Глава 6.2

Тесное пространство салона такси казалось герметичной капсулой, наполненной удушливой смесью застарелого, въевшегося в обивку дешевого табака и едкой синтетической сладости лимонного ароматизатора. За залитым дождевыми каплями стеклом смазанными неоновыми полосами растекались огни вечернего Токио — пульсирующей, равнодушной к чужим драмам артерии. Внутри же царила абсолютная, свинцовая тишина, давившая на барабанные перепонки с силой физического груза. Футаро вжался в продавленный правый угол сиденья, словно пытаясь слиться с потрескавшимся дерматином. Его взгляд был расфокусирован, прикован к собственным коленям, где судорожно, в неконтролируемом ритме подрагивали пальцы сплетенных рук. Холодный пот леденил затылок, а дыхание оставалось поверхностным, рваным, будто каждый вдох требовал титанических усилий. Когда машина, издав жалобный скрежет тормозных колодок, замерла у покосившегося фасада старого дома семьи Уэсуги, Мамору, не проронив ни слова, отсчитал купюры и протянул их водителю. Хлопок автомобильной двери разорвал тишину. Здесь, на окраине, ночной воздух осел на коже влажной тяжестью. Он разительно отличался от стерильной прохлады кондиционера — густой, пропитанный испарениями сырого асфальта, горьковатым запахом прелой листвы и тяжелым ароматом жареной рыбы, сочащимся из приоткрытых окон соседских лачуг. Едва их пальцы коснулись ржавого, жалобно скрипнувшего металла калитки, тонкая деревянная дверь дома резко распахнулась. В полосу тусклого желтого света, словно миниатюрный вихрь, вырвалась Райха. — Братик! Ари-сан! — её звонкий голос разрезал мрачную атмосферу двора. Она с разбегу врезалась в ноги Футаро. Он инстинктивно вздрогнул, ощутив хрупкость её плеч сквозь тонкую ткань кофты, и тугой комок вины в его горле стал почти невыносимым. Не заметив оцепенения брата, девочка с лучезарной, чистой улыбкой обернулась к его спутнику. — Вы сегодня так рано! Будете ужинать? У нас остался рис и немного овощей! Мамору шагнул вперед. Жесткая линия его губ дрогнула, смягчившись. Большая ладонь аккуратно, с неожиданной нежностью легла на макушку девочки, растрепав её темные волосы. Райха довольно зажмурилась, словно домашний кот. — Не сегодня, Райха, — его голос звучал низко, бархатисто, скрывая недавнее напряжение. — Твой брат оставил все силы на занятиях. Он очень устал. Мы просто прощаемся. Заливисто рассмеявшись, девочка развернулась и упорхнула обратно в теплое нутро дома. Щелчок закрывшегося замка прозвучал в тишине как выстрел. Оставшись наедине в тусклом, мерцающем свете одинокого уличного фонаря, парни замерли. Плечи Футаро, на мгновение расправленные при сестре, снова безвольно поникли. Он медленно отступил, пока не ощутил лопатками шероховатые, отсыревшие доски забора. Взгляд его скользнул по лужам на асфальте. — Я… — его голос сломался, превратившись в жалкий хрип. Он сглотнул вязкую слюну, заставляя себя продолжить. — Я всё испортил. Да? Мамору не торопился с ответом. Он неспешно вынул руки из карманов потертых джинсов. В неверном свете его лицо казалось высеченным из камня — ни тени жалости, ни капли злорадства. Только холодный, препарирующий взгляд. — Да. — Слово упало между ними, тяжелое, как свинцовая гиря. — Ты перегнул палку. И очень сильно. Футаро болезненно скривился, словно от физического удара. Пальцы правой руки судорожно впились в лоб, закрывая глаза, пытаясь спрятаться от стыда, выжигающего изнутри. — Послушай меня внимательно, Уэсуги, — тон Мамору оставался ровным, в нём отсутствовал ожидаемый яд упрека, уступая место ледяной рассудительности. — Твой мозг — идеальный вычислительный аппарат для математики. Но в людях ты не смыслишь абсолютно ничего. Ты слеп. Ты не можешь просто врываться в чужое пространство, кричать и требовать безусловного подчинения, потрясая учебником как дубинкой. Это не казарма, а они — не твои новобранцы. Мамору сделал короткую паузу, позволяя