящейся волной, растворяя остатки ледяного страха. В этот долгий, бесконечный миг исчезла начинающая актриса. Растворилась без остатка мудрая, снисходительная старшая сестра, чей позвоночник должен был быть из стали ради остальных четверых. Осталась только маленькая, смертельно уставшая быть сильной девочка. С пронзительной, сжимающей горло ясностью она осознала: никто и никогда не прикасался к ней так. Даже мама — вечно пахнущая больницей, измотанная сменами, заваленная непосильным грузом забот о пяти одинаковых лицах — почти не позволяла себе таких простых, успокаивающих жестов. Ичика привыкла быть источником тепла, щитом и опорой. Но сейчас... сейчас кто-то возвел щит перед ней самой. Безусловно. Не требуя ничего взамен. В уголках глаз закололо. Горячая, очищающая влага скопилась на ресницах, размывая огни неоновых вывесок. Громкий, сухой щелчок магнитного замка разорвал тишину. Тяжелая стеклянная дверь студии приоткрылась, выпустив на улицу волну кондиционированного холода. — Накано-сан! — нервный, срывающийся голос Харуто разрезал вечерний воздух. — Ваша очередь! Режиссер ждет. Мамору медленно убрал руку. Потеря этого физического тепла заставила кожу Ичики покрыться мурашками, но внутренний стержень уже встал на место. Мамору тяжело поднялся с бордюра. Он небрежно отряхнул испачканный подол шелка, оставляя на ткани серые разводы. Встретившись с ней взглядом, он не произнес ни слова — только молча поднял сжатый кулак. Жест абсолютной, монолитной веры. Ичика выпрямила спину. Она моргнула, смахивая непрошенные слезы, и посмотрела на него. Её губы дрогнули, а затем растянулись в улыбке. Это больше не была отрепетированная полуулыбка для глянцевых журналов. Это была яркая, живая и отчаянно сильная улыбка. Она круто развернулась на каблуках, оставляя свой страх лежать на пыльном бетоне, и уверенным шагом вошла в слепящий свет софитов. Воздух внутри кастинг-зала разительно отличался от уличного марева. Он был искусственно выстужен мощными потолочными кондиционерами, пах грозовым озоном, свежей типографской краской распечатанных сценариев и остывшим, горьким кофе. Пространство давило на плечи стерильным, хирургическим холодом индустрии. За длинным столом, покрытым черным сукном, возвышались три фигуры. Они напоминали монолитные изваяния, чьи глаза оценивающе, с ледяным прищуром поблескивали поверх толстых стекол очков. Их дорогие перьевые ручки хищно зависли над белоснежными бланками, готовые вынести беспощадный приговор каждому движению, каждому вздоху. Ичика сделала несколько шагов по гулкому линолеуму, чувствуя, как прохлада студии забирается под ткань юкаты, и остановилась ровно на потертом крестике, наклеенном красным скотчем. Эпицентр. Место для расстрела. Она сделала медленный, растянутый вдох, позволяя кислороду до отказа заполнить сжавшиеся от спазма легкие. Скосив глаза, она бросила короткий взгляд сквозь панорамное окно. Там, отделенный от неё толстым стеклом и безжалостным светом студийных софитов, в густой, бархатной темноте токийской ночи стоял Мамору. Слегка сутулясь, словно неся на плечах тяжесть всего этого бесконечного вечера, он вдруг вскинул обе руки и начал неловко, но с какой-то отчаянной, пронзительной искренностью махать ей. Этот угловатый, совершенно некинематографичный жест прорвал плотную пелену напряжения. Губы Ичики дрогнули, складываясь в мимолетную, но ослепительно живую улыбку. Затвердевшая корка паники дала трещину. Резкий сухой щелчок. На объективе массивной камеры зажегся кроваво-красный огонек, уставившийся на нее немигающим оком хищника. — Монолог. Можете начинать, — сухой, лишенный каких-либо обертонов голос главного режиссера царапнул идеальную тишину зала. Ичика опустила веки на одну бесконечно долгую секунду. «Отключить голову», — глубокий, заземляющий баритон