Глава 6

Тупая, пульсирующая боль в висках стала первым якорем, вернувшим Мамору в реальность. Она ритмично ударяла изнутри черепа, словно тяжелый маятник, заставляя сознание медленно, с мучительным усилием выныривать из густого, душного мрака. Он лежал на жёстком футоне, и первое, что сфокусировал его затуманенный взгляд, была стерильная, безжалостная белизна потолка пентхауса. Воздух в комнате казался неподвижным, но каждый вдох приносил с собой навязчивый, въедливый аромат — химический цитрус вперемешку с запахом дорогой кожи. Ароматизатор салона премиум-класса. Этот запах осел на его одежде, безошибочно восстанавливая цепочку событий. Память фрагментами вспыхивала под веками: шершавое, остывающее дерево уличной скамейки, врезающееся в лопатки; удаляющиеся красные огни автомобиля, увозящего Ичику и остальных; и тотальная, всепоглощающая пустота. Очевидно, Эбата, бесстрастный и исполнительный личный водитель семьи Накано, подобрал его и доставил домой, когда тело Мамору окончательно сдалось, перейдя в режим абсолютной отключки. С тихим, сдавленным стоном, вырвавшимся сквозь стиснутые зубы, Мамору заставил себя сесть. Он с силой растер лицо ладонями, словно пытаясь стереть остатки липкого сна. Мышцы бедер и икры отозвались тугой, горячей болью — молочная кислота жгла волокна после вчерашнего безумного марафона по набережной. Каждый позвонок скрипел, требуя покоя, но внутри билась пульсом упрямая мысль. Одно незавершенное дело. Обязательство, которое не терпело отлагательств. Спустя пятнадцать минут, позволив ледяным струям воды из-под крана обжечь лицо и смыть остатки слабости, он уже стоял на одном колене у массивной стеклянной двери балкона. Утреннее солнце, беззастенчиво врывающееся сквозь панорамные окна, заливало гостиную слепящим, густым светом, нагревая ворс ковра. На полу, небрежно прислоненный к хромированной ножке дивана, лежал телефон. Из его крошечного динамика изливалась какофония другого конца света: сквозь оглушительный гудок рикш и гвалт уличной толпы где-то в душном Мумбаи, бодрый голос индуса на ломаном, певучем английском препарировал анатомию скрытых дверных механизмов. Мамору почти не моргал. В правой руке он крепко, до побелевших костяшек, сжимал рукоять крестовой отвертки, чувствуя ее ребристую текстуру. В левой покоилась дверная ручка. Тяжелый, обманчиво прохладный кусок матового металла. Вещь, чья массивность физически напоминала о той ощутимой бреши, которую она пробила в его спартанском бюджете на утреннем оптовом рынке. — Значит, сначала фиксирующий штифт... — хрипло, едва слышно пробормотал он. Мамору до крови прикусил внутреннюю сторону щеки, сосредотачиваясь. Он выровнял тяжелую деталь, чувствуя, как напряглось предплечье, и плавно вогнал винт в узкий паз. Металл скользнул по металлу, и механизм издал глубокий, приятный слуху щелчок — звук идеального сцепления. Мамору надавил на раму. Дверь мягко, без единого скрипа, скользнула по направляющим и захлопнулась. Уплотнитель намертво отсек нарастающий гул токийской улицы, погрузив комнату в ватную, звенящую тишину. Идеально. Он тяжело выдохнул, тыльной стороной ладони стирая со лба холодную испарину, и замер. Тишина пентхауса оказалась иллюзией. Из-за плотно закрытых раздвижных дверей, ведущих в основную учебную зону, донеслись звуки, от которых по спине пробежал холодок. Глухие удары падающих предметов, хаотичное шарканье ног по паркету и переплетающиеся голоса, полные паники и азарта. Этот нарастающий хаос за стеной больше всего напоминал отчаянную, но решительную осаду небольшого форта. Резкий, почти болезненный скрежет синего маркера по глянцевой поверхности доски разорвал повисшую в комнате тяжелую тишину. Звук был похож на царапанье ногтей по стеклу. — Промежуточные экзамены уже через несколько дней! Голос Футаро Уэсуги, обычно сухой и методичный, сейчас сорвался на отчаянный, вибрирующий фальцет. Его связки напряглись так, что на худой шее проступили синие жилки. Он тяжело дышал, загоняя в легкие спертый воздух пентхауса, пропитанный запахом книжной пыли, остывшего зеленого чая и сладковатого парфюма. — Вы вчера потратили весь вечер на яблоки в густой карамели и запуск фейерверков! — он взмахнул руками, словно пытаясь