словам осесть в сознании Футаро. — Тебе нужно завоевать их доверие. Почитай на досуге про социальную инженерию или хотя бы базовую психологию. Люди в разы охотнее делают то, что ты от них требуешь, когда искренне считают, что ты стоишь на их стороне, а не возвышаешься над ними. Футаро медленно отнял руку от лица. Его покрасневшие, воспаленные глаза встретились со взглядом Мамору. — Но то, что ты сделал сегодня… — Мамору сделал один медленный, выверенный шаг вперед. Пространство между ними сократилось, и воздух, казалось, мгновенно остыл на несколько градусов. Мягкость исчезла. В голосе зазвенела обнаженная сталь. — Твоя попытка ударить Ицуки. Это была точка невозврата. Футаро перестал дышать. Он чувствовал, как пульс бешено бьется в висках, отдаваясь гулом в ушах. — Запомни это, — Мамору навис над ним, и в его сузившихся глазах мелькнула подлинная, нескрываемая угроза. — Еще одно подобное движение в её сторону, малейший намек на агрессию, и я лично сброшу тебя с лестницы. Ты меня понял? Кадык Футаро дернулся. Горло пересохло настолько, что он не смог выдавить ни звука, лишь судорожно, почти механически кивнул, чувствуя, как липкий пот струится между лопаток. Секунда абсолютного напряжения лопнула. Мамору плавно отступил назад, возвращая дистанцию, и металл в его голосе растаял, сменившись прежней, почти дружеской мягкостью. — Хорошо. Если почувствуешь, что ситуация на занятиях снова выходит из-под твоего контроля, не доводи до катастрофы. Подай мне знак. Я помогу сгладить углы. И… прекрати трястись из-за увольнения. Я поговорю с Ицуки наедине, когда она остынет. Сделаю так, чтобы этот инцидент не дошел до ушей её отца. Глаза Футаро расширились. Он стоял, парализованный диссонансом происходящего. Человек, которого он еще несколько часов назад пренебрежительно клеймил в своих мыслях как глуповатого футболиста, как бесполезный балласт, сейчас стоял перед ним и с хирургической точностью спасал не только его репутацию, но и столь жизненно важную работу. Щеки Футаро вспыхнули. Стыд за собственное слепое высокомерие разлился по венам едкой, обжигающей кислотой. Мамору уже развернулся, чтобы раствориться в темноте переулка, но на мгновение приостановился, бросив через плечо: — И последнее. Завтра, перед тем как переступить порог их квартиры, зайди в ту маленькую пекарню на первом этаже. Купи шоколадные кексы. Он чуть повернул голову, и на его губах мелькнула едва заметная, многозначительная усмешка. — Это её любимые. Поверь мне на слово, Уэсуги. Сработает лучше любых твоих неуклюжих извинений. Ближе к десяти часам вечера гулкий, непрекращающийся шум токийских улиц сменился стерильной, вакуумной тишиной элитного жилого комплекса. Мамору шагнул в прохладный полумрак пентхауса. Вязкая, давящая тяжесть недавнего разговора с Уэсуги всё ещё оседала на задворках сознания едким осадком. Чтобы выжечь из головы эти мысли, ему потребовалась долгая, изматывающая пробежка. Влажная от пота черная футболка теперь второй кожей облепила широкую спину, неприятно липнув к лопаткам при каждом вздохе. Мышцы ног приятно гудели от скопившейся молочной кислоты, но пульс уже вернулся в свою ледяную, размеренную норму, отбивая ровный такт в висках. Стянув влажные кроссовки, которые глухо, с тяжелым стуком опустились на полированный мрамор прихожей, он бесшумно прошел по густому ворсу ковра в сторону гостиной. И замер на пороге, застигнутый врасплох открывшейся картиной. Ожидаемой бури не было. Огромная комната утопала в мягких вечерних тенях, которые бережно разгонял медовый, согревающий свет высокого напольного торшера, бросающего золотистый ореол на массивный дубовый стол. Воздух здесь изменился: привычный аромат дорогого диффузора сменился густым, бархатистым запахом темного шоколада и сливочной ванили. Футаро оказался на удивление расторопным — он не только последовал совету быстрее, чем можно было ожидать, но и успел вернуться. На