Мамору эхом отдался под черепом. Темнота под веками вспыхнула калейдоскопом образов. Она услышала мерное, тихое сопение спящей Мику; уловила сквозь стерильность студии фантомный аромат жареного мяса и специй, когда Нино стояла у плиты; попыталась ухватить ускользающее, размытое безжалостным временем тепло маминой улыбки. И, наконец, она вспомнила тяжесть шершавой, мозолистой ладони на своей макушке. Это прикосновение стало катализатором. Ичика собрала всю свою нерастраченную любовь к сестрам, всю ноющую, застарелую боль потерь и всю свою отчаянную мотивацию. Она спрессовала их, скрутила в один тугой, раскаленный комок в самом центре груди. Она открыла глаза. Ичики Накано больше не существовало. Маска идеальной, собранной студентки с безупречной выдержкой не просто наделась на нее — она въелась в кожу, перестроила микромоторику лица, изменила сам наклон головы. Её голос зазвучал в мертвой, ватной тишине зала. Он был пугающе тихим, едва превышающим шепот, но в каждой гласной вибрировала такая подлинная, не сконструированная эмоция, что плотный воздух помещения, казалось, пошел рябью. В темном углу за камерой Харуто и Рэн инстинктивно затаили дыхание, боясь разрушить эту хрупкую магию. — Вы думаете, любовь — это слабость, профессор? — Ичика сделала медленный, плавный шаг вперед, покидая безопасную зону красного крестика. Влага скопилась в уголках её глаз. Одинокая, тяжелая слеза, не предусмотренная ни одним сценарием мира, сорвалась с ресниц и медленно покатилась по щеке, оставляя за собой охлаждающую, мерцающую в свете ламп дорожку. — Вы прячетесь за своими книгами, потому что боитесь. Боитесь боли. Но любовь не делает нас слабыми. Она заставляет нас идти вперед, даже когда всё вокруг рушится. Слова, напечатанные на листах жюри, безупречно слетали с её губ, но в её сознании, в такт учащенному пульсу бился совершенно другой текст. Тот обнаженный, яростный монолог, который она произнесла недавно в тесном салоне автомобиля. Граница между актерской игрой и реальностью истончилась до предела. Она подошла к самому краю невидимой сцены, почти вплотную к столу. Но её фокус сместился. Взгляд Ичики скользнул поверх склоненных голов жюри, прошил холодное пространство зала и устремился прямо в черное зеркало панорамного окна. Её расширенные зрачки, полные влажного блеска, невысказанной тоски и стальной решимости, безошибочно нашли во тьме улицы ореховые глаза Мамору. Она больше не играла для режиссера. Она говорила только с ним. — И если ты действительно любишь... — её голос внезапно надломился, потерял академическую правильность, но взамен обрел пугающую, первобытную, сметающую всё на своем пути силу. Она не отрывала от него взгляда. — Ты будешь добиваться этого человека. Ты будешь защищать то, что тебе дорого. Любой ценой. Последние слова упали в тишину не как заученная реплика персонажа. Они прозвучали как нерушимая клятва. Как брошенный в лицо вызов. Как отчаянное, обнаженное признание, лишь по стечению обстоятельств замаскированное под гениальную актерскую игру. По ту сторону стекла, в душном и липком токийском мареве, Мамору замер. Жаркая летняя ночь внезапно перестала существовать. Он почувствовал, как по предплечьям, под плотным фиолетовым шелком кимоно, пробежала колкая, ледяная волна мурашек — физический отклик на сокрушительную интенсивность её взгляда, пробившего насквозь не только студийное стекло, но и его собственную душу. Последнее слово растворилось в мертвенно-бледном свете софитов, оставив после себя лишь слабое эхо. В кастинг-зале мгновенно сомкнулась тяжелая, осязаемая тишина, густая, как студенистая масса. Монотонное гудение мощных потолочных кондиционеров вдруг показалось оглушительным. Здесь не хлопали в ладоши — этот стерильный, хирургический бокс индустрии развлечений не терпел