физически ухватить ускользающее время. — Пока ваши мозги окончательно, бесповоротно не атрофировались в этом сахарном сиропе! Мамору, чьи пальцы всё ещё хранили холод металла только что установленного дверного замка, бесшумно сдвинул деревянную перегородку. Гладкий брус мягко скользнул по направляющей. Он прислонился ноющим плечом к косяку, скрестил руки на груди и позволил себе стать безмолвным зрителем этой монументальной катастрофы. Воздух в учебной зоне казался на несколько градусов теплее из-за кипящего напряжения. Пространство вокруг огромного дубового стола превратилось в поле проигранной битвы. Поверхность была завалена смятыми листами, рассыпанной стружкой от ластиков и открытыми, но явно игнорируемыми справочниками. Футаро, с всклокоченными, торчащими в разные стороны темными волосами и глубокими, болезненными тенями, залегшими под глазами, выглядел как доведенный до безумия капитан тонущего галеона, чей экипаж давно и открыто поднял бунт. Уэсуги резко развернулся на пятках и коршуном метнулся к Ёцубе. Четвертая сестра даже не вздрогнула от его крика. Она низко склонилась над тетрадью в клеточку; прядь волос упала ей на лицо, а кончик языка был усердно прикушен в углу губ. Тихий, ритмичный шорох её карандаша не имел ничего общего с вычислениями — на бумаге расцветал сложный, заштрихованный флористический узор. Лицо Футаро исказила гримаса абсолютной капитуляции перед этой беспечностью. Его руки рефлекторно скрутили собственную тетрадь с конспектами в тугую, плотную трубку. Размах. Звонкий, сухой шлепок обрушился прямо на макушку Ёцубы, заставив пылинки в луче света испуганно брызнуть в стороны. — Ай! Уэсуги-сан! — взвизгнула она, инстинктивно втянув голову в плечи и обеими руками схватившись за свою фирменную зеленую ленту, словно защищая её от повторного удара. В её больших глазах на секунду мелькнула искренняя обида, но уже в следующее мгновение, осознав, что путь к искусству отрезан, она без малейшего зазрения совести вытянула шею. Её взгляд скользнул в раскрытую тетрадь сидящей рядом Ичики, и рука с карандашом вновь пришла в движение, теперь уже механически, вслепую копируя чужие ряды цифр. Футаро издал звук, средний между стоном и рычанием, и резко перенес вес на другую ногу, поворачиваясь к Нино. От неё исходил тонкий, прохладный аромат жасмина, который служил невидимой броней. В отличие от сестер, она даже не утруждала себя имитацией процесса. Глубоко откинувшись на мягкую спинку стула и закинув ногу на ногу, она была полностью поглощена светящимся прямоугольником смартфона. В тишине комнаты ритмично, словно отсчитывая секунды до взрыва, раздавалось тихое пластиковое постукивание — её идеальный маникюр порхал по экранному стеклу. — Убери это. Сейчас. Же, — прошипел репетитор сквозь стиснутые зубы. В его глазах мелькнула отчаянная решимость. Он сделал резкий, хищный выпад вперед, целясь пальцами в телефон. Но Нино даже не моргнула. Не отрывая скучающего взгляда от экрана, она плавно, с ленивой грацией сытой кобры, качнула корпусом влево. Пальцы Футаро с легким свистом рассекли лишь пустоту, схватив воздух в сантиметре от её запястья. Нино чуть вздернула подбородок и издала короткий, презрительный и убийственно звонкий цокот языком. Этот крошечный звук ударил по Уэсуги больнее любой пощечины, всем своим надменным спокойствием декларируя его абсолютное бессилие. Последним рубежом этой разваливающейся обороны оставалась Ицуки. Внешне она казалась воплощением прилежности: спина прямая, взгляд намертво прикован к учебнику. Но Мамору, наблюдавший из своего укрытия, видел, как её плечи напряжены до каменной твердости. Грифель её карандаша с агрессивным, влажным скрипом вгрызался в бумагу, оставляя вдавленные следы на обратной стороне листа, а брови были так сурово сведены к переносице, что между ними залегла глубокая морщинка. — Ты используешь формулу для нахождения площади круга в задаче по тригонометрии! — голос Футаро сорвался на хрип. Он навис над ней, его дрожащий палец в отчаянии ткнул в самый центр истерзанного ластиком листа. — Это бред! Это физически невозможно! Мышцы на лице Ицуки дрогнули. Осознание ошибки ударило по её гордости, обжигая щеки румянцем, но она мгновенно возвела глухую