краю стола красноречиво покоилась картонная коробка из пекарни. Ицуки и Нино в поле зрения отсутствовали — видимо, уязвленная гордость или остаточная обида всё ещё удерживали их в спальнях. Однако по ту сторону столешницы, склонив головы над раскрытыми тетрадями, сидели Ичика, Мику и Ёцуба. В гостиной царила почти осязаемая, густая тишина. Её нарушал лишь сухой, ритмичный шелест переворачиваемых страниц да тонкий скрип грифелей по бумаге. Девушки были погружены в решение задач с таким непривычным, глубоким усердием, что казались завороженными. Футаро сидел во главе стола. Его спина была неестественно, болезненно прямой, словно стальная арматура, вшитая в позвоночник. Тонкие пальцы с побелевшими костяшками мертвой хваткой сжимали шариковую ручку. Он напоминал сапера, замершего над сложным механизмом: одно неверное слово, один резкий выдох — и хрупкий мир взлетит на воздух. Его взгляд нервно, рывками скользил по макушкам сестер, ожидая подвоха, но он изо всех сил стискивал челюсти, загоняя свою привычную колючую властность глубоко внутрь. Не разрушая этой хрупкой гармонии, Мамору бесшумно отступил в коридор. Быстрые струи прохладного душа окончательно смыли с кожи липкий пот и остатки дневного напряжения, возвращая мыслям кристальную ясность. Облачившись в чистую, свободную домашнюю одежду, мягкий хлопок которой приятно холодил тело, он вернулся в гостиную. Его шаги были легкими и неслышными, как у ступающего по снегу хищника. Он плавно опустился на свое привычное место. Стоило ему сесть, как Ичика, даже не подняв головы от учебника, неуловимым, грациозным движением руки пододвинула к нему свой раскрытый конспект. Тонкий аромат её цветочного парфюма на мгновение перебил запах шоколада. Колпачком своей ручки она мягко, почти интимно, постучала по ряду сложных формул, которые Мамору пропустил из-за отсутствия. Её плечо едва ощутимо, но намеренно коснулось его предплечья. С другой стороны стола, отгородившись от внешнего мира тяжелым историческим фолиантом, сидела Мику. Она старательно делала вид, что полностью поглощена чтением длинного параграфа об эпохе Эдо. Однако её глаза, скрытые за спадающей на лицо челкой, то и дело стреляли поверх книжного переплета. В этих быстрых, робких взглядах, направленных на то, как старшая сестра и Мамору, склонившись друг к другу, беззвучно обмениваются жестами над уравнениями, читалась затаенная, искренняя умиленность. Комната дышала странным, но настоящим покоем. Ровно в 22:00 тяжелая, напоенная запахом графитовой крошки и остывшего фруктового чая тишина гостиной раскололась надвое. Звук оказался резким, похожим на хлесткий удар хлыста — Ёцуба с силой захлопнула толстую общую тетрадь. Плотный картон обложки с глухим стуком впечатался в деревянную столешницу. Девушка откинулась на спинку стула, вытянув руки далеко вперед, и с наслаждением потянулась. Тихий, отчетливый хруст затекших суставов прозвучал в напряженной атмосфере комнаты почти неприлично громко. — Всё! — выдохнула она, и в этом выдохе смешались тотальное физическое изнеможение и искрящаяся детская надежда. — Мой мозг сейчас буквально расплавится и вытечет через уши! Уэсуги-сан, давайте сделаем перерыв! Ну пожалуйста! Футаро мгновенно подобрался. Его плечи напряглись под тонкой тканью рубашки, а челюсти плотно сжались. Внутри него мгновенно вспыхнула привычная, едкая волна раздражения. Время — это самый ценный ресурс, песок, неумолимо утекающий сквозь пальцы, и каждая впустую потраченная минута приближала их к провалу. Он уже набрал в легкие побольше воздуха, ощущая, как грудная клетка расширяется для жесткой, безапелляционной отповеди, как вдруг странное покалывание на затылке заставило его поднять глаза. Его взгляд наткнулся на Мамору. Тот сидел напротив, расслабленно откинувшись назад, но в его глазах не было ни капли расслабленности — только холодный, свинцовый расчет. Мамору не произнес ни звука. Он