сантиментов и дешевых поощрений. Трое судей, похожих на застывших в полумраке горгулий, одновременно опустили головы. За толстыми стеклами их очков мелькнули холодные, расчетливые отблески ламп. Воздух наполнился сухим, почти змеиным шуршанием перелистываемых страниц и резким, царапающим скрипом перьевых ручек по плотной бумаге. Этот деловитый звук резал по натянутым нервам Ичики хлестче любых, даже самых жестоких слов. Она осталась стоять на потертом красном крестике, чувствуя себя абсолютно обнаженной под прицелом объектива. Грудь судорожно вздымалась, жадно хватая выстуженный, пахнущий озоном, бумажной пылью и остывшим кофе воздух. Адреналиновый шторм, минуту назад бушевавший в венах и даривший чувство всемогущества, начал стремительно отступать. На его место пришла ледяная пустота и мелкая, противная дрожь, зарождающаяся в икроножных мышцах и поднимающаяся к позвоночнику. Тонкий шелк юкаты лип к влажной от холодного пота спине. На языке осел горьковатый привкус пересохшей помады и соли. Внутренний критик, безжалостный и ядовитый, уже впился в её рассудок когтями: «Я пережала. Эта слеза... она была слишком театральной. Слишком жалкой. Я нарушила границу образа, и они это увидели». Боясь пошевелиться, чтобы не разрушить остатки своего достоинства, Ичика лишь едва заметно скосила глаза в темный угол студии, туда, где за пределами света софитов стояли её агенты. Лицо Харуто в полумраке казалось серовато-зеленым от напряжения; он вцепился в свою пластиковую папку так, словно висел над пропастью. Но в ту же секунду его сведенные судорогой плечи резко опустились. Лицо исказила гримаса невероятного, почти комичного облегчения, и он, забыв о всякой корпоративной солидности, выбросил вперед обе руки, хаотично и неистово показывая ей два поднятых вверх больших пальца. Справа от него высилась монолитная фигура господина Рэна. Обычно суровый, с лицом, напоминающим высеченную из камня маску, он встретился с ней взглядом. Его тяжелый подбородок дрогнул, и он медленно, с полновесным, нескрываемым уважением кивнул. В этом безжалостном мире такой кивок стоил дороже любых оваций. «Спасибо... Спасибо тебе, Мамору», — беззвучно, одними пересохшими губами прошептала Ичика. Её сердце билось о ребра тяжело и гулко, как птица, запертая в тесной клетке. Если бы не тот грязный бетонный бордюр, если бы не его слова, вытянувшие её из липкого болота паники, она бы сломалась еще до того, как открылась стеклянная дверь. Фантомное тепло его широкой ладони всё еще согревало её волосы, служа невидимым, непробиваемым щитом. Звенящую тишину разорвал сухой кашель. Главный режиссер, не поднимая головы, коротким, властным движением указательного пальца поманил её к столу. Ичика сделала первый шаг. Ноги казались ватными, налитыми свинцом. Тихий скрип её подошв по гладкому линолеуму звучал в ее ушах как грохот. Она остановилась в полуметре от черного сукна, инстинктивно задержав дыхание. Режиссер перевернул свой оценочный лист и небрежно пододвинул его на край стола. Резкий, химический запах спиртовых чернил ударил в нос. На ослепительно белой бумаге, прямо по центру, толстым маркером были выведены размашистые красные цифры. 75% Уставший мозг на долю секунды отказался обрабатывать информацию, вхолостую прогоняя одно и то же заученное правило: проходной балл — семьдесят. Семьдесят. А здесь... — В вашей игре была откровенная сырость, Накано-сан. Нехватка школы, — голос режиссера звучал монотонно, как скрежет металла. Он медленно поднял голову и поправил массивную оправу очков; свет ламп на секунду превратил линзы в два белых пятна. В его тоне больше не было той снисходительной, препарирующей издевки, что встретила её в начале. — Но... в ней пульсировала жизнь. Вы взяли эту плоскую, мертвую сцену и вытащили её на поверхность на одних лишь