Глава 6.1

Холодный, стерильный свет светодиодных ламп падал с потолка, вытравливая любые теплые оттенки из просторной кухни пентхауса. Воздух здесь пах озоном и дорогим лимонным полиролем — искусственным, безупречным запахом чужого богатства. Мамору ощущал под подушечками пальцев ледяную, идеально отполированную поверхность мраморной столешницы; этот холод, казалось, пробирался сквозь кожу прямо в кровь. Мерное, низкочастотное гудение встроенного холодильника вибрировало где-то на границе слуха, и в повисшей, удушливой тишине этот механический звук превратился в оглушительный пульс помещения. В голове Мамору безостановочно, словно заевшая пластинка, крутился ровный, возможно лишенный малейших эмоций голос Маруо Накано. *Одно проваленное испытание. Одна плохая оценка.* Слова ложились на плечи невидимым свинцовым грузом. Ультиматум был предельно ясен: малейшая оплошность — и этот роскошный дом закроет перед ними двери навсегда, оставив их наедине с прежней, безрадостной реальностью. Воздух в легких казался спертым. Мамору сглотнул вязкую слюну. — Мы должны сказать им правду. Его голос разорвал натянутую тишину кухни, прозвучав низко, с вибрирующей, тяжелой твердостью. Он перенес вес тела вперед, с силой упираясь обеими руками в промерзший мрамор, и вперил немигающий взгляд в ссутулившегося напротив репетитора. — Они имеют полное право знать, каковы настоящие ставки в этой игре. Плечи Футаро дернулись, словно от удара током, и он резко вскинул голову. Белый свет блеснул на стеклах его очков, скрывая глаза, но Мамору не нужно было видеть зрачки Уэсуги, чтобы ощутить исходящую от него ауру загнанного в угол зверя. Грудь Футаро прерывисто вздымалась. За тонкими линзами плескалась отчаянная, липкая паника человека, стоящего одной ногой над пропастью бездонных семейных долгов. — Ты спятил?! — прошипел Уэсуги. Звук вырвался из его горла вместе с судорожным выдохом, почти переходя на свист. Его дрожащие пальцы метнулись к лицу, нервным жестом поправляя сползающую оправу. — Сказать им? Да Нино только этого и ждет! Узнав, что моя судьба висит на волоске её оценок, она намеренно сдаст пустой бланк! Она пойдет на всё, лишь бы избавиться от нас! Брови Мамору сошлись на переносице, образуя глубокую складку. — Не меряй их исключительно своими страхами, — тон Мамору стал тише, но в нем зазвучала непреклонная сталь. Он слегка наклонил голову, наблюдая за тем, как нервно дергается кадык на шее друга. — Вчера они доказали, что способны действовать как команда. Если мы сядем и объясним всё честно, без уловок... К тому же, не будь слепцом. Ицуки постоянно на связи с отцом. Рано или поздно она сама узнает об этом условии, и тогда их доверие к нам рухнет окончательно. Лучше, если этот удар они примут от нас. — Нет, — отрезал Футаро. Слово упало между ними, как бетонная плита. Его руки, до этого беспокойно теребившие край поношенного пиджака, сжались в кулаки. Мамору видел, как костяшки пальцев Уэсуги побелели от напряжения, а коротко остриженные ногти впились в ладони. — Никаких рисков. Я не позволю... — его голос дрогнул, но тут же налился фанатичной злобой и отчаянием висельника, — я не позволю кучке избалованных, не знающих жизни девчонок пустить под откос всё, ради чего я надрывался. Мы просто заставим их учиться. Любой ценой. Даже если придется тащить их к учебникам силой. Мамору медленно выпрямился, отрывая ладони от стола. Воздух между ними словно наэлектризовался, потяжелев перед грозой. Ореховые глаза Мамору сузились, превратившись в пронзительные сканеры, изучающие каждую напряженную мышцу на бледном лице друга. — Уэсуги... — протянул он, и в этом медленном выдохе скользнула скрытая уязвимость, которую он тут же попытался замуровать за стеной внешнего спокойствия. — Ты что, мне не доверяешь? Ты действительно думаешь, что я не смогу заставить их воспринимать эту учебу всерьез? Футаро замер, перестав дышать. На мгновение его взгляд сфокусировался на Мамору — высоком, широкоплечем, пугающе невозмутимом парне, чьего одного физического присутствия часто хватало, чтобы подавить любой конфликт. Но затем глаза Уэсуги скользнули в сторону, и в этом