Глава 5.9

Небо над Токио разорвалось финальным, самым грандиозным аккордом, стирая границу между ночью и ослепительным днем. Ударная волна от разорвавшегося где-то в вышине гигантского заряда с силой ударила в грудь, выбив из легких воздух, а гулкий, утробный грохот заставил толстые стекла соседних высоток мелко, жалобно завибрировать. Тьма, еще секунду назад плотно укутывавшая мегаполис, отступила в панике под натиском тысяч золотых, багровых и изумрудных искр. Они распускались исполинскими пульсирующими хризантемами, медленно и величественно осыпаясь на бетонные каньоны города. Воздух на крыше мгновенно стал тяжелым, обжигающе густым. На губах осел горьковато-пепельный привкус, а ноздри заполнил терпкий, почти приторный аромат жженого пороха, смешанный с запахом раскаленного летнего асфальта, нехотя отдающего накопленный за день жар. Здесь, на продуваемой ветрами крыше, царила завороженная, почти сакральная тишина, нарушаемая лишь гулом остывающего неба да приглушенным рокотом далеких магистралей. Все девять человек замерли у парапета, вцепившись пальцами в шершавый, остывающий бетон. Они стояли единым фронтом, обратив лица к бушующему небесному пожару. Вспышки света скользили по их коже, отражаясь в расширенных зрачках, и этот свет, казалось, слой за слоем смывал печать изматывающей усталости, колючей тревоги и хаоса этого бесконечного вечера. Ичика стояла чуть в стороне, у самого края. Она инстинктивно обхватила себя руками за плечи, впиваясь ногтями в ткань, словно пытаясь удержать внутри то хрупкое равновесие, что только начало зарождаться. Тонкая блузка трепетала под порывами высотного ветра, холодя влажную от напряжения кожу. Ичика заставила себя оторвать взгляд от ослепительного купола и скользнула глазами по лицам сестер, выхваченным из полумрака цветными всполохами. Нино. Ее вечно прямая, натянутая как струна спина сейчас обмякла, а губы чуть приоткрылись, ловя каждый вдох — она забыла о своей привычной горделивой броне. Ёцуба, не в силах сдержать бьющую через край энергию, переминалась с пятки на носок; в ее глазах плясали настоящие золотые кометы, и казалось, что она вот-вот оттолкнется и взлетит навстречу этим огням. Ицуки застыла абсолютно неподвижно. Свет выхватывал ее подрагивающие ресницы и взгляд, полный такого чистого, почти детского благоговения, что у Ичики защемило сердце. И Мику... Мику смотрела в небо так, словно читала там что-то глубоко личное. Ее глаза сияли мягким, глубоким светом, а пальцы, наконец-то, перестали нервно теребить край одежды. Они были здесь. Они были вместе. Это осознание запульсировало в висках ровным, успокаивающим ритмом, разгоняя по венам горячую кровь. Затем Ичика повернула голову. Ее взгляд нашел широкую фигуру, неподвижным утесом возвышающуюся чуть позади девичьей шеренги. Мамору. Гладкий фиолетовый шелк его рубашки тихо шелестел на ветру, переливаясь в свете фейерверков. Он стоял, привычно скрестив руки на груди, упираясь тяжелым взглядом не в пылающее небо, а в них. В ее сестер. В нее. Он сканировал их силуэты, словно безмолвный страж, проверяя, все ли в порядке, не нарушено ли их хрупкое спокойствие. На его лице, которое Ичика привыкла видеть либо сурово-сосредоточенным, либо раздраженно-усталым, сейчас не было ни единой морщинки напряжения. Лишь абсолютное, глубокое умиротворение человека, чей долг наконец-то исполнен. Ичика медленно, с наслаждением прикрыла глаза. Звуки города отдалились. Внутри, где-то под ребрами, разлилось густое, согревающее тепло. Оно поднималось к горлу, вытесняя, выжигая дотла липкие, холодные остатки страха перед кастингом и то разъедающее чувство вины, что сдавливало легкие все последние часы. Мышцы спины окончательно расслабились, плечи опустились, сбрасывая невидимый, но невыносимо тяжелый груз. «Спасибо», — мысленно произнесла она, и это слово отозвалось вибрацией где-то в самом центре ее существа, обращаясь к кому-то бесконечно далекому, но незримо присутствующему здесь. — «Спасибо за то, что послал нам этого сутулого, вечно ворчливого, но такого невероятно надежного парня. Наш якорь в этом шторме». Ветер швырнул в лицо едва уловимую горсть теплого пепла. Ичика приоткрыла глаза. Небо над Токио постепенно возвращало себе свой иссиня-черный цвет, жадно