Глава 5.8

Мерный, убаюкивающий гул скоростного лифта вибрировал где-то на границе восприятия, отдаваясь легкой, едва ощутимой дрожью в подошвах обуви. После оглушающего, почти животного рева фестивальной толпы, где запахи жареного теста, пороха от фейерверков и разгоряченных тел смешивались в густой, удушливый коктейль, эта замкнутая капсула казалась абсолютным, стерильным вакуумом. Цифры на глянцевом электронном табло вспыхивали и гасли с неумолимой, гипнотической быстротой. Десятый. Пятнадцатый. Двадцатый. Металлический короб прорезал этажи, унося Мамору и Ичику всё выше, прочь от пульсирующих неоном душных улиц в звенящую тишину пентхауса. Воздух в кабине был нарочито прохладным, пропитанным искусственной свежестью кондиционера с едва уловимой ноткой озона, но Ичике казалось, что кислорода катастрофически не хватает. Ее легкие судорожно сжимались, отказываясь принимать этот безупречно чистый воздух. Она забилась в самый дальний угол кабины, инстинктивно прижимаясь спиной к стене в поиске опоры. Тонкие пальцы до побеления костяшек вцепились в кожаный ремешок сумочки, сминая податливый материал с такой силой, словно это был ее единственный якорь в стремительно уходящем из-под ног мире. Бледность, почти исчезнувшая после пьянящего, адреналинового триумфа на кастинге, вернулась безжалостной волной. Она проступала сквозь безупречный слой легкого вечернего макияжа, превращая живое лицо в застывшую фарфоровую маску. Взгляд старшей сестры, лихорадочный и расфокусированный, безостановочно метался по матовой стальной обивке закрытых дверей, словно она пыталась разглядеть в их холодном блеске грядущий приговор. — Эй, — единственное слово разрезало густое, осязаемое напряжение. Голос Мамору прозвучал низко, бархатисто и обезоруживающе спокойно. Он не пытался перекричать гул механизмов, но его уверенная интонация мгновенно заполнила пространство. Парень стоял напротив, непринужденно прислонившись спиной к прохладной зеркальной стене. Его руки были расслабленно скрещены на груди, а темные глаза неотрывно, с мягкой проницательностью изучали ее сбитое дыхание. — Дыши, — он чуть повел плечом, и этот едва заметный жест словно призывал ее повторить за ним. — Ты выглядишь так, будто этот лифт везет нас прямиком на эшафот, а не на праздник. Ичика вскинула голову. В ее расширенных зрачках плескалась болезненная, разъедающая изнутри тревога. Грудь тяжело вздымалась при каждом неровном, рваном вдохе. — А вдруг... вдруг они не поймут? — её голос дрогнул, сорвавшись на жалкий, надломленный шепот. Заготовленные слова застревали в пересохшем горле. — Я ведь врала им. Столько времени смотрела в глаза и лгала. Я пропускала наши семейные ужины... прикрывалась мнимой усталостью, выдумывала какие-то нелепые дополнительные занятия, пока сама бегала по студиям. — Она судорожно сглотнула, физически ощущая горький привкус собственной вины. — Я заставила их метаться сегодня в этой жуткой, давящей толпе, заставила их так переживать. Мамору, они имеют полное, абсолютное право меня возненавидеть. Парень тихо усмехнулся. В замкнутом пространстве звук получился теплым, лишенным всякой насмешки. Он чуть склонил голову набок, и в этот момент тяжелый фиолетовый шелк его праздничного кимоно издал мягкий, струящийся шорох, на секунду перекрывший монотонное гудение лифта. — Возненавидеть? — Мамору медленно покачал головой. — Ичика, мы с тобой точно говорим об одних и тех же людях? — Он отделился от стены, делая полшага навстречу, словно выстраивая невидимый щит между ней и ее страхами. — Да, возможно, тебе придется это «отрабатывать». Думаю, месяц бесперебойных поставок премиальных эклеров для Ицуки и пара новых, хороших наушников для Мику быстро сгладят все острые углы. Они