стену отрицания. — Это... новаторский подход! — огрызнулась она. Её голос дрогнул, но тут же налился звонким металлом. Ицуки резко захлопнула тетрадь, накрыв её обеими ладонями, словно защищая великую государственную тайну. Она вскинула голову, и её синие глаза сверкнули холодным, упрямым огнем, встретившись со взглядом репетитора. — Если вы, при всех ваших хваленых знаниях, не можете объяснить материал доступно, Уэсуги-кун, то хотя бы не стойте над душой! Ваши вздохи сбивают меня с мысли, и вы загораживаете мне свет! Футаро судорожно втянул воздух сквозь плотно сжатые зубы. Его грудная клетка расширилась, а пальцы с такой силой впились в край дубового стола, что костяшки побелели. Он уже открыл рот, готовясь обрушить на непокорных сестер новую, еще более отчаянную тираду, способную сотрясти стеклянные стены пентхауса, но звука не последовало. В эпицентр этой локальной катастрофы, словно грозовой фронт, вторгающийся в душный день, бесшумно вошел Мамору. Его шаги по паркету были мягкими, пружинящими и пугающе тихими, но пространство вокруг него, казалось, уплотнилось. От его высокой фигуры веяло такой монументальной, тяжелой уверенностью, что нарастающая какофония за столом начала захлебываться сама собой. Воздух, секунду назад звенящий от истеричных ноток и раздражения, вдруг стал прохладным и тягучим. Мамору неспешно подошел к столу, его ладонь легла на спинку стула. Дерево издало короткий, приглушенный скрип, когда он отодвинул единственное свободное место, оказавшись точно между Мику и Ичикой. Мику, до этого момента казавшаяся почти невидимой, сгорбившись и спрятавшись за густой завесой своих каштановых волос, дрогнула. Услышав скрип соседнего стула, она инстинктивно выпрямила спину. От ее одежды и кожи повеяло едва уловимым, терпко-сладким ароматом свежезаваренного зеленого чая с нотками обжаренного риса. Она осторожно, словно боясь спугнуть момент, повернула голову. Из-под челки на Мамору взглянули глаза, в которых не было ни следа недавнего напряжения. Ее губы дрогнули, складываясь в робкую, но пронзительно теплую улыбку — безмолвное эхо их вчерашнего вечера, понятное только им двоим. Ичика, сидевшая по левую руку, тоже оживилась. Она чуть склонила голову набок, и в ее глазах, поймавших свет от панорамных окон, вспыхнул озорной, лукавый огонек. Она не произнесла ни слова, но легкий изгиб ее губ и едва заметный наклон плеча были красноречивее любых фраз — это был жест тайного союзничества, признание равного игрока на этом поле хаоса. Мамору, словно не замечая повисшего над столом электрического напряжения, методично достал свой учебник. Плотная обложка с глухим стуком легла на столешницу. Шелест перелистываемых страниц казался неестественно громким. Он неторопливо, с педантичной точностью разложил перед собой ручки, выравнивая их параллельно краю тетради, и лишь затем медленно поднял взгляд. Его глаза безошибочно нашли Нино. Она сидела, превратившись в натянутую струну. Ее идеальный маникюр всё еще крепко, до белизны в фалангах, сжимал тонкий корпус смартфона. Подбородок был вызывающе вздернут, а во взгляде читалась колючая, ледяная готовность к обороне. Нино ждала удара. Она была уверена, что этот «сутулый» сейчас присоединится к Футаро, начнет читать мораль, давить авторитетом или, что еще хуже, бросит какую-нибудь язвительную насмешку. Внутри нее уже закипал ядовитый ответ. Но Мамору даже не изменил позы. — Нино, — его голос прозвучал низко, бархатисто и абсолютно ровно. В этом коротком обращении не было ни капли металла, ни тени упрека или скрытой агрессии. Только спокойная, почти осязаемая, братская забота, которая обволакивала, а не ранила. — Я починил замок балкона, — продолжил он тем же размеренным тоном, глядя ей прямо в глаза. — Можешь проверить, дуть больше не будет. Будь добра, убери телефон. Нам нужно работать. Воздух в легких Нино застрял. Ее пальцы, готовые в любой момент возобновить танец по экрану, замерли в миллиметре от стекла. Глаза против воли расширились, а зрачки метнулись в сторону балконной двери. Там, купаясь в лучах полуденного солнца, ослепительно поблескивала новая, массивная металлическая ручка, безупречно вмонтированная в раму. Под ребрами Нино что-то болезненно сжалось. Два