впитывая последние угасающие искры золота. Она подняла подбородок выше, подставляя лицо прохладному ночному воздуху, и, едва шевеля пересохшими губами, прошептала так тихо, что звук растворился в ветре прежде, чем достиг чьих-либо ушей: — Мама... — горло предательски сжалось, но она сглотнула подступивший комок, заставляя голос звучать твердо. — Прости, что заставила тебя так сильно волноваться сегодня. Я клянусь... я обещаю, что больше никогда их не подведу. Когда последние россыпи искр, с шипением поглощенные густым мраком, окончательно растворились на фоне иссиня-черного неба, на крышу опустилась внезапная, звенящая пустота. Воздух мгновенно остыл, и ветер, гуляющий между бетонными надстройками, принес с собой отчетливый, царапающий горло вкус остывающего пепла и сизую, клубящуюся дымку. Такеши, чья фигура казалась чуть размытой в этом пороховом полумраке, деловито отряхнул ладони. Шуршание его шагов по гравию разорвало тишину, когда он направился к сваленным в углу картонным коробкам. — Ну что, дамы и господа, — его голос прозвучал с нарочитой, почти театральной бодростью. Нападающий самодовольно ухмыльнулся, и в свете тусклых дежурных ламп блеснули его зубы. Он принялся раздавать девушкам узкие шуршащие упаковки. Внутри тонко звякали металлические стержни бенгальских свечей, обещая тихую, уютную магию. — Это для вас. — Тон Такеши внезапно изменился, наполнившись заговорщицкой значительностью. — А для нас... Он погрузил руки глубоко в недра главной коробки, и звук рвущегося картона заставил всех прислушаться. На свет появилась толстая, увесистая туба ручного фейерверка. Ее глянцевый бок тускло отсвечивал в темноте, словно чешуя дремлющего дракона. — ...настоящий мужской калибр. Правда, — он выдержал драматическую паузу, взвешивая тяжелый снаряд на ладони, — он всего один. Химический состав воздуха на крыше неуловимо изменился за долю секунды. Тяжелое, обволакивающее спокойствие, только что объединявшее всех присутствующих, испарилось без следа. Мамору, Такеда и Маэда, еще мгновение назад стоявшие расслабленно, словно по невидимому сигналу одновременно повернули головы. Их взгляды, острые и цепкие, скрестились на одиноком картонном цилиндре. Тишина, повисшая над бетоном, натянулась до предела, вибрируя, словно гитарная струна перед разрывом. Казалось, гравитационное поле крыши теперь исходило исключительно от этой цветастой тубы. Не хватало лишь сухого шелеста перекати-поля, гонимого ветром по рубероиду, и протяжной, тоскливой мелодии губной гармошки из классического спагетти-вестерна. Такеда, не отрывая примагниченного взгляда от «добычи», медленно свел ладони. Его расписной веер захлопнулся с резким, сухим щелчком, прозвучавшим в ночной тишине как передернутый затвор. Маэда, чья фигура отбрасывала тень, едва заметно прищурился; тихий, угрожающий хруст костяшек его кулаков стал вторым аккордом в этой симфонии внезапного противостояния. Мамору же просто выпрямился. Никаких лишних жестов — лишь неуловимое изменение осанки, но его лицо приобрело то самое пугающее, холодно-хищное выражение, с которым он обычно сканировал слабости противников на поле. — Я, как полузащитник футбольного клуба, должен взять эту ответственность на себя, — густой, рокочущий бас Маэды нарушил тишину. Он сделал медленный, выверенный шаг вперед, всем своим телом транслируя несокрушимую уверенность в собственном праве. — Вздор! — тут же парировал Такеда, картинно и резко выставляя вперед свободную руку, словно отгораживаясь от невежества товарища. Его голос звенел от возмущения. — Подобная мощь требует утонченности, грации и истинного театрального таланта и даже навык вратаря. Вы превратите это в вульгарный взрыв, и только я смогу зажечь его с должным пафосом, превратив искры в искусство! — Вы оба спалите нам брови, — голос Мамору, ровный, ледяной и не терпящий возражений, разрезал их спор, как скальпель. Он плавно, но непреклонно вклинился между ними, загораживая своими широкими плечами обзор. — Отдайте это мне. Это вопрос физиологии. У меня самая лучшая скорость реакции, следовательно, минимальный риск травматизма. — Мамору, не смеши! Ты мяч от пиротехники не отличишь! — лицо Такеды пошло красными пятнами, он возмущенно взмахнул сложенным веером, указывая