обязательно тебя простят. Вы — семья. А это значит гораздо больше твоих ошибок. Он позволил своим словам осесть в тишине, давая ей время впитать их смысл. А затем, заметив, как мертвая хватка на ремешке сумочки начала едва заметно слабеть, Мамору решил нанести финальный удар по ее панике. Глаза его лукаво блеснули в свете галогенных ламп. — Главное, — добавил он, растягивая губы в заговорщицкой, чуть ленивой ухмылке, — усердно молись, чтобы Нино не затаила на тебя слишком крепкую обиду. Иначе в твоем завтрашнем утреннем кофе может совершенно случайно оказаться что-нибудь в разы покрепче ее обычного снотворного. Ичика замерла на долю секунды, осмысливая сказанное, а затем из ее груди вырвался тихий, прерывистый смешок. Она торопливо прикрыла рот ладошкой, словно стыдясь этой внезапной реакции, но было поздно — ледяной панцирь страха, сковывавший ее плечи и шею, дал глубокую трещину. Линия плеч расслабленно опустилась вниз, и девушка наконец-то смогла сделать первый за долгое время глубокий, полноценный вдох. Именно в эту секунду абсолютную тишину разорвал мелодичный, кристально чистый звонок, возвестивший о прибытии на верхний этаж. Стальные створки дверей с тихим шипением плавно разъехались в стороны, стирая границу между холодной капсулой лифта и внешним миром. В кабину немедленно ворвался теплый, живой ночной ветер, принесший с собой ароматы нагретого за день токийского бетона, цветущей зелени и далекие, едва различимые отголоски утихающего праздника. Створки лифта бесшумно скользнули в стороны, и крыша высотного здания мгновенно обрушила на них свой безграничный, дышащий ветром простор. Воздух здесь, на головокружительной высоте, разительно отличался от стерильной прохлады кабины: он был густым, напоенным ароматами остывающего после знойного дня бетона, электрического озона и сладковатой, едва уловимой гарью далеких фейерверков. Вдоль абсолютно прозрачного стеклянного парапета, за которым пульсировало и переливалось мириадами неоновых вен ночное небо Токио, выстроился ряд элегантных плетеных кресел. Но их мягкие подушки пустовали. Вся компания — сестры Накано, Такеши, а также неразлучные школьные товарищи Такеда и Маэда — застыла плотной группой в самом центре залитой приглушенным светом площадки. Едва до них донесся мягкий перезвон прибывшего лифта, как по группе прошло едва заметное движение, и они, словно по команде невидимого дирижера, синхронно обернулись к открывшимся дверям. Ичика замерла на металлическом порожке. Носок ее туфли так и не коснулся плитки настила. Пульс, до этого тяжело бившийся где-то в висках, внезапно переместился в горло, перекрывая кислород. В груди разлился липкий, парализующий холод, а пальцы, сжимавшие сумочку, мелко задрожали. Девушка не могла заставить себя сделать спасительный вдох, чувствуя себя так, словно оказалась под прицелом десятка безжалостных прожекторов. Звенящую, натянутую до предела струну тишины разорвала Ёцуба. Знакомая зеленая лента на ее макушке дернулась, словно уловив направление ветра, когда девушка резко сорвалась с места. — Обманщица! — её звонкий, пронзительный голос ударился о стеклянные ограждения и разлетелся по всей крыше. Ичика инстинктивно втянула голову в плечи и крепко зажмурилась. Ее мышцы окаменели в ожидании неизбежного удара: хлестких упреков, холодного презрения, разочарованных взглядов. Но вместо ледяного душа на нее обрушился обжигающий шквал тепла. Ёцуба, не сбавляя скорости, с разбегу врезалась в старшую сестру, едва не сбив ту с ног. Она обвила руками плечи Ичики с такой отчаянной силой, что шелк ее платья жалобно затрещал, а ребра болезненно, но так исцеляюще хрустнули. — Актриса! Настоящая, гениальная актриса! — восторженно затараторила четвертая сестра, утыкаясь