противоположных чувства столкнулись в ней с оглушительной силой. Привычное, жгучее упрямство требовало отмахнуться, фыркнуть и продолжить игнорировать учебу. Но под ним, пробивая броню, разливалась горячая, обезоруживающая благодарность. Он не просто болтал вчера. Он не пытался заработать дешевые очки в ее глазах. Этот парень молча, без единого упрека и показухи, устранил то, из-за чего она ежилась от страха. Ответить сейчас грубостью было бы не просто некрасиво — это было бы жалким, трусливым предательством самой себя. Нино судорожно сглотнула и плотно поджала накрашенные губы. Она опустила ресницы, старательно пряча за ними внезапно вспыхнувшее смятение, от которого щеки предательски потеплели. В абсолютной тишине комнаты раздался сухой, пластиковый щелчок — большой палец вдавил кнопку блокировки. Экран погас. Не издав ни звука, не позволив себе даже привычного презрительного цоканья, она плавным, почти покорным движением опустила руку и спрятала телефон в глубокий карман юбки. Затем ее ладонь легла на обложку тетради и медленно, с легким шорохом, пододвинула ее к себе. Мамору, не сводивший с нее внимательного взгляда, едва заметно, одними уголками губ и коротким движением подбородка, одобрительно кивнул. Футаро, застывший у маркерной доски, выглядел так, словно его ударило током. Он медленно, трясущейся рукой поправил сползшие на переносицу очки, чувствуя, как мир переворачивается с ног на голову. Его зрачки сузились от шока. То, ради чего он рвал голосовые связки, умолял, угрожал и размахивал руками, разбиваясь о глухую стену их безразличия... Мамору решил одной-единственной, тихо произнесенной фразой. Но даже эта хрупкая, локальная победа, вырванная Мамору у хаоса, оказалась бессильна перед неумолимой гравитацией их общей несобранности. Искусственно созданная тишина начала трещать по швам уже через несколько минут, рассыпаясь на мелкие, раздражающие детали. Внимание Ёцубы, подобно мотыльку, вновь заметалось по комнате: её взгляд скользил по узорам обоев, пальцы выбивали рваный, нервный ритм по колену, а дыхание сбивалось от скуки. Ицуки, стиснув челюсти так, что на скулах заиграли желваки, с ожесточенным сопением продолжала вгрызаться в бумагу, фанатично выстраивая громоздкие, лишенные всякой логики математические конструкции; воздух вокруг неё явственно пах стертым графитом и резиновой крошкой от ластика. Мику же, подперев подбородок ладонью, и вовсе перестала делать вид, что читает. Сухие даты исторических сражений расплывались перед её глазами, пока её взгляд, словно примагниченный, то и дело возвращался к четкому, расслабленному профилю Мамору, блуждая по линии его шеи и скул. Футаро наблюдал за этим распадом с нарастающим чувством обреченности. Его худые плечи, до этого напряженно поднятые, вдруг бессильно поникли. С глухим, деревянным стуком, прозвучавшим в комнате как удар судейского молотка, он разжал пальцы. Синий маркер выскользнул из его руки, тяжело ударился о столешницу и откатился к краю. Когда Футаро поднял голову, в его глазах не осталось ни следа прежней вспыльчивости или раздражения. Там застыла холодная, пугающая, почти стеклянная решимость человека, загнанного в угол. — Хватит. Слово сорвалось с его губ тихо, без надрыва, но его акустическая плотность была такова, что от нее физически потянуло ледяным сквозняком. Атмосфера в пентхаусе мгновенно опустилась на несколько градусов. — Раз вы не желаете слушать меня, — голос репетитора звучал сухо, ритмично и безжалостно, словно зачитывая приговор, — значит, выслушаете его. Я звоню вашему отцу. Доложу о вашем текущем, катастрофическом уровне подготовки. В гостиную рухнула абсолютная, звенящая в ушах тишина, способная раздавить своей тяжестью. Даже Ёцуба застыла с полуоткрытым ртом, судорожно втянув в себя воздух и боясь выдохнуть. Угроза апеллировать к Маруо Накано не была просто предупреждением; это был эквивалент поворота ключа в ядерном чемоданчике. Ицуки, чье упрямство и гордость всегда разбивались вдребезги о монолитный, ледяной авторитет приемного отца, побледнела так резко, что ее кожа приобрела оттенок больничного кафеля. Не произнеся ни слова в свою защиту, она опустила взгляд на свои колени. Ее пальцы мелкой, неконтролируемой