на грудь Мамору. — Ты же в жизни не поджигал ничего сложнее конфорки газовой плиты! — А ты поджигал, вратарь недоделанный?! — мгновенно огрызнулся Мамору, в секунду теряя всю свою напускную ледяную невозмутимость. Его челюсти сжались, а глаза опасно сузились. Метаморфоза была поразительной. Три взрослых парня, которые еще час назад с мрачной решимостью и холодной эффективностью элитного спецназа вытаскивали этот вечер из пропасти провала, теперь сбились в кучу и яростно сверлили друг друга взглядами. Они стояли грудь в грудь, нависая над Такеши, готовые вцепиться друг другу в глотки из-за одной единственной петарды, забыв обо всем на свете, словно обиженные третьеклассники в песочнице. Сестры, застывшие с тонкими металлическими стержнями в руках, завороженно наблюдали за этой сюрреалистичной сценой. По их рядам прокатилась безмолвная волна переглядываний. Воздух, до этого скованный остаточным напряжением дня, вдруг начал искриться совершенно иной, светлой энергией. Нино, всегда державшая спину неестественно прямо, чья строгая и острая, как бритва, критичность обычно не оставляла парням ни единого шанса, вдруг дрогнула. Уголки ее губ предательски поползли вверх, ломая привычную маску высокомерия. Она торопливо прикрыла рот ладонью, отчаянно пытаясь сохранить лицо, но не выдержала — из ее груди вырвался тихий, совершенно неконтролируемый и искренний смешок. Этот звук стал детонатором. Через секунду звонкий, ничем не сдерживаемый смех Ёцубы взмыл в ночное небо, отражаясь от бетонных стен. Она согнулась пополам, ухватившись за живот. Следом сдалась Ицуки, пряча широкую улыбку за ладонями, затем Мику тихо хихикнула, опуская голову, чтобы волосы скрыли ее раскрасневшееся лицо. Ичика почувствовала, как последние ледяные осколки тревоги окончательно тают в ее груди, уступая место разливающемуся теплу. Эта абсолютно нелепая, ребяческая перепалка их суровых «спасителей» стала тем самым идеальным клапаном, выпустившим наружу все накопившееся давление. Изматывающий, тяжелый день окончательно отступал, смываемый этим чистым, очищающим смехом. Пока на другом конце крыши трое парней с энтузиазмом, достойным шекспировской трагедии, делили картонную тубу, сестры сбились в тесный кружок. Бас Маэды с Мамору и возмущенный баритон Такеды сливались в комичную какофонию, служившую идеальным фоновым шумом для их собственного, гораздо более тихого занятия. Девушки принялись распаковывать бенгальские огни. Тонкий картон коробок шуршал под пальцами, отдавая застарелым запахом типографской краски и сухого клея. Тонкие пальцы Ицуки скользнули в недра упаковки, извлекая пучок тонких металлических стержней. Они тихо звякнули, соприкоснувшись друг с другом. Большинство из них были покрыты привычным, шершавым составом тускло-серого, почти мышиного цвета. Но вдруг взгляд девушки зацепился за аномалию. — Ой, смотрите! — Ицуки удивленно моргнула и, подцепив ногтем, вытянула из общей массы одну-единственную длинную свечу. Свет далеких городских фонарей упал на ее шершавую поверхность, выхватив из полумрака глубокий, насыщенный аметистовый оттенок. Она сияла фиолетовым глянцем, словно случайный драгоценный камень, затесавшийся в горсть речной гальки. Воздух разрезал резкий свист шелка. — Я забираю её! — голос Нино прозвучал с безапелляционной твердостью. Ее рука метнулась вперед с грацией бросающейся кобры, тонкие пальцы с безупречным маникюром легли поверх запястья сестры. В глазах Нино вспыхнул собственнический, почти лихорадочный блеск истинного эстета, увидевшего недостающую деталь своего идеального образа. Она чуть повела плечами, заставляя ткань своей изысканной юкаты плавно перелиться в полумраке. — Это мой любимый цвет. Вы же понимаете, что визуально она создаст идеальный контраст с цветочным узором на моем подоле? Это вопрос стиля, — добавила она, уже пытаясь мягко, но настойчиво вытянуть стержень из пальцев Ицуки. — Эй, подожди, это совершенно нечестно! — возмущенно выдохнула Ёцуба. Она шагнула вперед, сокращая дистанцию, и ее горячая ладонь мгновенно накрыла руки обеих сестер, перехватывая спорный объект. В глазах Ёцубы плясали упрямые искорки, а голос вибрировал от переполняющей ее энергии. — Фиолетовый сейчас имеет совершенно конкретное значение! Это цвет