обнаженных эмоциях. Это редкость. Он сделал короткую паузу, собирая разрозненные листы сценария в аккуратную, ровную стопку. — Мы свяжемся с вашим агентством на следующей неделе. Нужно будет обсудить график съемок и детали контракта. У Ичики перехватило горло. Воздух со свистящим хрипом прорвался сквозь спазм в гортани, обжигая легкие кислородом. Хрустальная маска сдержанной, взрослой актрисы, которую она так тщательно выстраивала, разлетелась на тысячи сверкающих осколков. На её лице расцвела такая ослепительная, искренняя и совершенно неконтролируемая улыбка абсолютного, по-детски чистого счастья, что холодный, мертвенный свет кастинг-зала словно стал на пару градусов теплее. — Спасибо! Огромное... бесконечное вам спасибо! — её голос зазвенел кристально чисто. Она поспешно отступила на шаг и резко согнулась в идеальном, глубочайшем девяностоградусном поклоне, пряча за этим традиционным жестом брызнувшие из глаз горячие слезы колоссального облегчения. Едва дождавшись сдержанного кивка, разрешающего ей покинуть центр зала, Ичика развернулась. Забыв о строжайших правилах субординации, японском этикете и своей вечной роли безупречной старшей сестры, она сбросила с себя весь невыносимый груз этого вечера. Она буквально бросилась в затененный угол комнаты. С разбегу она обхватила за шею совершенно оторопевшего Харуто, уткнувшись носом в его плечо, пахнущее дешевым одеколоном и стрессовым потом. Он застыл, как пораженный громом, не зная, куда деть болтающиеся руки. Отпустив его так же внезапно, как и обняла, она повернулась к господину Рэну. Схватив его грубую, мозолистую правую ладонь обеими руками, она исступленно, с лихорадочной радостью затрясла её. Кровь снова запела в венах, пульсируя жизнью. Она не просто выжила в этой мясорубке. Она прошла. Она сделала это. Стеклянные створки автоматических дверей разъехались в стороны с тихим, почти извиняющимся пневматическим шипением, выпуская их из стерильного хирургического холода индустрии развлечений. Влажный, пропитанный испарениями асфальта ночной воздух Токио немедленно обрушился на лицо плотной, удушающей волной. Он нес в себе тяжелый запах жженого сахара, бензиновой гари и далекий, ритмичный, словно биение гигантского сердца, раскатистый грохот фестивальных фейерверков. Троица буквально вывалилась на слабо освещенный тротуар, словно выброшенная на берег штормом. Огромная фигура господина Рэна сотрясалась от густого, рокочущего баса — он что-то довольно бормотал себе под нос, и этот звук вибрировал в его широкой груди, словно работающий двигатель. Рядом с ним Харуто, окончательно растерявший остатки корпоративного лоска, судорожно комкал в дрожащих пальцах пропитанный потом носовой платок, то и дело промокая им покрасневшие глаза и блестящий лоб. Запах его дешевого цитрусового одеколона, усиленный стрессом, остро резал обоняние. Мамору, наблюдавший за ними от края дороги, медленно отделился от густой, чернильной тени раскидистого гинкго. Ткань его испачканного фиолетового кимоно глухо шурхнула при шаге. Он почувствовал, как невидимая струна напряжения, натянутая до предела вдоль его позвоночника всё то время, пока он ждал снаружи, начала медленно ослабевать. Он сделал вдох, собираясь с мыслями, мысленно подбирая правильные, выверенные слова для поздравительной речи. Он даже чуть ссутулил плечи, готовясь отвесить неуклюжий, но искренний поклон, чтобы отдать дань уважения её тяжелой битве. Но ни одна из этих тщательно заготовленных фраз так и не сорвалась с его губ. Ичика, шагнувшая в желтоватый круг света от уличного фонаря, не стала останавливаться. Она не стала выстраивать привычную безопасную дистанцию, не спряталась за своей фирменной, слегка снисходительной улыбкой старшей сестры и не произнесла ни одной из тех дразнящих, ироничных шуток, которыми