Глава 5.7

Мягкий, почти убаюкивающий ход дорогого представительского седана ощущался сейчас не просто как проявление комфорта, а как долгожданное физическое спасение. Тяжелые, тонированные стекла машины надежно отсекали рев вечернего города, превращая хаос проносящихся мимо неоновых огней в беззвучное, плавно текущее кино. Мамору позволил себе закрыть глаза. Он откинулся на прохладную, пахнущую дорогой выделкой и едва уловимым сандалом кожу сиденья. Глубокий, тягучий выдох сорвался с его пересохших губ с тихим, свистящим звуком — так выходит воздух из проколотого воздушного шара. Мелкая, колючая дрожь перегоревшего адреналина все еще бродила под кожей, но туго скрученная пружина в основании шеи, державшая его в агонии напряжения последние несколько часов, наконец-то подалась, распускаясь звено за звеном. Мышцы спины и плеч налились приятной, тяжелой свинцовостью. В просторном полумраке салона висела тишина, обладающая совершенно иным, новым весом. Это больше не была та удушающая, пропитанная липким потом и металлическим привкусом паники немота, что сдавливала им грудные клетки по пути на студию. Тогда воздух казался хрупким, как тонкий лед, готовым треснуть от любого неосторожного движения или слишком громкого вдоха. Теперь же герметичное пространство заполняла густая, согревающая и абсолютно комфортная тишина. Это было безмолвие триумфаторов, которым больше не нужно ничего доказывать ни себе, ни миру за окном. Сквозь эту благостную атмосферу пробивался лишь приглушенный голос с переднего сиденья. Харуто, неловко зажав телефон между плечом и щекой, чтобы освободить руки для расслабления намертво затянутого узла галстука, щебетал в трубку. В его интонациях, вибрирующих искренней теплотой, плескалась гремучая смесь радости и той трогательной, мягкой виноватости, что свойственна лишь любящим семьянинам, чья работа едва не сорвала личные планы. — Да, милая, всё прошло идеально! — его плечи, до этого поднятые чуть ли не к ушам от стресса, расслабленно опустились. — Мы уже возвращаемся. Скажи Юки, чтобы не съедал всю сладкую вату без меня, я буду минут через десять... Сквозь динамик телефона едва слышно пробивался тонкий, радостный женский голос, и от этого приземленного, уютного звука салон машины казался еще более безопасным коконом. Рядом с ним господин Рэн привычно воздвиг вокруг себя невидимую стену деловой отстраненности. Сдвинув седеющие брови к переносице, он с непроницаемым, словно высеченным из камня лицом пролистывал рабочую почту на планшете. Короткие, резкие движения его пальцев по стеклу выдавали въевшуюся привычку к тотальному контролю. Однако холодный голубоватый свет от дисплея, смешиваясь с ритмичными всполохами скользящих мимо уличных фонарей, выхватывал в полумраке то, что Рэн изо всех сил старался скрыть. В уголках его губ, прячась в жесткой щетине усов, дрожала легкая, почти мальчишеская полуулыбка абсолютного удовлетворения. Напряжение покинуло даже его всегда прямую, словно натянутая струна, спину. Мамору медленно повернул запястье. Тяжелый металл хронометра скользнул по влажной от недавнего пота коже, ловя сапфировым стеклом желтый, тягучий блик. Стрелки бесстрастно отсекали секунды, но теперь их механический танец больше не ощущался как отсчет до казни. До главных, финальных залпов фестиваля оставалось ровно тридцать минут. Грудная клетка парня расширилась, впуская в себя горячую, обволакивающую волну чистейшего, почти пьянящего облегчения. Пульс, бивший в висках набатом всю вторую половину дня, окончательно выровнялся, превратившись в спокойный, мерный ритм. Он вспомнил тошнотворное чувство свободного падения, когда пошел на эту наглую, отчаянную ставку, требуя пропустить Ичику вне очереди. В тот момент во рту пересохло, и казалось, что он ставит на кон всё: их карьеры, чужую мечту, саму возможность дышать. Но ставка сыграла. Пальцы Мамору рефлекторно сжались в кулак, захватывая пустоту, словно пытаясь физически удержать, осязать это мгновение победы. Время, которое с самого утра скалилось им в лицо, грозя раздавить своими безжалостными шестеренками, внезапно сменило гнев на милость, превратившись в попутный ветер. Оно больше не было их врагом. Они успевали. Мягкий сумрак заднего сиденья, пропитанный запахом дорогой кожи и едва уловимыми нотками цветочного парфюма, внезапно разорвала короткая, глухая вибрация. Звук почти потонул в мерном шелесте шин по асфальту, но Мамору отчетливо уловил эту мелкую, ритмичную