шелкового кимоно Мамору! А раз так, — она гордо вздернула подбородок, — значит, этот артефакт должен достаться той, кто сегодня был его главным тактическим союзником! Той, кто бегал, помогал и координировал! То есть — мне! — Твоя логика строится на ложных предпосылках, Ёцуба, к тому же ты даже не помог ему, — Ицуки нахмурилась, чувствуя, как драгоценная свеча медленно выскальзывает из ее хватки. Она свободной рукой нервно поправила выбившуюся прядь волос, пытаясь призвать сестер к рациональности. — Цветовые ассоциации субъективны. С точки зрения социальной справедливости и теории вероятности, мы обязаны бросить жребий... Но голос разума потонул в возмущенном шепоте. Девушки окончательно сбились в кучу. В воздухе замелькали рукава юкат, послышалось частое дыхание и приглушенное, возмущенное пыхтение. Это была настоящая, пусть и шуточная, потасовка. Три пары рук сплелись в сложный узел, каждая пыталась перетянуть шершавую фиолетовую палочку на себя, стараясь при этом не сломать хрупкое пиротехническое покрытие. Они так увлеклись этой тихой борьбой, что не заметили изменения в пространстве. Внезапно плотная, высокая тень накрыла их кружок, отсекая тусклый свет дежурных ламп. Температура воздуха словно неуловимо изменилась. Позади Нино мелькнуло быстрое, бесшумное движение — словно бросок крупного хищника из засады. Ветер принес легкий, едва уловимый запах мужского одеколона, смешанного с терпким ароматом ночного города. Воздух со свистом рассекла чужая рука. И в следующую долю секунды фиолетовая свеча просто... испарилась из плотного клубка девичьих пальцев. Сестры синхронно замерли, чувствуя лишь пустоту в ладонях. Возмущенно ахнув, они резко обернулись, едва не столкнувшись лбами. Мамору стоял всего в двух шагах от них. Его широкие плечи были расслаблены, а длинные, сильные пальцы с пугающей ловкостью и завораживающим ритмом крутили добытый «артефакт», перекатывая фиолетовую палочку по костяшкам, словно шулер — счастливую монету. На его лице не осталось и следа от недавней суровости. Губы изогнулись в кривой, самодовольной и абсолютно хулиганской ухмылке, обнажающей ровные зубы. В глазах, обычно холодных и непроницаемых, сейчас плясали откровенно мальчишеские, озорные бесы. — Как раз мой цвет, — констатировал он низким, бархатистым голосом, с явным удовольствием наблюдая за вытянутыми лицами девушек. Он медленно подмигнул им, и этот жест был полон такой обезоруживающей наглости, что у сестер перехватило дыхание. — Ари! — вспыхнула Нино. Ее щеки залил густой румянец гнева, напрочь вытеснивший все мысли о стоящем где-то позади Такеши. Она топнула ногой, и деревянная подошва гэта издала резкий, звонкий стук по бетону. — А ну верни немедленно! Это возмутительно! — Это прямое хищение чужого имущества! — возмущенно вскинула руки Ёцуба, подаваясь вперед. — Я требую апелляции! Мамору лишь запрокинул голову и искренне, раскатисто рассмеялся. Этот смех, глубокий и свободный, резонировал в ночном воздухе. Нино попыталась сделать выпад, чтобы выхватить свечу, но парень с невероятной, танцующей легкостью скользнул в сторону. Он увернулся от цепких пальцев Ёцубы, развернулся на пятках и, продолжая играючи крутить фиолетовую добычу в руке, неспешно направился обратно к парням, оставляя позади себя шлейф возмущенных девичьих вздохов. В стороне от эпицентра этого бурлящего, искрящегося хаоса, в густой тени высокой вентиляционной надстройки, прятался небольшой островок спокойствия. Жесткие, чуть скрипучие прутья старых плетеных стульев слегка впивались в спину, но Ичика этого почти не замечала. Прохладный ночной ветер, пропахший остывающим бетоном, озоном и сладковатым ароматом цветочного парфюма, лениво шевелил короткие пряди её волос, холодя нагретую кожу шеи. Ичика сидела, расслабленно откинувшись на спинку, и внешне казалась увлеченной комичной возней у коробок с пиротехникой. На самом же деле, фокус её внимания сместился гораздо ближе. Она неотрывно, с мягкой исследовательской точностью, изучала профиль младшей сестры. Мику сидела рядом, застыв на краешке стула, словно хрупкая фарфоровая статуэтка. Её обычно скрытый за длинной челкой взгляд сейчас был полностью открыт, устремлен вперед и словно примагничен к одной-единственной фигуре. Она смотрела на