мимолетном движении Мамору безошибочно прочитал промелькнувшие мысли. Футаро вспомнил табель успеваемости Мамору. Листок бумаги, испещренный красными чернилами и унизительно низкими баллами. В академическом, интеллектуальном мире, где сейчас шла война за выживание, физическая сила не стоила ничего. В этом стерильном мире оценок и тестов Мамору был для блестящего ума Уэсуги не надежным тылом. Он был тяжелым балластом, тянущим на дно. Футаро не проронил ни звука. Его губы сжались в тонкую, упрямую линию. Он молча отвернулся, разрывая зрительный контакт, и, глухо чеканя каждый шаг по идеальному паркету, направился к выходу из кухни. Это вязкое, красноречивое молчание ударило Мамору под дых сильнее, чем мог бы ударить сжатый кулак. Физическая боль вспыхнула где-то под ребрами, обжигая легкие. Старый, глубоко запрятанный, пустивший ядовитые корни комплекс неполноценности из-за собственной глупости вновь поднял голову, заливая гортань вкусом горечи и пепла. Мамору почувствовал, как собственные ногти впились во влажные ладони так сильно, что кожа готова была лопнуть. Челюсти сжались с такой первобытной силой, что в ушах раздался отчетливый, болезненный скрежет зубов, а на скулах нервно задергались желваки. Всё было предельно ясно. В глазах гениального, непогрешимого Уэсуги он так и остался тем самым недалеким футболистом, чьим единственным талантом было пинать мячи. Воздух со свистом вырвался из ноздрей Мамору. Шумно, свирепо выдохнув, он сбросил с себя оцепенение и тяжелым, решительным шагом двинулся следом за удаляющейся спиной друга, погружаясь в полумрак коридора. Возвращение парней в гостиную раскололо безмятежную атмосферу на до и после. Еще секунду назад комната дышала уютом: пахло сладким жасминовым чаем, шелестели глянцевые страницы модных журналов, а мягкий свет торшеров отражался в панорамных окнах. Но стоило тяжелым дубовым дверям распахнуться, как воздух внутри словно мгновенно спрессовался. Пространство налилось свинцовой тяжестью, давящей на барабанные перепонки, как затишье перед разрушительным штормом. Футаро переступил порог первым. Его позвоночник был выпрямлен до неестественной, пугающей жесткости, а плечи казались отлитыми из стали. Лицо репетитора превратилось в непроницаемую, бледную маску абсолютного диктатора — мышцы напряжены, челюсть стиснута так, что на скулах проступили резкие тени. За стеклами очков больше не было привычного раздражения или усталости; там застыл холодный, расчетливый мрак. Мамору шагал следом, двигаясь с тяжелой, глухой грацией загнанного в угол хищника. От его фигуры буквально исходили волны мрачной, с трудом подавляемой ярости. Он дышал тяжело, через нос, и этот едва слышный сиплый звук казался громче любых слов. Его кулаки были сжаты с такой силой, что костяшки побелели, а взгляд, устремленный в пол, таил в себе готовность взорваться в любую секунду. Нино, до этого момента вальяжно утопавшая в бархатных подушках дивана, замерла. Тонкие пальцы, лениво накручивавшие на палец локон цвета розового дерева, остановились на полпути. Её цепкий, хищный взгляд мгновенно просканировал вошедших, безошибочно считывая язык их тел. Она уловила всё: и безжизненную геометрию позы Уэсуги, и осязаемый, вибрирующий гнев, исходящий от Мамору. Сладковатый аромат её дорогих духов вдруг показался в этой напряженной тишине удушливым. — И о чем же вам звонил наш драгоценный отец? — её голос разрезал тишину. Нино чуть подалась вперед, прищурив глаза. Губы изогнулись в вызывающей, колючей усмешке, но за этой бравадой уже скрывалась инстинктивная, пульсирующая тревога. Футаро даже не повернул головы в её сторону. Он проигнорировал реплику так, словно Нино была пустым местом. Его шаги по мягкому персидскому ковру были быстрыми и целеустремленными. Не проронив ни звука, он подошел к массивным двустворчатым дверям. Его бледные пальцы обхватили латунный замок. Щелк. Громкий, резкий металлический звук ударил по нервам каждой из присутствующих. В образовавшемся вакууме гостиной он прозвучал как лязг закрывающейся тюремной решетки. Путь к отступлению был отрезан. Сестры напряглись, словно по команде. Воздух в их легких