горячим носом куда-то в район ключиц Ичики. Её голос дрожал от переполнявших эмоций. — Почему ты молчала?! Мы бы помогали тебе репетировать! Я бы подавала тебе реплики каждый вечер! Ичика судорожно выдохнула и растерянно, будто просыпаясь от долгого кошмара, распахнула глаза. Окружающий мир снова обрел четкость. К ним, мягко ступая по настилу, уже приближались остальные. Мику стояла чуть поодаль; она бережно опиралась тонкими пальцами о холодный металл парапета. На ее лице не было ни тени обиды — лишь мягкая, всепонимающая улыбка, которая говорила больше, чем любые слова поддержки. Нино шла следом. Она крепко, до побеления костяшек, скрестила руки на груди, возводя свою привычную защитную стену. Она изо всех сил хмурила брови, пытаясь сохранить суровое, неприступное выражение лица, но предательская влага в уголках ее глаз и мелко дрожащая нижняя губа выдавали ее с головой. — Мику нам всё рассказала, — фыркнула Нино, подходя вплотную. Ее голос, несмотря на попытку звучать строго, сорвался на хрип. Она неловко, словно сдаваясь, протянула руки и вклинилась в объятия Ёцубы, прижимаясь лбом к плечу Ичики. — Заставлять нас так волноваться... Ты просто невыносима, Ичика. Но знай одно: если ты не получишь Оскар после всего этого фарса, я лично свяжу тебя и заставлю съесть целую кастрюлю моего самого острого карри. — Эй, оставьте и мне место! Я тоже хочу автограф первой! — возмущенно пропыхтела Ицуки, бесцеремонно проталкиваясь сквозь сестер и присоединяясь к этой хаотичной куче-мале. Воздух наполнился обрывками смеха, всхлипываниями и шелестом праздничных нарядов. Девушки сплелись в один большой, неразрывный и пульсирующий теплом клубок. Ичика, окончательно раздавленная этим шквалом безусловной, не требующей никаких оправданий любви, закрыла лицо ладонями. Броня, которую она выстраивала месяцами, рухнула в одно мгновение. По ее щекам покатились крупные, обжигающие слезы — слезы абсолютного, звенящего счастья и того невероятного облегчения, когда неподъемный груз наконец падает с плеч. Мамору, остановившийся у самых дверей лифта, молча наблюдал за этой сценой. По его лицу медленно расползалась мягкая, умиротворенная улыбка. В этот момент вечерний ветер казался не таким уж и прохладным. Семья воссоединилась. Глубокая трещина недомолвок, грозившая разрушить их связь, была залатана без следа. Он позволил себе еще секунду полюбоваться картиной искреннего сестринского примирения, а затем тактично, стараясь не издавать ни звука, сделал несколько шагов в сторону. Оставив сестер наедине с их долгожданным катарсисом, Мамору засунул руки в карманы кимоно и неспешно направился к мужской половине компании, молчаливо курившей у противоположного края крыши. Края крыши были окутаны вязким ночным маревом. Здесь, вдали от земли, воздух казался более разреженным и сухим, но от него всё еще веяло предгрозовым напряжением, оставшимся после бушующего фестиваля. Внизу, бесконечно далеко, город расстилался пульсирующей сетью световых артерий, а здесь, среди бетона и стекла, царил покой, нарушаемый лишь приглушенным гулом ветра, разбивающегося о парапеты. Мамору шагнул в круг света, отбрасываемый низкими фонарями, и его силуэт, облаченный в мягкие складки фиолетового кимоно, на мгновение показался странно инородным среди парней. — Мамору! — Такеда первым прервал тишину. Он картинным, отточенным движением взмахнул расписным веером, и тонкий шелк сухо шелестнул, рассекая воздух. В его глазах читалось нескрываемое торжество, смешанное с привычной иронией. — Можешь не докладывать, все лица и так говорят сами за себя. Мой старик... боги, он уже успел завалить меня сообщениями. Пишет, что эта девчонка — сущий дьявол в юбке: заставила его поседеть на добрый