дрожью заскользили по сумке. Достав холодный, глянцевый прямоугольник смартфона, она, так и не решившись поднять глаза на Уэсуги, протянула аппарат вперед. Футаро принял телефон с мрачным, коротким кивком. Он резко развернулся на пятках, и звук его удаляющихся шагов по паркету гулким эхом отозвался в тишине, пока он не скрылся за матовыми стеклами изолированной кухни. Пока за закрытой дверью набирался номер, Мамору, не меняя расслабленной позы, медленно скользнул взглядом по парализованному столу. На фоне всеобщего оцепенения его внимание мгновенно зацепилось за Ичику. В отличие от сестер, чьи плечи сжались от страха перед грядущим звонком, она сидела с безупречно прямой, почти аристократической осанкой. Тонкий кончик её ручки с тихим, уверенным шелестом бегал по линованной бумаге, методично и четко выписывая сложные английские конструкции. Она не просто делала вид — она была намертво впаяна в процесс познания. — А кто-то сегодня явно бьет рекорды концентрации, — низкий, бархатистый голос Мамору разорвал удушливую тишину комнаты. В его тоне не было насмешки, только мягкая, согревающая усмешка. — Видимо, вчерашний успех на кастинге сработал лучше любого кофеинового энергетика. Мотивация взлетела до самых небес. Шелест ручки оборвался на полуслове. Ичика замерла. Она медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, подняла голову. Ее зрачки расширились, когда она встретилась взглядом с Мамору, и в этом зрительном контакте внезапно вспыхнуло нечто глубокое, интимное — теплое, сокровенное понимание, скрытое от остальных. Он не мог знать, что вчера глубокой ночью, стоя в полумраке и глядя на безмятежность его спящего лица, она дала себе тихую, отчаянную клятву учиться так, как никогда раньше. Ради него. Ради того, чтобы доказать свою ценность. И сейчас, осознав, что он увидел, вычленил ее старания из общего хаоса, Ичика почувствовала, как к горлу подступает горячий ком. Она улыбнулась. Но это была не её дежурная, лукавая маска актрисы, а робкая, обезоруживающе нежная улыбка, расцветшая в одних лишь уголках её глаз. — Ари, — приглушенный, металлический голос Футаро пробился сквозь стеклянную перегородку кухни. — Зайди сюда. На минуту. Интонация Уэсуги была такой тяжелой и мрачной, словно он приглашал Мамору не на разговор, а на опознание тела в морге. Мамору позволил себе глубокий, протяжный вздох, от которого расширилась грудная клетка, и, упершись ладонями в край стола, медленно поднялся. Он обогнул стол, направляясь к кухне. Проходя за спинами застывших в напряжении девушек, Мамору вдруг остановился, повинуясь внезапному, иррациональному, но удивительно теплому внутреннему импульсу. Он плавно опустил широкую правую ладонь на макушку Мику, чувствуя под пальцами прохладный, скользящий шелк ее каштановых волос. Одновременно его левая рука легла на короткие, пышные и теплые пряди Ичики. Это движение было мимолетным, но в его механике таилась невероятная, концентрированная бережность. Так взрослый брат, не находя слов, передает свою поддержку младшим перед шагом в неизвестность. Он чуть сжал пальцы, игриво и едва ощутимо взъерошив им волосы, оставляя на их головах фантомный след своего тепла, и, не оборачиваясь, продолжил свой путь, скрывшись за дверью кухни. Мику и Ичика остались сидеть, превратившись в соляные столпы. Мышцы Мику мгновенно утратили тонус. Ее пальцы слабо разжались, и желтый карандаш с громким, сухим стуком ударился о столешницу, покатившись по дубовой поверхности. Кровь бурным потоком бросилась ей в лицо, заливая щеки, шею и даже кончики ушей густым, пульсирующим, пунцовым жаром. Глаза под скрывающей их челкой расширились до предела, а дыхание сорвалось. Ичика инстинктивно, словно защищая полученный дар, прижала дрожащую ладонь к растрепанной макушке. Под ее ребрами сердце забилось с такой бешеной силой, что ей стало трудно дышать. Внизу живота всё туго скрутилось от сладкого, парализующего оцепенения, лишающего способности связно мыслить. Обе сестры оказались полностью, тотально выведены из строя одним простым, мимолетным прикосновением. На кухне безраздельно властвовал холодный, стерильный полумрак, разительно контрастирующий с залитой солнцем и суетливой жизнью гостиной. Плотные