застрял. Ёцуба, до этого беззаботно болтавшая ногами под столом, резко замерла; ритмичный стук её кроссовок оборвался. Пальцы Мику судорожно впились в ткань её объемного кардигана, сминая синюю пряжу, а Ичика медленно опустила свой сценарий на колени, её дежурная улыбка дала трещину. — С этого момента правила меняются, — голос Футаро лишился всяких человеческих интонаций. Он звучал ровно, металлическо и безжалостно, пробирая до самых костей. Уэсуги подошел к изголовью длинного стола и с силой уперся обеими руками в полированную столешницу, нависая над ними. — До экзаменов осталось критически мало времени. Вчерашний цирк с фестивалем доказал лишь одно: вы абсолютно не способны контролировать себя и не понимаете последствий. — Он выдержал паузу, позволяя каждому слову впитаться в их сознание ядовитым осадком. — Поэтому ваш новый график — 18 часов учебы в сутки. Глухой, болезненный удар заставил всех вздрогнуть. Это Ёцуба, чье сознание просто отказалось обрабатывать астрономическую, убийственную цифру, в полном бессилии уронила голову прямо на твердое дерево столешницы. Вибрация от удара разошлась по столу. Она даже не попыталась поднять лицо, её зеленый бант поник, словно сломанный стебель. Ичика и Мику синхронно округлили глаза; их зрачки расширились от первобытного шока, а губы приоткрылись в немой попытке глотнуть воздуха. — Вы с ума сошли?! — голос Нино сорвался на пронзительный фальцет. Она резко вскочила со стула, ножки которого с мерзким скрипом царапнули паркет. Грудь девушки тяжело вздымалась, а на бледной шее проступили красные пятна возмущения. — Это нарушение базовых прав человека! Ты не имеешь права... — Мне плевать, — ледяным, мертвым тоном отрезал Уэсуги, не моргнув и глазом. В его взгляде не было ни капли сочувствия или сомнения — только голая, отчаянная решимость человека, которому нечего терять. Он выпрямился, и его тень упала на раскиданные по столу тетради. — Если кому-то нужно в уборную — встали и пошли прямо сейчас. Следующая возможность предоставится ровно через три часа. Откройте учебники. Живо. Тишина, рухнувшая на просторную гостиную после ледяного приказа Уэсуги, обрела пугающую, почти осязаемую физическую плотность. Она натянулась до предела, словно перетянутая гитарная струна за долю секунды до того, как лопнуть и до крови хлестнуть по пальцам. Воздух в комнате, казалось, сгустился и искрил от невидимых разрядов статического электричества; каждый вдох давался с трудом, оседая в легких чугунной тяжестью. Единственным звуком оставалось прерывистое, поверхностное дыхание сестер и монотонное гудение дорогой системы кондиционирования. Этот хрупкий, стеклянный вакуум раскололся внезапно. Раздался резкий, режущий по обнаженным нервам скрежет деревянных ножек стула о полированный паркет — звук, похожий на крик раненой птицы. Ицуки порывисто, с вызовом поднялась со своего места. Ткань её одежды тихо шурхнула, когда она выпрямилась, расправив спину. Её обычно ясные синие глаза сейчас потемнели, превратившись в грозовое штормовое море, на дне которого закипал чистый, неразбавленный гнев. Тонкие пальцы девушки мертвой хваткой вцепились в край столешницы, костяшки угрожающе побелели, а напряженные плечи мелко, лихорадочно дрожали от удушающей волны оскорбленной гордости. — Вы переходите все мыслимые границы, Уэсуги-кун, — её голос завибрировал, выдавая предательскую дрожь, с которой она отчаянно боролась. Она высоко вскинула подбородок, глядя на репетитора в упор, стараясь придать своим словам максимальную громкость и хлесткую четкость, чтобы замаскировать пульсирующую в висках тревогу. — Вы стоите здесь и ведете себя так, будто мы — ваши бесправные рабы. Это... это крайнее, невыносимое высокомерие! Мы не позволим так с собой обращаться, кем бы вы себя ни возомнили! Где-то глубоко внутри Футаро с сухим треском лопнула невидимая, истонченная до состояния паутинки струна. Его нервная система, методично уничтожаемая постоянным, липким страхом перед долговой ямой, унизительной нищетой и бесконечной чередой бессонных ночей над учебниками, наконец-то дала критический сбой. Плотина самоконтроля рухнула, выпуская наружу