несколько лет, но при этом выдала такую игру, что он готов простить ей любые нервные срывы. Искренне поздравляю, старина. Мамору почувствовал, как напряжение, сковывавшее мышцы спины последние часы, наконец отпускает. Он глубоко, до самой диафрагмы, втянул в себя прохладный ночной воздух, чувствуя, как пульс в висках замедляется, синхронизируясь с ритмом города. — Мы успели, — выдохнул он, и в этом звуке было больше облегчения, чем слов. Он протянул руку, принимая крепкое, почти болезненное рукопожатие Такеды. В этом жесте было нечто большее, чем просто приветствие — признание того, что колоссальное давление, висевшее над ними весь день, наконец рассеялось. — За твое здоровье! — Маэда, всегда казавшийся воплощением неиссякаемой энергии, вскинул к небу жестяную баночку колы. Металл холодно блеснул в свете фонаря. На его лице играла широкая, искренняя улыбка, обнажавшая зубы. — Ицуки-сан сжалилась над нами! Представляешь? Сама предложила, лично купила напитки. В знак благодарности за спасение, так сказать. Хотя... — он хитро прищурился, — она всё еще смотрит на меня так, будто в любую секунду потребует решить сложное уравнение прямо здесь, на крыше. Но, черт возьми, эта кола — лучшее, что я пробовал после сегодняшнего марафона! Чуть поодаль, привалившись плечом к ограждению, стоял Такеши. Звезда футбольной команды, обычно не терпящий конкуренции даже в мелочах, сегодня выглядел на удивление собранным. Он скрестил руки на груди, ткань его футболки натянулась на широких плечах, а губы тронула едва заметная, но редкая для него искренняя ухмылка. — Пока ты носился по набережной, Ари, я тоже не сидел без дела, — он слегка кивнул в сторону парапета, где в аккуратных стопках лежали яркие, праздничные коробки. — Успел сбегать вниз. Шесть наборов бенгальских огней, немного пиротехники... Чтобы дамам не стало скучно, пока они ждут главного шоу. Пускай это будет достойным завершением вечера. Мамору обвел взглядом присутствующих. Такеда, с его вечной светской маской; Маэда, чья простота была самым надежным фундаментом их дружбы; и Такеши, чей скрытый азарт сегодня обернулся поддержкой. В этот момент, под куполом бездонного токийского неба, они перестали быть просто соперниками. Они стали звеньями одной цепи, шестеренками механизма, сработавшего с безупречной точностью в самый критический момент. Внутренние барьеры — школьные разборки, амбиции, старые обиды — растворились в ночном воздухе, став несущественными перед лицом того, что они сегодня совершили. Мамору расправил плечи, чувствуя прилив странной, глубокой гордости. Он посмотрел на них — по очереди, на каждого, — и в его взгляде, обычно сдержанном, теперь читалась неприкрытая, почти осязаемая благодарность. — Спасибо вам. Всем троим, — его голос, низкий и вибрирующий, прозвучал неожиданно серьезно, заглушая далекий шум улиц. Он слегка, почти церемонно склонил голову, отдавая дань уважения их вкладу. — Если бы не каждый из вас, я бы никогда не успел собрать их всех в одном месте. Вы не просто помогли — вы спасли этот вечер. Маэда смущенно хмыкнул, запустив пальцы в волосы и нервно потирая затылок, будто не зная, куда деть избыток энергии. Такеда, гордо вздернув подбородок, лишь важно кивнул, плотно сжав губы. Такеши же, явно не привыкший к столь прямолинейным словам признательности от своего давнего соперника, на секунду растерялся. Он отвел взгляд к горизонту, где в дымке огней тонул мегаполис, небрежно пожал плечами и, стараясь скрыть смущение за маской безразличия, негромко буркнул: — Брось... Это же просто мелочи. Мы просто делали то, что нужно. — Мамору! Резкий, серебристый голос Ёцубы сработал как хлыст, разрезавший плотный мужской разговор. Она вырвалась из общего круга сестер — яркое, стремительное