лишь медленно, выразительно кивнул. Одно плавное движение головы, обладавшее весом бетонной плиты. А затем его губы беззвучно, четко артикулируя каждый слог, сложились во фразу: «Разрешай». Воздух в легких Футаро внезапно показался вязким. Он вспомнил недавний разговор у забора, обжигающий стыд и ледяное обещание расправы, если он снова сорвется. Уэсуги сглотнул, чувствуя горечь собственного уязвленного эго. Медленно выдохнув, он поднял руку и с силой потер переносицу, словно пытаясь физически стереть пульсирующую там головную боль. — Ладно, — его голос прозвучал сухо, с легкой хрипотцой подавленного сопротивления. — Пятнадцать минут. Не больше. И я засекаю время. Лицо Ёцубы мгновенно преобразилось. Усталость слетела с нее, как сброшенная шелуха, уступив место лучезарному, почти слепящему восторгу. Она сорвалась с места с проворностью дикой кошки. Мелькнув мимо стола, она бросилась к массивному книжному шкафу в углу комнаты. Распахнув стеклянные дверцы, она зарылась в недра нижних полок и через секунду с триумфальным возгласом вынырнула обратно. В её руках покоилась слегка потертая, выцветшая по краям картонная коробка, от которой едва уловимо пахло старой типографской краской и пылью. — Настольная игра «Жизнь»! — возвестила она, поднимая коробку над головой, словно выигранный кубок. Её глаза сияли неподдельным азартом. — Мы ни разу в неё нормально не играли! Там по правилам нужны персонажи-парни для полного погружения и создания семей, а у нас в доме их отродясь не было. Мы пытались играть одни, но это так скучно... До сегодняшнего дня! Футаро почувствовал, как по спине пробежал холодок дурного предчувствия. Инстинкт самосохранения взвыл сиреной. — Я не буду в это играть, — слова вырвались раньше, чем он успел их обдумать. Он скрестил руки на груди, возводя между собой и этой цветастой нелепостью непреодолимый барьер, его подбородок упрямо вздернулся. — Это инфантильная, пустая трата... Внезапно свет настольной лампы перекрыла широкая тень. Мамору, не вставая со стула, плавно подался вперед, нависнув над столом. Его лицо оказалось в опасной близости от лица Футаро. Запах чистого хлопка и едва уловимого ментолового шампуня смешался с запахом опасности. — Втирайся. В. Доверие, — прошипел Мамору. Голос был настолько тихим, что не долетел бы до сестер, но для Уэсуги он прозвучал как лязг затвора. В этом шепоте не было просьбы — только ультиматум. Спустя ровно одну минуту великий и непреклонный репетитор Уэсуги, чье лицо сейчас напоминало маску мученика, высеченную из камня, сидел на мягком, пушистом ворсе дорогого персидского ковра. Колени неприятно ныли от непривычной позы, а вокруг него суетились девушки, раскладывая яркое игровое поле. Распределение ролей прошло с оглушительной скоростью и шквалом эмоций. Картонные карточки профессий с шелестом скользили по ковру. Мику, чуть прикусив нижнюю губу и спрятав глаза за густой челкой, неуверенными, но точными движениями вытянула карточку. — Я буду... «IT-специалистом», — тихо произнесла она, и кончики её ушей слегка порозовели. Остальные удивленно переглянулись, но спорить не стали. Ичика, грациозно поправив волосы, с хищной, самодовольной улыбкой изящно подцепила двумя пальцами самую яркую карту. — Ну, тут без вариантов. Роль «Актрисы» достается мне, — промурлыкала она, окидывая парней торжествующим взглядом. Колода профессий стремительно таяла. Когда очередь дошла до Футаро и Мамору, на дне коробки сиротливо ютились лишь самые невостребованные варианты. Уэсуги с отвращением, словно это была дохлая крыса, поднял за уголок кусок картона, на котором красовался улыбающийся мужчина в каске. Мамору молча взял точно такую же вторую карту. За неимением лучших альтернатив, в этот вечер двум самым серьезным людям в комнате предстояло строить свою виртуальную жизнь в роли простых «Электриков». Хлипкий пластиковый механизм рулетки в самом центре цветастого картонного