черную, токсичную смесь глухого отчаяния и жгучей обиды. — Высокомерие?! — сорвался на безумный, хриплый крик Уэсуги, и этот звук разорвал его горло наждачной бумагой. Его лицо исказила гримаса неподдельной ярости. Резким, хищным движением он обогнул длинный стол и угрожающе, почти вплотную приблизился к Ицуки, нависая над ней надломленной, но пугающей тенью. Грудь Футаро тяжело вздымалась, за стеклами очков горел лихорадочный, нездоровый огонь. — Я трачу на вас свое время! Свое здоровье, черт возьми! — каждое слово он выплевывал ей в лицо, отбивая ритм сжатым кулаком по воздуху. — Я бьюсь головой о бетонную стену, убивая себя, пытаясь вложить в ваши абсолютно пустые головы хоть каплю чего-то полезного! Но вас... — его голос дрогнул от бессильной злобы, — вас волнует только еда, дешевые развлечения и тонны косметики! Вы — слепые, ленивые и абсолютно безнадежные! Слова, пропитанные ядом ущемленного достоинства, ударили наотмашь, больнее физической пощечины. Ицуки инстинктивно отшатнулась назад, её спина неестественно выгнулась, уклоняясь от этой словесной шрапнели. В её широко распахнутых глазах на секунду мелькнул неподдельный, животный испуг перед этим разъяренным, загнанным в угол парнем, от которого сейчас исходили волны агрессии и запах холодного пота. Однако врожденное, укоренившееся в крови упрямство аристократки и жгучая, уязвленная обида мгновенно подавили страх. Кровь прилила к её щекам. — Не смейте... — начала она, слегка заикаясь от переизбытка адреналина, но тут же взяла себя в руки, и следующая фраза вылетела с ядовитой, режущей резкостью. — Не смейте строить из себя мученика и притворяться, что вам есть до нас хоть какое-то дело! Ицуки сделала шаг вперед, сокращая дистанцию, бросая вызов его ярости своей собственной. — Вы находитесь здесь исключительно ради денег нашего отца! Вы ломаете комедию только ради того, чтобы получить свою жалкую зарплату, а не ради нашего блага! В отличие от Ари-куна, — её губы искривились в горькой, торжествующей усмешке, когда она нанесла этот точный удар, — который чинит наши двери, который защищает нас и заботится о нас просто так! Бескорыстно! Вы же — просто алчный, бессердечный лицемер! Упоминание денег оказалось той самой искрой, что с шипением упала на пропитанный бензином фитиль. Но прямое, уничижительное сравнение с Мамору стало детонатором, который мгновенно разнес в клочья последние, истонченные остатки самоконтроля Уэсуги. Слова Ицуки повисли в сухом, кондиционированном воздухе, словно капли яда. Лицо Футаро, еще секунду назад серое от хронического, изматывающего недосыпа, внезапно пошло безобразными, горящими пятнами. Кровь с оглушительным, нарастающим гулом ударила в виски, закладывая уши. Рациональное мышление отключилось, смытое раскаленной волной. Зрение сузилось до одной пульсирующей точки — лица высокомерной девчонки напротив, застилаясь багровой пеленой неконтролируемой, слепой ярости. Все его бессонные ночи, физическое истощение, унизительный, липкий страх перед долговой ямой — всё это было обесценено одной жестокой фразой, растоптано и брошено ему в лицо. Воздух со свистом, похожим на хрип, вырвался из легких репетитора. Футаро сделал резкий, ломаный, почти звериный шаг вперед, сокращая безопасную дистанцию. Его правая рука взметнулась вверх в инстинктивном порыве — это был не жест возмущения, а замах загнанного в угол человека, готового сокрушить источник своей боли. Ицуки издала сдавленный, жалкий писк, в котором мгновенно растворились остатки её аристократического гонора. Её синие глаза расширились до предела, обнажая белки в кристально чистом ужасе, прежде чем она крепко, до болезненной рези в веках, зажмурилась. Девушка инстинктивно втянула голову в плечи, сжимаясь в комок. Она вскинула перед лицом дрожащие ладони, физически готовясь принять хлесткий, обжигающий удар. Запах её цветочных духов смешался с внезапно проступившим кислым запахом адреналина. Но боли не последовало. Вместо влажного хлопка плоти о плоть тишину гостиной разорвал лишь свист резко рассекаемого воздуха. В ту же долю секунды, когда рука Уэсуги пошла вниз, пространство между ними