пятно радости — и в несколько прыжков оказалась рядом, буквально впечатываясь в его личное пространство. Её пальцы, горячие и влажные от недавнего возбуждения, с неожиданной для ее хрупкости силой впились в его ладонь, переплетаясь с его пальцами. — Идем! Скорее к краю! — ее глаза, искрящиеся предвкушением, казались в темноте крыши двумя зелеными фонариками. — Сейчас начнется гранд-финал! Она дернула его на себя, и этот импульс был так полон первобытного, почти детского восторга, что Мамору, застигнутый врасплох, едва не оступился. Он позволил ей увлечь себя к краю парапета, где стекло, нагретое за день, еще хранило остатки дневного зноя. Не прошло и секунды, как с левого фланга возникла Мику. Ее приближение было иным — мягким, почти бесшумным, несмотря на едва заметную хромоту, которую она старательно скрывала. Она не просила внимания, она просто забирала его, словно право по рождению. Мику молча, с пугающей прямотой собственничества, взяла его под другой локоть, прижимаясь плечом к плотному фиолетовому шелку кимоно. Мамору физически ощутил, как через тонкую ткань просачивается исходящее от нее тепло, контрастирующее с прохладой ночного ветра. Запах, окружавший его, стал почти осязаемым: тонкая, горьковатая нота дорогого зеленого чая, исходящая от Мику, переплелась с резким, искристым ароматом цитрусового шампуня, которым пахли волосы Ёцубы. Это было головокружительное сочетание, от которого закружилась голова. В нескольких метрах от них разыгрывалась своя драма. Нино, чьи движения всегда напоминали отточенный танец, плавным жестом поправила роскошную заколку в виде бабочки — та блеснула в свете фонарей, как маленькое холодное оружие. Она подошла к Такеши, чье лицо на мгновение приняло выражение человека, сорвавшего джекпот, и обвила руками его локоть. Такеши выпрямился, его плечи развернулись, а в позе проступила такая неуместная горделивость, что казалось, он сейчас взлетит. Мамору вдруг почувствовал себя эпицентром странного, электризующего напряжения. Зажатый между двумя девушками, он ощущал, как его собственная решимость тает, словно воск под пламенем. Энергия Ёцубы, бьющая через край, и тихая, тяжелая магнетическая нежность Мику создавали вокруг него невидимый кокон. Позади, у кромки света, Такеда и Маэда замерли, как зрители в первом ряду театра. Такеда медленно поднял свой расписной веер, прикрывая им нижнюю часть лица, но его глаза — узкие, смеющиеся, пропитанные иронией — впились в Мамору. Этот взгляд, полный нескрываемого, почти издевательского торжества, отчетливо говорил: «Ну что, Мамору, каково это — быть в самом центре цветника?» Маэда же, не скрывая чувств, тихо и протяжно присвистнул, глядя на эту сцену с выражением чистого, неподдельного завистника. Мамору почувствовал, как по шее разливается жар, а кончики ушей предательски запылали, став ярко-розовыми в свете ночных ламп. Его сердце забилось в неровном, сбивчивом ритме, отдаваясь где-то в гортани. Он мог бы сделать шаг назад, мог бы высвободить руку, мог бы разрушить эту хрупкую идиллию, но... не стал. Вместо этого он лишь крепче сжал ладонь Мику, чувствуя, как где-то в вышине, над городом, небо начинает окрашиваться предвестниками первых залпов фестивального салюта. — Ладно, наша миссия выполнена, — едва слышный шепот Такеды прорезал гул ветра, словно сухой треск бамбука. Он выразительно подмигнул Маэде, легонько пихнув того локтем в бок — жест, полный заговорщицкого облегчения. — Пора делать ноги, пока мы не превратились в невольных свидетелей их семейной идиллии. Нам здесь больше делать нечего. Парни, словно призраки, начали бесшумно пятиться к подсвеченным проемам лифта. Их движения были осторожными, почти вороватыми, обувь едва касалась покрытия