дрожь, передавшуюся через подлокотник. Серебристая застежка небольшой вечерней сумочки тихо звякнула. Ичика извлекла смартфон, и бледный, холодноватый свет активированного дисплея мгновенно разрезал полутьму салона. Голубоватое свечение выхватило из теней её тонкий профиль, скользнуло по идеальной линии скул. Напряжение, до этого державшее её лицо в застывшей, фарфоровой маске, вдруг исчезло. Уголки её губ дрогнули и поползли вверх, превращаясь в мягкую, абсолютно не отрепетированную улыбку — ту редкую, искреннюю эмоцию, которую первая красавица школы позволяла себе лишь в моменты полного спокойствия. Сидящий рядом Мамору, чьи нервы всё ещё напоминали натянутые до звона канаты, мгновенно уловил эту перемену. Он чуть повернул голову, ловя краем глаза отсветы экрана на её лице. Одна его бровь медленно поползла вверх в немом вопросе. — Кто-то из сестер? — его голос прозвучал приглушенно, но в нём всё ещё безошибочно угадывалась настороженность хищника, стерегущего свою стаю. — Нет, это Такеда-кун, — Ичика легкомысленно качнула головой, отчего прядь волос соскользнула с её плеча, едва слышно зашуршав по ткани платья. Её изящные пальцы с тихим, дробным стуком запорхали по виртуальной клавиатуре. Почувствовав на себе пристальный, слегка недоумевающий взгляд Мамору, она оторвалась от экрана. В её глазах, отражающих свет телефона, плясали лукавые искорки. Она тихо, бархатисто рассмеялась, и этот звук на мгновение показался Мамору самым уютным во всем бушующем Токио. — Не смотри на меня так, — её голос приобрел легкие, дразнящие интонации, хотя в них сквозила явная теплота. — Мы с ним довольно часто общаемся. Мы сидим недалеко друг от друга на физике, и, признаться честно... — она сделала крошечную паузу, смущенно прикусив нижнюю губу, — без его конспектов и подсказок я бы этот предмет уже давно завалила. Он, может, и странный, но очень добрый. Мамору лишь тихо хмыкнул, качая головой и откидываясь обратно на подголовник. В его воображении тут же возник гротескный образ эксцентричного Такеды: эти невообразимые театральные повадки, взмахи расписным веером, громкие тирады. И этот же самый парень, как оказалось, был тайным академическим спасителем девушки, чей портрет украшал обложки глянцевых журналов. В этом был какой-то абсурдный, но забавный диссонанс. Краем глаза он продолжал наблюдать за ней. Мелькание пальцев ускорилось. Мамору заметил, как Ичика быстро набрала длинную строчку слов благодарности, а затем экран на секунду окрасился в розовый — она щедро приправила сообщение целой россыпью эмодзи с пульсирующими сердечками. Последним нажатием она отправила ответ, сообщив, что их машина уже подъезжает к месту сбора. И вдруг ритм нарушился. Пальцы Ичики замерли в миллиметре от сенсорного стекла, словно натолкнувшись на невидимую преграду. Теплая, расслабленная улыбка стерлась с её губ так стремительно, будто её стерли влажной губкой, оставив лишь сосредоточенную, острую серьезность. Воздух в салоне, только что казавшийся таким легким, внезапно потяжелел. — Мамору, — её голос утратил всякую игривость, упав на полтона ниже. — Отличные новости. Маэда только что отписался Такеде. Он нашел Ицуки и Ёцубу у палаток с якисобой. Слова еще только повисли в воздухе, а невидимый, колоссальный гранитный валун, всё это безумное время давивший на грудную клетку Мамору, сорвался в пропасть. Он судорожно, со свистом втянул в себя воздух, словно вынырнул из-под воды. Глаза сами собой закрылись. Жгучее, пульсирующее напряжение, стягивавшее узлом мышцы у основания черепа, начало рассасываться, уступая место почти пьянящему облегчению. Все найдены. Пазл сошелся. Девочки в безопасности. Короткий, глухой щелчок блокировки экрана прозвучал в уютном полумраке салона словно финальная точка в затянувшейся, выматывающей главе. Ичика плавно опустила телефон в сумочку, и серебристый замок закрылся с едва слышным мелодичным звоном. Холодный голубоватый свет, до этого делавший её лицо похожим на застывшую фарфоровую маску, погас. Теперь её черты лепила лишь золотистая, текучая неоновая рябь ночного Токио, скользящая по тонированным стеклам. Она медленно повернула голову. Её взгляд, сбросивший наконец привычную броню безупречной старшей сестры, остановился на профиле Мамору. В неверном, пульсирующем свете уличных фонарей она изучала его: упрямую линию подбородка, чуть впалые от усталости щеки, то, как медленно и глубоко вздымалась его грудь. — Твои друзья... — её