Мамору. В этом взгляде, в том, как мерцали золотистые блики далеких фонарей в её зрачках, таился целый океан. Глубокая, абсолютно беззащитная нежность, не нуждающаяся в словах, читалась в каждом её ровном вздохе. Мику инстинктивно ловила каждое резкое движение его широких плеч, а уголки её губ едва заметно вздрагивали, неосознанно вторя его редкой, мальчишеской улыбке. — А почему ты не пошла отвоевывать свечу? — голос Ичики прозвучал плавно, почти мурлыкающе, мягко разрезая уютную тишину между ними. Она медленно перевела вес тела, подперев щеку ладонью. Деревянная подошва гэта издала тихий, царапающий звук по рубероиду. — Тебе ведь, насколько я помню, тоже нравится фиолетовый. Плечи Мику инстинктивно дернулись, словно от внезапного удара током. Пойманная врасплох, вырванная из своего транса, она резко оторвала взгляд от парня и уставилась на собственные колени. Тонкие, чуть подрагивающие пальцы мертвой хваткой вцепились в гладкий хлопок её голубой юкаты, сминая ткань в плотные, нервные складки. — Я... я просто не хочу вмешиваться, — её голос прозвучал глухо, почти шепотом, словно она доверяла ночному ветру величайшую тайну. Мику сглотнула подступивший к горлу комок, её грудь тяжело приподнялась. — Знаешь... чтобы эта улыбка на его лице не исчезла. Он сегодня так много пережил. Столько всего... ради нас. Слова сорвались с её губ легко и естественно, продиктованные самим сердцем, прежде чем внутренний барьер контроля успел захлопнуться. В ту же секунду до Мику дошел истинный смысл произнесенного вслух. Ичика физически ощутила, как волна панического жара окатила сестру. Лицо, тонкая шея и даже кончики ушей Мику мгновенно вспыхнули густым, пульсирующим багрянцем. Она судорожно замахала обеими руками перед собой, рассекая прохладный воздух, словно пытаясь физически стереть собственные слова из пространства. — Т-то есть! — её голос предательски дрогнул, взмыв на октаву выше. — Я имела в виду, что у меня просто очень болит нога! Я сильно повредила, когда я осталась одна! Я бы физически не смогла добежать до них, вот и всё! Никаких других причин! Ичика лишь тихо, бархатно хмыкнула, пряча снисходительную улыбку. Последний, недостающий фрагмент ментального пазла встал на свое место с оглушительным щелчком. Перед её мысленным взором внезапно, кристально четко, всплыл образ из недавнего, тревожного прошлого. Темный, узкий переулок. Удушливая пыль фестивальной толпы, оседающая на языке. И две фигуры в полумраке, жмущиеся к кирпичной стене. Ичика вспомнила то отчаянное, судорожное напряжение, с которым пальцы Мику переплетались с пальцами Мамору. Костяшки, побелевшие от силы хвата. То, как они держались друг за друга — не как сопровождающий и потерявшаяся подопечная, а как двое потерпевших кораблекрушение, нашедшие единственную опору в бушующем хаосе. Истинная глубина того, что Мику чувствовала к этому вечно сутулому, хмурому парню с тяжелым взглядом, сейчас предстала перед Ичикой во всей своей пугающей, искренней и абсолютно обнаженной правдивости. «Глупышка, — с щемящей нежностью подумала Ичика, чувствуя, как где-то глубоко под ребрами разливается согревающее тепло. — Тебе больше не нужно прятаться. Только не от меня». Она плавно поднялась с плетеного стула. Движение было текучим, лишенным малейшего мышечного напряжения — чистая грация хищницы, выходящей на ночную охоту. В отличие от тяжелых шагов парней или возмущенного цоканья Нино, шаги Ичики по крыше были абсолютно бесшумными. Искусно огибая траектории спорящих Ицуки и Ёцубы, умело используя глубокие тени от труб, она мягко скользнула Мамору за спину. Он был слишком увлечен своей маленькой победой, слишком расслаблен в этот редкий момент искреннего веселья. Одно выверенное, молниеносное движение из-за его правого плеча — и шершавая фиолетовая свеча просто растворилась в воздухе, покинув длинные пальцы парня и перекочевав в цепкую ладонь Ичики. — Эй! — Мамору резко обернулся, его брови возмущенно сошлись на переносице, когда моторика пальцев зафиксировала пустоту. Но Ичика лишь хитро прищурила глаза и, озорно высунув кончик языка, показала ему спину. Не удостаивая его вербальным ответом, она легкой, танцующей походкой направилась обратно в свой тихий угол. Она остановилась напротив съежившейся