поля издал сухой, трескучий звук, разнесшийся по притихшей гостиной подобно стрекотанию механической цикады. Этот звук, казалось, гипнотизировал всех пятерых, сидящих на густом ворсе персидского ковра. Воздух все еще хранил сладковатый, обволакивающий аромат шоколадных кексов, но атмосфера за столом уже начала неуловимо меняться, натягиваясь, словно гитарная струна. — Мой ход, — голос Мику прозвучал приглушенно. Её тонкие бледные пальцы неуверенно легли на пластиковое колесо, крутанули его и замерли, ожидая результата. Вздохнув, она взяла свою миниатюрную голубую фишку-машинку и отсчитала нужное количество шагов по картонным изгибам нарисованной дороги. — Ой. Фишка с тихим стуком остановилась на ярко-розовой клетке. Напечатанные витиеватым шрифтом буквы гласили: «ЗАГС». Согласно безжалостным правилам этой странной, устаревшей версии игры, на ту же клетку немедленно должна была переместиться фишка первого попавшегося неженатого игрока-парня. Нарисованный маршрут распорядился так, что ближе всех к роковой отметке оказался деревянный человечек Футаро. — Поздравляю, Уэсуги-сан! Вы только что официально женились на Мику! — звонко, с неподдельным восторгом объявила Ёцуба. Её смех рассыпался по комнате яркими искрами, разбивая повисшее было напряжение. Мику мгновенно опустила голову. Густой, почти лихорадочный румянец залил её щеки, стремительно спускаясь на тонкую шею. Она сутулилась, инстинктивно пытаясь спрятать пылающее лицо за спадающими прядями каштановых волос, словно за спасительной завесой. И именно в эту секунду, глядя на то, как нелепая деревянная фишка Уэсуги встала вплотную к голубой машинке Мику на розовом квадратике картона, Мамору ощутил нечто совершенно инородное. Это началось как тупой, тянущий дискомфорт в груди, который за долю секунды превратился в острый, физически ощутимый укол, словно под ребра загнали ледяную иглу. Дыхание внезапно далось с трудом, спазм сковал горло, перекрывая кислород. На языке осел резкий, кисловато-металлический привкус выброшенного в кровь адреналина. Его мозг, обычно работающий с холодной, хирургической точностью, на мгновение дал сбой. Он понимал всю абсурдность ситуации: это куски крашеного пластика на куске картона. Но эмоция, захлестнувшая его, была первобытной, темной и кристально чистой. Это была слепая, иррациональная ревность. Собственнический инстинкт, заставивший его непроизвольно стиснуть челюсти до легкого скрежета зубов. — Кручу! — голос Ичики прозвучал подозрительно бодро. Она изящно, одним движением ухоженного пальца с силой крутанула барабан. Механизм взвыл. Её фишка, подгоняемая легким движением руки, поскакала по клеткам и... с издевательским стуком замерла на той же самой розовой отметке. — Да вы шутите! Двоеженец! — возмущенно ахнула Ёцуба, театрально округлив глаза и тыкая пальцем в сторону Футаро. Лицо репетитора, до этого сохранявшее выражение брезгливого мученичества, начало покрываться пунцовыми пятнами паники. — О-о, Уэсуги-кун... — Ичика чуть подалась вперед, опираясь руками о ковер. Её голос снизился до бархатистого, вибрирующего полушепота. На губах расцвела игривая, но таящая в себе откровенную хищность улыбка, от которой веяло опасностью. — Искренне надеюсь, что ты сможешь достойно обеспечить двух жен на свою скромную зарплату электрика. Уэсуги судорожно, громко сглотнул. Кадык на его горле дернулся, и он инстинктивно отодвинулся назад, словно отползая от края пропасти, тщетно пытаясь вжаться в ножку дивана. Мамору молча протянул руку. Его пальцы легли на пластик рулетки. Он не рассчитывал силу — просто крутанул барабан с такой яростью, что основание игры жалобно скрипнуло. Стрелка бешено завертелась, сливаясь в сплошной размытый круг, прежде чем резко затормозить. Он взял свою фишку и, чеканя каждый шаг по игровому полю, провел её через половину картона. Глухой, короткий стук. Его фишка приземлилась точно на клетку «ЗАГС». — Так-так! — Глаза Ёцубы вспыхнули маниакальным азартом, она хлопнула в ладоши. — Ари-сан тоже попал в ЗАГС! А поскольку Мику и Ичика там уже стоят, по правилам этой дурацкой, сломанной версии игры... он тоже должен жениться! На обеих сразу! Смех умер, не успев родиться. В ту же секунду на гостиную обрушилась звенящая, вакуумная тишина. Звук работающего вдали кондиционера внезапно показался оглушительным. Температура в комнате, казалось, упала на несколько градусов. Мику, которая всё это время сидела неподвижно, ссутулившись под тяжестью смущения, внезапно подняла голову. Движение было резким, ломаным. Её большие глаза, обычно прячущиеся за челкой, сейчас смотрели прямо и открыто. Они встретились с потемневшим взглядом Мамору, и в этом зрительном контакте не было ни капли прежней робости. — Я буду, — произнесла она. Голос был тихим, почти шелестящим, но в нём звенела такая поразительная, пугающая твердость, что по спине Мамору пробежал холодок. Пальцы Мику, лежавшие на коленях, сжались с такой силой, что хрустнули зажатые в них купюры картонных игровых денег, сминаясь в бесполезный комок. Ичика, сидевшая по правую руку, замерла. Игривая улыбка, секунду назад сиявшая на её лице, растаяла, словно воск под открытым пламенем, обнажив холодную, хищную суть. Линии её лица заострились. Взгляд, направленный на сестру, стал тяжелым, пронзительным и колючим, как битое стекло. Она плавно, по-кошачьи, повернула голову. — Он не принадлежит тебе, Мику, — слова Ичики упали в тишину мягко, обволакивающе, но за этой мягкостью скрывался оскал. Это было не игровое замечание. Это было предупреждение. Прямая угроза, обозначившая границы территории. — Я сказала первой, — упрямо, не дрогнув ни единым мускулом, парировала Мику. Она даже не моргнула, встречая давящий взгляд старшей сестры. Воздух между ними, казалось, сгустился до состояния киселя; он искрил от невидимого статического электричества, готовый взорваться от малейшей искры. Мамору перестал дышать. Сердце, пропустив удар, тяжело ухнуло куда-то в желудок, оставив в груди сосущую пустоту. А затем в животе скрутился тугой узел, распавшийся тем самым роем беспокойных, трепещущих бабочек — физиологической реакцией, которую он всегда считал лишь дешевым литературным штампом из любовных романов. До него внезапно, с ослепляющей ясностью дошло. Они спорили не из-за правил дурацкой картонки. И уж точно не из-за съежившегося в углу Футаро. Они бросали друг другу вызов из-за него. Сознание мгновенно подкинуло образы, выжигая их на внутренней стороне век. Темный, продуваемый ночной ветер переулка. Пробирающий до костей холод, контрастирующий с обжигающим, прерывистым дыханием Ичики у самых его губ. Тонкий аромат её дорогих духов, скользящие по ткани футболки пальцы от которого кружилась голова. А затем картинка сменилась. Тяжесть расслабленного тела Мику на его спине. Её мягкие, теплые руки, так доверчиво и крепко обвивающие его шею. Успокаивающий, чистый запах зеленого чая и весенней свежести, исходящий от её волос. Мамору медленно перевел взгляд на Мику. На её пылающие румянцем щеки, на чуть приоткрытые, влажные губы, на упрямый излом бровей и этот новый, обжигающе-решительный огонь в глазах, направленный сейчас прямо на него. В груди снова болезненно кольнуло, но в этот раз от совершенно иного чувства. Он поймал себя на оглушительной, выбивающей почву из-под ног мысли о том, насколько же она в это мгновение невероятно, разрушительно красива. Душная, наэлектризованная пауза, в которой, казалось, завязли даже пылинки, кружащиеся в свете торшера, лопнула с оглушительным треском. — Так, всё! Дурдом! — Голос Футаро сорвался, прозвучав резче и громче, чем он рассчитывал. Это был крик утопающего, отчаянно хватающегося за спасательный круг привычной рутины. Он вскочил на ноги с такой поспешностью, что едва не опрокинул край игрового поля. Его затекшие колени издали тихий хруст, а дыхание