матовые стекла перегородки безжалостно отсекали свет, пропуская лишь размытые, приглушенные серые пятна. Воздух здесь казался на несколько градусов ниже — незаметный глазу климат-контроль поддерживал идеальную температуру для хромированных поверхностей и глянцевых фасадов, источавших едва уловимый, металлический запах озона и дорогого очистителя. Мамору шагнул внутрь и плавно задвинул за собой тяжелую стеклянную створку. Резиновый уплотнитель издал глухой, чавкающий звук, намертво отсекая гвалт девичьих голосов и шорох страниц. Тишина мгновенно сомкнулась вокруг него, густая, давящая на барабанные перепонки. Футаро стоял у панорамного окна, отвернувшись от входа. За толстым стеклом безмолвно раскинулся залитый светом мегаполис, но репетитор не смотрел на город. Его худая фигура, казалось, утратила последние остатки мышечного каркаса. Плечи были свернуты внутрь с такой неестественной, болезненной силой, словно на них только что обрушилась невидимая бетонная плита, пригибая к самому паркету. На кухонном острове, прямо по центру безжалостно-белой мраморной столешницы, лежал телефон Ицуки. Экраном вниз. Черный прямоугольник на холодном, испещренном серыми прожилками камне выглядел как орудие казни, только что выполнившее свою кровавую работу. — Уэсуги? — голос Мамору прозвучал неестественно громко в этой гулкой пустоте. В его тоне проскользнула инстинктивная настороженность хищника, почуявшего опасность. — Что сказал Накано-сан? Несколько секунд ответом служило лишь хриплое, прерывистое дыхание. Затем Футаро медленно, словно ржавый, сломанный механизм, преодолевающий чудовищное сопротивление, обернулся. От его вида у Мамору непроизвольно напряглись мышцы спины. Лицо Уэсуги приобрело цвет застарелого пепла — вся кровь разом отхлынула от щек, оставив лишь пугающую, восковую бледность. На лбу блестела мелкая россыпь холодного пота. За толстыми линзами очков, в которых не отражалось ничего, кроме кухонного полумрака, его глаза казались двумя пустыми, потемневшими провалами. Из них полностью исчезла та лихорадочная, раздражительная искра, которая всегда гнала его вперед. Там остался только липкий, парализующий страх. — Новости плохие, Ари, — голос Футаро больше не был человеческой речью. Это был сухой, безжизненный шелест осенних листьев под подошвой. Он с трудом сглотнул вязкую слюну, и его кадык дернулся на худой шее. Тонкая, дрожащая рука оторвалась от подоконника и неуверенным жестом указала на высокий барный стул, обтянутый черной кожей. — Сядь. Лучше сядь. Но Мамору даже не шелохнулся. Его пальцы медленно сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Его аналитический мозг, натренированный в доли секунды просчитывать тактику оппонента и находить бреши в обороне, уже запустил беспощадную цепную реакцию. Вводные данные кричали сами за себя. Интонация абсолютно сломленного человека. Звонок холодному, прагматичному отцу-миллионеру, который покупает результаты, а не жалкие попытки. И маячащие на горизонте, как черная грозовая туча, промежуточные экзамены, к которым никто в этом пентхаусе, по сути, не был готов. Ему не нужно было садиться. Физиология уже взяла свое: по позвоночнику, от самых лопаток до поясницы, стремительно пополз колючий, пронизывающий холодок. Сердце сделало один тяжелый, болезненный удар о ребра и замерло. Он с пугающей ясностью понял концовку этой фразы еще до того, как пересохшие, побелевшие губы Футаро с мучительным усилием разомкнулись снова. Уэсуги сделал глубокий, судорожный вдох. Его грудная клетка резко расширилась, как у утопающего, которому на секунду позволили вынырнуть из ледяной воды перед тем, как окончательно утащить на дно. И в мертвой тишине кухни он озвучил то, что стало их общим, неотвратимым приговором: — Отец девочек поставил условие. Безоговорочное. Он замолчал на долю секунды. Его челюсти сжались так, что на скулах заходили желваки. — Если на грядущих экзаменах... — Футаро поднял на Мамору взгляд, полный такой обнаженной, отчаянной безысходности, что от него хотелось отвернуться. — Если хотя бы одна из пяти сестер получит неудовлетворительную оценку... Слова падали тяжело, как свинцовые гири. — ...Мы оба уволены. Немедленно. Без единого права на второй шанс.