на стуле Мику. Выдержав короткую торжественную паузу, Ичика перехватила добытый трофей обеими руками и, чуть склонив голову, с церемонным изяществом протянула шершавую аметистовую палочку сестре. Мику медленно подняла голову. Её глаза, всё ещё блестящие от недавнего смущения, распахнулись в немом потрясении. Зрачки расширились, удивленно скользя по матовой поверхности фиолетового стержня. Ичика не проронила ни звука. Она лишь тепло, с глубоким, всепрощающим пониманием подмигнула. Тонкие пальцы Мику мелко дрогнули. Она осторожно, затаив дыхание, протянула руки. Девушка приняла этот маленький, хрупкий предмет с таким благоговейным трепетом, словно ей доверили величайшую святыню — осязаемый, личный символ Мамору. Пальцы крепко сжались вокруг холодного металла стержня, и Ичика могла почти физически слышать, как в груди сестры, гулко отдаваясь в ребрах, забилось учащенным, счастливым ритмом влюбленное сердце. — Пора зажигать! — голос Такеши, наполненный предвкушением, звонко разорвал прохладный ночной воздух. Резкий, сухой щелчок крышки дорогой бензиновой зажигалки прозвучал как стартовый выстрел. Крошечный язычок пламени выхватил из полумрака хищные черты лица нападающего, отбрасывая на бетон пляшущие золотистые тени, и в воздухе мгновенно разлился тонкий, едкий аромат сгорающего топлива. Ичика, чьи движения всегда отличались кошачьей плавностью, и Нино, гордо выпрямившая спину, одновременно шагнули к Мику. Никаких слов не потребовалось. Их руки — теплые, уверенные, полные молчаливой сестринской поддержки — бережно легли под локти младшей. Мику чуть поморщилась, когда тупая, пульсирующая боль в ноге напомнила о себе при попытке встать, но эта мимолетная слабость тут же растворилась в надежной хватке сестер. С тихим шорохом подошв и шелестом ткани они медленно вывели её в самый центр крыши, где уже собирались остальные, образуя неровный, но неразрывный круг. Снова чиркнул кремень, рассыпав сноп микроскопических искр. Пламя коснулось первого серого стержня. Секундная заминка — и пиротехнический состав недовольно зашипел, вспыхивая ослепительным, яростным белым светом. Огонь начал перепрыгивать от одной палочки к другой, словно живой, прожорливый дух. Воздух наполнился трескучим шепотом и резким, кисловатым запахом сгорающего магния и серы. Трещащие золотые звезды разлетались во все стороны, кусая ночной холод. Мику, затаив дыхание, протянула свою заветную фиолетовую свечу к бушующему золотому пучку в руках Ицуки. Шершавая поверхность вспыхнула не сразу. Но когда огонь все-таки вцепился в неё, стержень взорвался густым, гипнотическим сиреневым сиянием. Оно не было похожим на обычные искры: пульсирующий аметистовый ореол разогнал тени, бросив мягкий, теплый отсвет на лицо Мику. В этом волшебном свечении её щеки казались тронутыми лихорадочным, счастливым румянцем, а в широко распахнутых глазах отражались крошечные фиолетовые галактики. Мамору стоял в нескольких метрах от них, сливаясь с густыми тенями надстроек. Он всегда предпочитал позицию наблюдателя, периметр, откуда можно контролировать угрозы. Но сейчас угроз не было. Перед ним, озаренные хаотичными вспышками десятков бенгальских огней, стояли пять сестер Накано. Они жались друг к другу плечами, обмениваясь смешливыми взглядами, защищая свои хрупкие огоньки от порывов высотного ветра. Их волосы разных оттенков непокорно развевались, сплетаясь в единое полотно. Искренний, чистый смех, перекрывающий шипение пиротехники, резонировал в груди Мамору. Он закрыл глаза и сделал первый за весь этот бесконечный, изматывающий день по-настоящему глубокий вдох. Прохладный ночной воздух заполнил легкие до самых краев. Мамору физически ощутил, как стальные канаты напряжения, стягивавшие его плечи, лопаются один за другим. Спина расслабилась, кулаки разжались. Он сдержал клятву. В памяти непрошеным гостем всплыл тот вечер. Густой, удушливый парк, запах влажной земли, дрожащие плечи Мику и отчаянная, почти звериная потребность защитить её. Защитить их всех. Сейчас, глядя на их сияющие лица, он понимал: они не просто пережили этот день. Они были вместе, не сломленные ни страхом, ни интригами. Память об их матери, которая так легко могла бы стать причиной горьких слез и взаимных упреков, сегодня была почтена