сбилось, став коротким и рваным. Кровь прилила к лицу Уэсуги густой, обжигающей волной — от острых скул до кончиков ушей кожа пылала пунцовым оттенком. В его сузившихся глазах плескалась откровенная паника, которую он изо всех сил пытался замаскировать под праведное возмущение. Столкнувшись с эмоциями, не поддающимися логике математических формул, Футаро выбрал единственную доступную ему тактику — глухую, агрессивную оборону. — Игры закончились! — Он резко рубанул рукой воздух, словно отсекая невидимые нити напряжения, опутавшие гостиную. — Пятнадцать минут прошли! Живо за учебники! Хрупкая, почти осязаемая атмосфера, сгустившаяся вокруг Мамору, разлетелась на тысячи колючих осколков. Наваждение рассеялось. Запах зеленого чая и дорогих духов внезапно перебился банальным запахом остывшего картона и старой типографской краски. Мамору тяжело моргнул, чувствуя, как прохладный воздух кондиционера снова остужает разгоряченную кожу шеи. Он слегка тряхнул головой, прогоняя фантомы воспоминаний, и физически ощутил, как пульс, минуту назад колотившийся у самого горла, замедляет ритм, возвращаясь в свою свинцовую, ледяную норму. Сестры замерли. Мику инстинктивно вжала голову в плечи, прячась за челкой, а губы Ичики скривились в откровенно недовольной, разочарованной гримасе. Но прежде чем хотя бы одна из них успела набрать в легкие воздух для язвительной тирады, пространство гостиной содрогнулось. Массивные створки двойных дверей распахнулись с такой яростью, что с глухим стуком отлетели к настенным ограничителям. Звук удара раскатился по огромной комнате, заставив всех вздрогнуть. На пороге, в ореоле мягкого коридорного света, застыла Нино. Воздух вокруг неё едва заметно дрожал от остаточного тепла, принося в гостиную густой, обволакивающий аромат лавандового мыла и влажной махровой ткани. На ней была свободная пижама из темного струящегося шелка, переливающаяся в свете ламп, а влажные после душа волосы были туго стянуты в тюрбан из белого полотенца. Её взгляд, изначально затуманенный горячей водой и подступающим сном, скользнул по комнате. Но стоило ей сфокусироваться на нелепо возвышающейся фигуре Футаро, как остатки сонливости слетели с неё, будто смытые ледяной водой. Зрачки Нино мгновенно сузились, превратившись в две колючие точки. Линии её красивого лица заострились, а в глазах вспыхнуло кристально чистое, первобытное бешенство — холодное, не оставляющее шансов на компромисс. — Какого черта ты еще здесь?! — прошипела она. Её голос не сорвался на визг, но эта ядовитая, вибрирующая на низких частотах ненависть пробирала до костей сильнее любого крика. Тонкие пальцы Нино сжались в кулаки с такой силой, что костяшки мгновенно побелели, а аккуратные ногти до боли впились в ладони. Она сделала решительный шаг вперед, безжалостно сминая босыми ногами пушистый ворс ковра, и целенаправленно двинулась к репетитору. От неё исходила непреклонная аура разъяренной старшей сестры, готовой уничтожить любого, кто посмеет посягнуть на её семью. — Я думала, ты убрался в свою берлогу сразу после того, как довел Ицуки! — Она наступала, чеканя каждое слово, словно вбивая гвозди в крышку гроба. Расстояние между ней и инстинктивно попятившимся Футаро стремительно сокращалось. — Пошел вон из нашего дома. Сейчас же! Мамору медленно втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Внутренняя пружина, только-только начавшая расслабляться, снова сжалась до предела, готовая сорваться в любой момент. Легкомысленные, щекочущие бабочки в животе мгновенно растворились, раздавленные бетонной плитой вернувшейся суровой реальности. Он плавно, перенося вес на напрягшиеся мышцы бедер, поднялся с ковра. Его взгляд стал цепким и холодным, оценивая траекторию движения Нино и степень её ярости. Ночь, которая несколько минут назад казалась полной странных, пугающих, но манящих перспектив, обещала стать исключительно долгой и изматывающей.