крыши. — Стойте. Голос Ичики, прозвучавший неожиданно звонко на фоне нарастающего городского шума, заставил их замереть на полушаге. Она отделилась от тесного полукруга сестер, и мягкий шелест ее розового кимоно по искусственному газону показался в наступившей тишине громче, чем любой крик. Девушка двигалась с той завораживающей, почти текучей грацией, которая отличала её от всех остальных, — легко, будто ступая по облакам. Подойдя к парням, она остановилась, выпрямилась и, словно следуя невидимому этикету, глубоко поклонилась. Угол наклона был безупречен — жест уважения, лишенный тени притворства, идущий из самого сердца. — Я не знаю, как вас благодарить, — ее голос, обычно уверенный на сцене, сейчас вибрировал от искренности, становясь мягким, как бархат. — За то, что присмотрели за Мику. За то, что нашли Ицуки и Ёцубу... Вы не уйдете, — в ее словах, несмотря на мягкость, проступила стальная нотка, не допускавшая возражений. Маэда и Такеда, застигнутые врасплох, застыли, словно статуи. Прежде чем они успели подыскать оправдание, Ичика решительно сократила дистанцию. Ее тонкие, прохладные пальцы властно, но по-женски изящно легли на предплечья парней. С неожиданной силой, продиктованной чистым порывом, она потянула их обратно, к самому парапету, бесцеремонно вклинивая в их стройный ряд. Лицо Маэды в ту же секунду налилось густым, почти невыносимым оттенком спелого помидора; он беспомощно дернулся, не зная, куда деть руки. Такеда же, быстро оценив ситуацию, усмехнулся — в его глазах блеснуло довольство хищника, оказавшегося в приятной ловушке. Он позволил первой красавице и подруге школы утянуть себя к остальным, чувствуя, как границы между «своими» и «чужими» окончательно стираются. Мамору, наблюдавший за этой сценой со стороны, не удержался. Угол его губ дрогнул, а затем растянулся в лукавой, победоносной ухмылке. Теперь пришла его очередь наблюдать, как его самоуверенные друзья, привыкшие командовать, капитулируют перед обезоруживающим обаянием сестер Накано. Он видел, как меняются их выражения лиц — от замешательства к робкому счастью — и чувствовал, как внутри него разливается спокойное удовлетворение. В этот самый момент небо над Токио раскололось. Очередной залп, самый мощный и глубокий за весь фестивальный вечер, с грохотом разорвал плотную темноту. Над головами вспыхнули ослепительные, игольчатые каскады золота, превращая полночь в подобие полудня. Девять человек замерли у парапета, сомкнувшись в единую, неразрывную линию. Пять сестер, наконец-то обретшие друг друга после долгих часов тревог, и их молчаливые защитники. Отражения вспышек — огненные росчерки красного, зеленого и пронзительно-белого — плясали в их глазах. Мамору стоял, ощущая по обе стороны от себя тепло: с одной стороны — едва уловимое, мягкое присутствие Мику, с другой — энергичную, почти электрическую ауру Ёцубы. Он смотрел в зенит, где искры угасали, медленно осыпаясь на город дождем светящейся пыли, и внутри него оформилось четкое, кристально ясное понимание: они справились. Священная традиция не была нарушена. Память их матери, вплетенная в этот праздник, обрела новое дыхание, а сами сестры, пройдя через страх и ложь, стали ближе, чем когда-либо. Его взгляд медленно скользнул по линии счастливых, освещенных всполохами салюта лиц. Миссия была завершена с математической точностью. «Хотя...» — Мамору слегка прищурился, вслушиваясь в восторженные, нестройные крики друзей, перекрываемые эхом взрывов над набережной. В его мыслях мелькнула тень ироничной улыбки. «Для абсолютно идеальной картины здесь не хватает только одного вечно недовольного очкарика с вечной тетрадкой под мышкой. Но ничего, Уэсуги... в следующий раз, обещаю, ты от нас точно не отвертишься».