светом, единством и искренней радостью. Внезапно сзади, разрушая этот момент сакрального умиротворения, раздался пронзительный, залихватский свист Маэды, от которого заложило уши. — Смотрите и учитесь, дилетанты! — донесся торжествующий крик Такеды. Он всё-таки отвоевал свое право на финальный аккорд. Следом раздалось утробное, нарастающее шипение, переходящее в рев. «Мужской калибр» детонировал. Картонная туба с дрожью выплюнула в иссиня-черное небо слепящий, ревущий столб разноцветного огня. Искры взмывали на десятки метров вверх, омывая крышу багрово-золотым светом и заставляя всех присутствующих зажмуриться от неожиданной мощи и жара. Но всё имеет свой конец. Когда последний сноп искр осыпался пеплом, а гулкое эхо растворилось в шуме ночного Токио, на крышу опустилась бархатная, спокойная тишина. Праздник угас, оставив после себя лишь приятное послевкусие. Компания, двигаясь уже не с былой энергией, а с мягкой, податливой медлительностью, принялась за уборку. Под тихие шутки, ленивые перепалки и дружеские тычки в ребра, они собирали обгоревшие картонные тубы и огарки свечей в шуршащие пластиковые пакеты. Адреналин, поддерживавший их весь вечер, окончательно выветрился. Его место заняла тяжелая, свинцовая усталость, наливающаяся в мышцы и клонящая головы к плечам. В кабину лифта они втиснулись все вместе — сплошная, плотная масса людей. Двери сомкнулись с тихим металлическим лязгом, отрезая их от внешнего мира. В тесном пространстве, под тусклым светом потолочной лампы, воздух мгновенно стал тяжелым. Он пах гарью бенгальских огней, едким порохом, мужским одеколоном, едва уловимыми цветочными духами сестер и солоноватым запахом пота. Кто-то тяжело вздохнул, чье-то плечо врезалось в чужую спину при рывке кабины вниз. Но в этой удушливой, пропахшей дымом тесноте не было ни капли раздражения. Лишь умиротворенное, мерное дыхание девяти человек, ставших за этот вечер чем-то гораздо большим, чем просто случайными союзниками. Стеклянные створки дверей высотки бесшумно разъехались в стороны, выпуская их из душного, пропахшего усталостью и порохом плена. Прохладный ночной воздух Токио обрушился на разгоряченные лица влажной, спасительной вуалью. Он нес в себе горьковатый аромат остывающего асфальта, увядающих парковых деревьев и ту ни с чем не сравнимую свежесть, которая бывает в мегаполисе лишь за пару часов до рассвета. Температура резко упала, заставив девушек зябко поежиться и плотнее запахнуть полы своих юкат. — Еще раз… огромное вам спасибо, ребята! — Ёцуба резко согнулась в глубоком, почти гимнастическом поклоне. Ее голос, обычно звенящий колокольчиком, сейчас звучал хрипло, выдавая перенапряжение голосовых связок. Ичика не стала кланяться. Она лишь поймала взгляд Маэды, а затем Такеды, и ответила им медленным, весомым кивком. В этом простом жесте, в плотно сжатых губах и спокойном зрительном контакте скрывалась бездна невысказанной признательности. Они не просто помогли с фестивалем. Они стали невидимым щитом для её тайны, не позволив хрупкому доверию внутри семьи треснуть по швам. И парни это поняли. — Обращайтесь, дамы! В любое время дня и ночи! — Такеда с театральным щелчком развернул и тут же сложил свой расписной веер, картинно приложив его к груди. Он отсалютовал им, грациозно разворачиваясь на пятках, и, ухватив за локоть громко зевающего, тяжело ступающего Маэду, потащил того в сторону светящейся неоном станции метро. Их силуэты быстро растворились в вязкой темноте улиц. Проводив их взглядом, Ичика перенесла вес на другую ногу и тихо зашипела сквозь стиснутые зубы. Острые иголки боли пронзили икры. Деревянные гэта казались сейчас свинцовыми колодками. — Нино, — Ичика повернулась к сестре, её голос звучал глухо, лишенный привычных игривых интонаций. — Вызови Эбату-сана, пожалуйста. Нам всем пора домой. Мои ноги сейчас просто отделятся от тела и уйдут в отставку. Нино молча кивнула. Она опустила руку в крошечную сумочку, нащупывая холодный корпус телефона, но пальцы так и не успели коснуться экрана. Широкая мужская ладонь уверенно и мягко легла на её талию, сминая шелк юкаты. Воздух вокруг Нино внезапно наполнился запахом дорогого парфюма с нотками кедра и едва уловимым ароматом мятной жвачки. Такеши шагнул к ней вплотную, возвышаясь