исказилось. Стремительное, почти смазанное для глаза движение перечеркнуло комнату. Между разъяренным парнем и съежившейся девушкой, словно выросшая из-под земли гранитная скала, возникла фигура. Мамору вклинился в траекторию конфликта с тяжелой, пугающей грацией человека, чьи рефлексы ковались в футбольной поле, а не за школьными партами. Он встал монолитом, полностью перекрывая собой обзор. Его правая ладонь выстрелила вперед и с глухим, плотным стуком — от которого у сестер, замерших за столом, перехватило дыхание — легла прямо на грудь Футаро. Это был не удар, а жесткий, безапелляционный барьер. Под мозолистой ладонью Мамору, сквозь тонкую ткань дешевой рубашки, бешено, как запертая в клетке птица, колотилось сердце отличника. Оно рвалось о ребра в нездоровом, рваном ритме паники и абсолютного истощения. Одновременно с этим левая рука Мамору скользнула в пространство, безошибочно находя в воздухе судорожно сжатые пальцы Ицуки. Он мягко, но непреодолимо уверенно перехватил её тонкое, ледяное от страха запястье. Одним плавным, тягучим движением, используя вес своего тела, он потянул девушку на себя, задвигая её за свою широкую спину в безопасную тень. Ицуки, жадно и прерывисто хватая ртом воздух, обеими руками вцепилась в плотную хлопковую ткань его черной футболки. Её пальцы сжались мертвой хваткой, сминая материал, словно утопающий, нашедший спасательный круг. — Хватит. Голос Мамору разрезал звенящую тишину гостиной. Он не повышал тона, говорил тихо, почти на выдохе, но в этой низкой, вибрирующей частоте скрывалась такая первобытная, негнущаяся сталь, что воздух в комнате словно стал на несколько градусов холоднее. Он смотрел прямо в расширенные, безумные глаза друга из-под полуопущенных век, давя его ярость своим железобетонным спокойствием. — Уэсуги. Остынь, — произнес Мамору, и его пальцы на груди Футаро едва заметно напряглись, фиксируя дистанцию. — Ты переутомился. Твои нервы сожжены, и ты уже абсолютно не соображаешь, что делаешь. Иди домой. Футаро замер, парализованный этой непреодолимой физической и ментальной преградой. Его грудь судорожно, со свистом вздымалась, терлаясь о жесткую ладонь Мамору при каждом вдохе. Пелена бешенства в его глазах начала медленно, болезненно трескаться, уступая место шокирующему осознанию того, что он только что едва не совершил. Занесенная для удара рука дрогнула и безвольно, словно плеть, опустилась вдоль туловища. Воздух за спиной Мамору шевельнулся. Из-за его надежного плеча медленно, словно оттаивая после заморозки, выглянула Ицуки. Её лицо было бледным, как меловая крошка, резко контрастируя с яркими рыжими волосами. Но животный страх уже покинул её черты. На его место встала ледяная, непробиваемая броня смертельно оскорбленной гордости. Когда она заговорила, в её голосе не осталось ни малейшего следа недавней дрожи. Он прозвучал ровно, холодно и окончательно, словно звук падающего ножа гильотины: — Мы больше никогда не будем работать вместе. Убирайтесь. Она резко, как от ожога, разжала пальцы, отпуская скомканную футболку Мамору. Круто развернувшись на пятках, Ицуки, не удостоив их ни единым взглядом, стремительным, почти бегущим шагом пересекла пространство гостиной. Стук её торопливых шагов гулким эхом отбивался от стен. Спустя секунду тяжелая дверь её спальни захлопнулась с таким оглушительным, пушечным грохотом, что в окнах пентхауса жалобно звякнули стекла, оставив после себя лишь звенящую пустоту и запах неминуемого краха. Пушечный грохот дубовой двери прозвучал в застывшем воздухе гостиной как финальный аккорд катастрофы. Вибрация от удара прокатилась по полированному паркету, отдавшись дрожью в подошвах обуви, и этот физический импульс вдребезги разбил удушливое наваждение. Багровая пелена, застилавшая зрение Футаро, лопнула, как мыльный пузырь. Кровь, еще секунду назад ревевшая в ушах бурлящим потоком, резко отхлынула от лица, оставив после себя оглушительный, пронзительный звон и тошнотворное головокружение. Адреналиновый пожар, сжигавший его изнутри, погас в одно мгновение. На его месте разверзлась ледяная, липкая пустота, вытягивающая из легких остатки кислорода. Воздух