голос, лишенный звонких, отточенных для публики интонаций, прозвучал неожиданно низко и интимно. В нем вибрировала густая, осязаемая теплота, от которой по коже пробегали мурашки. — Они ведь могли просто пройти мимо. Она сделала паузу, словно взвешивая каждое слово на вкус. Её тонкие пальцы неосознанно поглаживали гладкий шелк платья на коленях. — Для парней на фестивале так естественно думать только о себе, о веселье, о фейерверках. Поздороваться из вежливости и раствориться в толпе по своим делам... — Ичика чуть склонила голову к плечу, не отрывая от него сияющих в полутьме глаз. — Но они бросили свой праздник. Бросили всё, чтобы шагнуть в этот хаос и помочь нам искать девочек. Это... потрясающе. Это говорит о тебе больше, чем любые слова. Мамору ответил не сразу. Уголок его губ дрогнул, медленно растягиваясь в мягкой, чуть усталой усмешке. Мышцы его шеи, до этого натянутые как корабельные тросы, окончательно сдались. С тяжелым, бархатным вздохом он откинул затылок на прохладный кожаный подголовник. Запах дорогого салона с нотками сандала вдруг показался ему самым умиротворяющим ароматом на свете. Он устремил расфокусированный взгляд в темный потолок машины, словно сквозь обшивку мог видеть ночные звезды. — Это же Такеда и Маэда, — произнес он с той особой, грубоватой нежностью, которая свойственна лишь давней мужской дружбе. — Да, со стороны они могут казаться абсолютно невыносимыми. Шумные, хаотичные, вечно ввязывающиеся в какие-то нелепые споры... Он замолчал на секунду, вспоминая театральные жесты Такеды и вечно взъерошенный вид Маэды. — Но когда небо начинает падать на голову, — голос Мамору стал тише и тверже, — и дело доходит до настоящей помощи... они никогда не остаются в стороне. Они из тех, кто сначала вытащит тебя из горящего здания, а уже потом начнет читать нотации о правилах пожарной безопасности. Парень неспешно перевел взгляд на Ичику. Резкий свет от проезжающей мимо витрины на мгновение выхватил его лицо из тени, зажигая в глубине ореховых глаз живые, пляшущие лукавые искорки. Тяжесть ответственности, давившая на его плечи весь вечер, сменилась мальчишеским задором. — Хотя, чувствую нутром, что простым человеческим «спасибо» я теперь точно не отделаюсь, — он демонстративно, с комичным смирением вздохнул. — Кровь из носу, но я просто обязан буду купить этим двум идиотам VIP-билеты на какой-нибудь топовый матч «Манчестер Юнайтед». Придется разбить копилку, чтобы расплатиться за этот вечер. Иначе наш драгоценный Такеда возведет этот долг в абсолют и будет с трагическим видом припоминать мне его до самого вручения аттестатов. Ичика не выдержала. Из её груди вырвался тихий, переливчатый смех — чистый звук, не имеющий ничего общего с её сдержанными светскими улыбками. Это было физическое высвобождение остатков стресса. По привычке, привитой годами модельных контрактов, она изящно прикрыла рот ладошкой, но её глаза смеялись, превратившись в очаровательные полумесяцы. — О, поверь мне, это абсолютно идеальный план! — сквозь смех выдохнула она, чуть подавшись вперед. — У Такеды-куна как раз есть этот ужасный, совершенно нелепый ярко-красный пенал с их огромной эмблемой. Ты бы видел, с какой королевской гордостью он выкладывает его на парту перед каждым уроком физики, словно это не канцелярская принадлежность, а слиток золота. От билетов он будет просто на седьмом небе от счастья! Их легкий, искренний смех слился воедино, гармонично вплетаясь в монотонное, гипнотическое шуршание широких шин по асфальту. Воздух в салоне, еще недавно густой от страха и пропитанный адреналином, казалось, изменил свой состав. Стальные тиски, безжалостно сжимавшие их ребра на протяжении долгих, мучительных часов поисков, рассыпались в пыль. Их место заполнила простая, невероятно светлая и осязаемая дружеская признательность — тихое понимание того, что они вместе прошли через шторм и вышли из него победителями. Тяжелый представительский седан клюнул носом, когда тормозные колодки плавно и бесшумно сомкнулись. Движение замерло с едва уловимым креном кузова. Сквозь толстую, глухую броню тонированных стекол в уютный полумрак салона тут же агрессивно вторгся внешний мир. Полированная поверхность машины ловила и искажала рваные, пульсирующие вспышки неоновых вывесок, а сквозь герметичные уплотнители начал просачиваться низкий, вибрирующий гул. Они прибыли к главной площади — парадному входу на территорию летнего фестиваля, который прямо