над девушкой. — Я уже вызвал такси. Мне пора на базу, завтра ранняя тренировка, и тренер спустит с меня шкуру, если я опоздаю, — его горячее дыхание коснулось её уха, заставив по спине пробежать табун мурашек. Он чуть отстранился, заглянув в её расширившиеся глаза, а затем плавно наклонился. К абсолютному, парализующему шоку стоявшей рядом Ёцубы, чья челюсть буквально отвисла, нападающий оставил короткий, но обжигающе уверенный поцелуй на щеке Нино. — Увидимся в школе, — бросил он с легкой, многообещающей полуулыбкой. Хлопнула дверца подъехавшей желтой машины. Взвизгнули шины, красные габаритные огни мигнули и растворились в лабиринте улиц. Такеши исчез, оставив Нино стоять абсолютно неподвижно. Её пальцы все еще сжимали край сумочки, дыхание замерло где-то в горле, а лицо заливал густой, пульсирующий багрянец, который был заметен даже в тусклом свете уличных ламп. Ичика тихо, беззлобно усмехнулась, наблюдая за оцепенением сестры. Но эта мимолетная искра веселья быстро погасла, уступив место тяжелому, пульсирующему чувству долга. Ей нужно было найти еще одного человека. Самого главного. Того, кто своими руками удержал небо, готовое обрушиться им на головы. Того, кто не задавал лишних вопросов, когда её амбиции едва не уничтожили всё, что им было дорого. Ичика чувствовала физическую потребность подойти к нему, посмотреть в глаза и сказать слова, которые рвались из самой глубины души. Она хотела пообещать — не ему, а самой себе, глядя на него, — что отныне зубрежка конспектов станет для неё таким же священным ритуалом, как и заучивание сценариев. Она обвела взглядом пустеющую площадь перед зданием. Он обнаружился всего в дюжине метров от них, на периферии света. Мамору сидел на холодной кованой скамейке, одиноко стоявшей под гудящим уличным фонарем. Его поза была позой человека, из которого вынули стержень. Голова тяжело откинута назад, упираясь затылком в жесткий металл спинки. Ноги широко и безвольно расставлены, а руки тяжелыми плетями покоились на коленях. Праздничное фиолетовое кимоно, которое еще недавно казалось броней, теперь небрежно сбилось набок, обнажая плотную черную ткань простой футболки. Ичика сделала шаг. Деревянная подошва громко цокнула по асфальту, и она инстинктивно перешла на мягкую, скользящую походку, почти не касаясь пятками земли. Она подошла вплотную, открыла рот, чтобы произнести его имя, но слова превратились в сухой ком, застрявший в горле. Он спал. Это была не легкая дремота в ожидании машины. Это был глубокий, свинцовый, непробудный сон, в который проваливается организм, отдавший каждую молекулу энергии, каждую искру адреналина. Грудь Мамору мерно, тяжело вздымалась и опускалась. Глубокая морщинка между темными бровями — вечный спутник его раздражения и концентрации на протяжении всего этого безумного вечера — наконец-то исчезла, полностью разгладившись. Свет уличного фонаря золотил жесткие линии его скул, делая лицо удивительно молодым, лишенным той привычной угрюмой тяжести, которой он отгораживался от мира. Ичика замерла, боясь даже громко дышать. Под ребрами внезапно стало тесно. Горячая, удушающая волна пронзительной нежности поднялась от самого желудка, сдавливая горло. Этот вечно сутулый, колючий, вечно недовольный парень. Как же они ошибались. Он не был досадной помехой или навязанным надзирателем. В ту минуту, когда они нуждались в этом больше всего, он стал их якорем. Их молчаливым, несокрушимым защитником. Ночной ветер мазнул по лицу, принеся с собой ледяной укус. Ичика заметила, как дрогнули ресницы спящего от этого порыва. Она медленно наклонилась. Её пальцы, кончики которых еще саднило от нервного напряжения прошедшего кастинга, невесомо коснулись прохладного фиолетового шелка. Затаив дыхание, Ичика осторожно потянула ткань вверх, поправляя съехавший воротник кимоно и бережно укрывая обнаженную шею парня от холодного дыхания города. От него пахло потом, озоном и жженой бумагой от фейерверков — запах тяжелой, честной работы. Она выпрямилась, не в силах отвести взгляд от его умиротворенного лица. Губы Ичики дрогнули, складываясь в мягкую, лишенную всякого кокетства улыбку. — Спи, Мамору, — едва слышно, одними губами прошептала она, позволяя ветру забрать эти слова. — Ты это заслужил.