пентхауса, пахнущий дорогим парфюмом и озоном, вдруг стал казаться разреженным, невыносимо колючим. Футаро судорожно моргнул, прогоняя остатки слепой ярости. Его зрачки, расширенные от стресса, сфокусировались на окружающем пространстве, и реальность обрушилась на него всей своей беспощадной тяжестью. За длинным столом, некогда бывшим местом их неуклюжих попыток наладить контакт, царил немой ужас. Ёцуба, всегда излучавшая неуемную, солнечную энергию, теперь казалась вдвое меньше своего роста. Она сидела, сутулившись и рефлекторно вжав голову в плечи, словно ожидая удара сверху; её зеленый бант жалко поник, а в широко распахнутых глазах, отражая холодный свет люстр, дрожали и преломлялись крупные, невыплаканные слезы. Мику съежилась на своем стуле, создавая между собой и миром физический барьер: она крепко обхватила себя руками, её побелевшие пальцы до хруста впились в синюю пряжу кардигана. Из-под растрепанной челки на репетитора смотрели глаза, полные инстинктивного, животного страха. Но самым страшным индикатором произошедшего была Нино. Её вечная маска надменной уверенности дала трещину. Тонкие губы были слегка приоткрыты в немом шоке, грудь прерывисто вздымалась, а на побледневшем лице не осталось ни следа от привычной дерзости — только откровенная, неприкрытая оторопь перед той первобытной агрессией, свидетелем которой она только что стала. Осознание ударило Футаро под дых сильнее, чем мог бы ударить любой человек. Холодный пот выступил между лопатками, неприятно приклеивая ткань рубашки к коже. Он совершил чудовищную, катастрофическую ошибку. В попытке удержать контроль, в отчаянном, эгоистичном страхе перед собственной нищетой он сорвался на тех, кого должен был направлять. Своими собственными руками, в приступе неконтролируемого безумия, он стер в порошок тот хрупкий, едва заметный фундамент доверия, который они с Мамору выстраивали по крупицам, жертвуя сном и нервами. Ирония ситуации отдавала на языке горьким пеплом: в слепой попытке спасти свою должность и уберечь семью от голода, он своими же криками выписал себе окончательный приговор. Все кончено. Невидимые нити, державшие спину отличника прямой, оборвались. Его плечи, еще мгновение назад напряженные до состояния каменных глыб, бессильно поникли, делая фигуру Футаро жалкой и надломленной. Рука, которую он так угрожающе заносил в слепом гневе, потеряла всякий тонус и безвольной, мертвой плетью опустилась вдоль туловища. Он стоял посреди роскошной гостиной, опустив голову, словно марионетка с обрезанными лесками. Мамору молча стоял рядом, возвышаясь над ним скалой. Сквозь ткань футболки он чувствовал, как бешено колотившееся сердце Уэсуги замедляет свой ритм, сменяясь глухой, аритмичной пульсацией отчаяния. Ореховые глаза Мамору неотрывно следили за тем, как рушится внутренний мир его друга. Еще минуту назад в груди Мамору тлела тяжелая, удушливая обида на высокомерие Футаро, на его нежелание верить в кого-то, кроме себя. Но сейчас, глядя на этого побледневшего, раздавленного собственными демонами парня, Мамору не чувствовал ничего, кроме горького, свинцового сожаления. Гениальный ум не спасал от человеческой слабости; страх сломал Уэсуги так же легко, как ломает любого другого. Воздух в комнате звенел от напряжения, грозя вот-вот взорваться новой волной истерики или упреков. Времени на слова не было — любые фразы сейчас превратились бы в битое стекло. Не проронив ни звука, Мамору плавно, чтобы не спровоцировать новую панику у сестер, убрал свою широкую ладонь с груди Футаро. Он сделал короткий шаг вперед, перенося вес тела, и тяжело, но с успокаивающей твердостью опустил руку на поникшее плечо репетитора. Пальцы Мамору крепко сжались на кости, передавая безмолвный приказ. Осторожно, но непреклонно он развернул оцепеневшего, ничего не видящего перед собой друга спиной к столу. Мерным, тяжелым шагом Мамору повел его прочь из гостиной, уводя подальше от испуганных взглядов. Им нужно было исчезнуть. Прямо сейчас. Уйти до того, как этот горящий, наполовину разрушенный мост рухнет в пропасть окончательно, похоронив под своими обломками их последний, призрачный шанс все исправить.