сейчас бился снаружи подобно огромному, раскаленному сердцу. Щелкнул центральный замок. Харуто выскочил первым, проявив чудеса проворности, и с галантностью швейцара распахнул заднюю дверцу. В ту же секунду на кондиционированный, пахнущий сандалом оазис салона обрушилась плотная, удушливо-влажная волна июльского вечера. Воздух был густым, почти осязаемым — он моментально лип к коже, принося с собой терпкий аромат жженого сахара, шипящего на раскаленных сковородах масла и едкий, будоражащий кровь запах пороха от уже взмывающих в темное небо первых пробных петард. Ичика ступила на шершавый, еще хранящий дневной жар асфальт. Оказавшись снаружи, она привычным, изящным движением расправила складки. Шелковая ткань её светло-розового кимоно мягко струилась по фигуре, ловя теплые отсветы праздничных бумажных фонариков. Мамору, чьи мышцы всё еще помнили остаточное напряжение безумной гонки, молчаливо шагнул следом, ощущая, как подошвы твердо упираются в землю, возвращая долгожданное чувство опоры. Девушка не спешила уходить. Она обернулась к открытому окну переднего пассажирского сиденья, где в глубокой тени сидел господин Рэн. Мамору, наблюдая за ней со стороны, с удивлением отметил разительную перемену. Лицо Ичики, которое последние несколько недель напоминало красивую, но безжизненную фарфоровую маску, скованную липким страхом разоблачения, теперь буквально лучилось. Это был чистый, незамутненный триумф человека, наконец-то сбросившего с плеч бетонную плиту. Она склонилась в низком, традиционном поклоне — не просто из рабочей вежливости, а вкладывая в этот жест всю ту бездонную благодарность, что переполняла её грудь. — Рэн-сан. Харуто-сан. Спасибо вам, — её голос, обычно такой поставленный и звонко-игривый, сейчас предательски дрогнул, сорвавшись на вибрирующий шепот. Она судорожно сглотнула подступивший к горлу ком. — За всё, что вы для меня сделали сегодня. Рэн не ответил сразу. Его вечно непроницаемое лицо, напоминающее высеченный из гранита монолит, вдруг неуловимо смягчилось. Он мягко усмехнулся, привычным жестом потирая жесткую щетину усов. В глубоких морщинах у его глаз, в самом взгляде, устремленном на девушку, сейчас не было ничего от расчетливого дельца — лишь теплая, искренняя родительская гордость за птенца, который наконец-то расправил крылья. — Это ты всё сделала, Ичика, — его низкий голос прозвучал как успокаивающий рокот. — Своим талантом. Завтра же я свяжусь со студией, подниму юристов и улажу все бумажные дела. А на следующей неделе... — он сделал многозначительную паузу, подняв узловатый указательный палец, словно скрепляя невидимую печать, — я напишу тебе. И мы втроем сходим в хорошее, тихое кафе. Нужно будет официально отпраздновать твой первый, настоящий шаг в большое кино. Договорились? Глаза Ичики мгновенно расширились. В свете фонарей блеснули хрустальные капли непрошеных, но таких счастливых слез. Вся её напускная взрослость моментально испарилась. Она закивала так энергично, что шпильки в прическе опасно накренились, а несколько коротких прядей выбились на влажный лоб. — Да! Обязательно! С тихим электрическим жужжанием черное тонированное стекло медленно поползло вверх, отсекая их друг от друга. Седан мигнул красными габаритами и плавно влился в бесконечный поток токийского транспорта. Он уносил с собой агентов, а вместе с ними — ту тяжелую, изматывающую тайну, которая так долго отравляла жизнь старшей сестры Накано. Мамору бесшумно приблизился и встал с ней плечом к плечу. Он позволил себе еще одно короткое мгновение просто посмотреть на её профиль — расслабленный, дышащий свободой. Затем его взгляд, словно намагниченный компас, устремился поверх людского моря. Там, вдалеке, прорезая задымленное небо, возвышалось здание. Именно на его крыше их ждал финал этого сумасшедшего, вывернувшего душу наизнанку вечера. — Ну что, актриса, — Мамору прервал затянувшуюся паузу. Он резким, уверенным движением поправил воротник своего фиолетового кимоно, словно поправлял боевой доспех. В его голосе зазвучали прежние, четкие, по-настоящему командирские нотки, прогоняющие остатки сантиментов. — Твой блистательный сольный выход официально завершен. Пора возвращаться к семье. Выдвигаемся. Ичика решительно кивнула. В её глазах вспыхнул новый, упрямый огонек. Не сговариваясь, они одновременно шагнули вперед, врезаясь в плотное, ревущее голосами и музыкой море фестивальной толпы, чтобы завершить то, ради чего всё это началось.