обычно отгораживалась от мира. Тонкий розовый шелк её юкаты взметнулся в раскаленном воздухе, поймав отблески неоновых вывесок. Раздался резкий, быстрый стук подошв по бетону. Ичика преодолела разделяющие их метры бегом, сорвавшись с места с такой отчаянной стремительностью, словно за ней гнались демоны. И, совершенно не пытаясь затормозить, она всем телом врезалась в Мамору. Сила удара была такова, что из его легких со свистом выбило остатки воздуха. Мамору глухо выдохнул, его подошвы проскользили по пыльному асфальту, но рефлексы сработали безотказно — он уперся ногой назад, стабилизируя их обоих, принимая на себя её вес. Она обхватила его шею обеими руками, вцепившись так отчаянно, до побелевших костяшек, будто он был единственной твердой поверхностью в рассыпающемся на части мире. Её лицо уткнулось в грубую ткань на его плече, а сбивчивое, горячее дыхание обожгло кожу на шее. В этом столкновении, лишенном всякой грации, не было ни единого слова благодарности, ни долгих, витиеватых объяснений того, что произошло за стеклянными дверями. В судорожном напряжении её пальцев, в том, как дрожало её хрупкое тело, прижимаясь к нему, было зашифровано всё: оглушающий звон её триумфа, сброшенная на пол броня абсолютной уязвимости, звенящая, ничем не прикрытая нежность и безмолвное обещание больше никогда не сдаваться. Его ноздри уловили тонкий, сладковатый аромат её цветочного шампуня, смешанный с кисловатым запахом перегоревшего адреналина. Мамору замер, парализованный внезапностью этого контакта, но его оцепенение продлилось лишь долю секунды. Разум отключился, уступая место инстинкту. Он медленно, словно боясь спугнуть это хрупкое доверие, поднял тяжелые руки. Его широкие, мозолистые ладони опустились на её спину, поверх тонкого струящегося шелка. Он обхватил её, смыкая кольцо рук, надежно и крепко прижимая к себе, создавая для неё безопасный кокон посреди шумной токийской улицы, безмолвно позволяя ей разделить всю тяжесть и всю эйфорию этой победы с ним. — Кхм-кхм! — пронзительно-бодрый, режущий уши голос Харуто бесцеремонно разорвал плотную, искрящуюся тишину этого момента. Менеджер стоял в паре шагов от них, энергично потрясая в воздухе связкой ключей от машины, которые звенели, как дешевые китайские колокольчики. Его покрасневшее лицо сияло такой широкой улыбкой, что, казалось, у него сейчас треснут щеки. — Ну что, голубки! Роль наша! В кармане! А теперь живо по машинам! — его голос срывался на радостный фальцет. — Господин Рэн, я клятвенно обещал своему оболтусу самую большую сладкую вату на фестивале, а эти двое, если мне не изменяет память, катастрофически опаздывают на какой-то там важный семейный праздник! Ичика дрогнула. Её руки медленно, с явной, тягучей неохотой расцепили замок на его шее. Она отстранилась, разрывая физический контакт. Прохлада ночи мгновенно забралась в пространство между ними. Ичика опустила взгляд, её ресницы затрепетали, пытаясь скрыть смущение, но густой, жаркий румянец, заливший её скулы вплоть до самых кончиков ушей, выдавал её с головой. И всё же, когда она на секунду вскинула на него глаза, в них, вместо привычной усталости, плясали дикие, совершенно счастливые золотистые искры. Мамору отпустил её, чувствуя, как покалывают кончики пальцев от потери тепла. Он повернул голову в сторону невидимой за небоскребами набережной. Там, над черными крышами Токио, бархатное ночное небо взрывалось исполинскими цветами золотых и малиновых вспышек, осыпаясь на город дождем светящегося пепла. В груди разлилось спокойное, ровное тепло выполненного долга. Этот рубеж был взят. Ичика вернула себе себя. Но гулкий стук сердца напоминал ему о главном: впереди лежала ночь, и его личная, куда более сложная миссия по воссоединению пяти упрямых сестер Накано была еще далека от завершения.