Глава 6.3

Резкий, дребезжащий звук чужого возмущения безжалостно вспорол тягучую, пропитанную ароматом остывающего зеленого чая атмосферу гостиной. Крик, донесшийся из полумрака прихожей, вибрировал на высоких частотах, царапая барабанные перепонки и отскакивая от стен. Ичика, сидевшая по-турецки на ворсистом ковре, замерла. Тонкая морщинка пролегла между её бровей. Она медленно выдохнула через нос, массируя подушечками пальцев пульсирующие виски. Её натренированный годами сестринский слух безошибочно вычленил в этой какофонии звенящие, полные ярости нотки Нино. Судя по глухому стуку и угрожающему треску, раздавшемуся секундой позже, словесные аргументы исчерпали себя, уступив место активной физической расправе. — Кажется, началось, — едва слышно выдохнула старшая сестра. Уголки её губ дрогнули в подобии усталой, многопонимающей усмешки. Она скользнула взглядом по Мамору. Юноша, чье лицо уже омрачила тяжелая тень грядущей головной боли, с тихим кряхтением отрывался от пола, опираясь ладонями о колени. Не обменявшись ни единым словом — им хватало лишь одного обреченного переглядывания, — они покинули комнату. Щелчок закрывшейся двери отрезал их от гостиной, оставив Ёцубу и Мику наедине с глянцевым, пестрящим красками полем настольной «Жизни». В комнате мгновенно сгустилась ватная, почти осязаемая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем настенных часов да шелестом одежды. Мику продолжала сидеть на коленях, неподвижная, словно фарфоровая статуэтка. Её взгляд, скрытый за тяжелой челкой, был намертво прикован к расчерченному картону. Прямо по центру, в обрамлении пестрых рисунков, кричала неоном розовая клетка с надписью «ЗАГС». На этом крошечном клочке картонного счастья теснились три фигурки из дешевого пластика. Её собственная, прохладно-голубая. Фиолетовая фишка Мамору... и желтая, словно предупреждающий знак, фишка Ичики. Мику прикусила нижнюю губу так сильно, что на языке расцвел солоноватый привкус. Под ребрами, там, где сердце отбивало рваный ритм, всё еще ворочалось колючее, щекочущее чувство. Это было эхо их недавней с Ичикой дуэли — короткого, но обжигающего пересечения взглядов, в котором сквозило напряжение натянутой струны. Воздух в комнате казался густым и теплым. Осторожно, словно боясь разбить хрупкую тишину, Мику повела плечами. Она бросила вороватый, быстрый взгляд на закрытую дверь, затем на Ёцубу, которая с головой ушла в сортировку игровых купюр. Рука Мику скользнула вперед. Кончики чуть подрагивающих пальцев ощутили гладкую, ребристую поверхность желтого пластика. Одно неуловимое, почти призрачное движение кисти — и фигурка старшей сестры беззвучно оторвалась от розового картона, перекочевав на соседнюю, уныло-пустую клетку. Теперь в розовом квадрате царила идеальная гармония. Только двое. Голубой и фиолетовый. Плечом к плечу, отбрасывая крошечные совместные тени в желтоватом свете люстры. В груди Мику разлилось нечто горячее, щемящее и сладкое. Она не смогла удержать это внутри. Мышцы лица расслабились, и на губах расцвела мягкая, обнажающая её скрытую уязвимость, по-детски искренняя улыбка. — Ага! Попалась! Звонкий, торжествующий шепот разорвал тишину подобно петарде. Мику дернулась всем телом, словно через её позвоночник пропустили электрический разряд. Пальцы судорожно сжались, и пачка игровых денег веером разлетелась по ковру, шелестя, как сухие листья. Четвертая сестра уже нависала над игровым полем. Её тень накрыла розовую клетку, а в широко распахнутых глазах плясали озорные, триумфальные искры хищника, загнавшего добычу в угол. — Ты подвинула Ичику! — выдохнула Ёцуба, подаваясь вперед. — Мику, да ты никак втюрилась?! Слово повисло в воздухе, тяжелое и липкое. Кровь с оглушительным шумом бросилась Мику в голову. Её щеки, шея и даже кончики спрятанных под наушниками ушей вспыхнули густым, обжигающим пунцовым жаром. Воздух в легких внезапно закончился. Она в слепой панике замахала руками перед собой, едва не снеся с доски остатки фишек. — Н-нет! — её голос сорвался на жалкий, сдавленный писк. — Ёцуба, ты всё совершенно не так поняла! Слова вылетали изо рта быстрее, чем парализованный страхом мозг успевал их фильтровать. В висках стучало: «Оправдайся. Придумай что-нибудь. Прямо сейчас!» — Т-там просто было слишком тесно! — заикаясь, выпалила она, чувствуя, как по спине между лопаток скользит холодная капля пота. — Фигурки падали! Теряли равновесие! И вообще... Ари-кун просто... ну... Взгляд Мику лихорадочно заметался по комнате, отчаянно цепляясь за розетки, торшер и провода. — Ну, он очень способный электрик! — выпалила она, крепко зажмурившись. — Понимаешь? Для семейной жизни в игре это... это критически важно! Темнота под опущенными веками не принесла ни малейшего облегчения. Мику мысленно застонала, готовая провалиться сквозь ворс ковра прямо в бетонное перекрытие этажом ниже. Какой электрик? Какая, к черту, семейная жизнь в куске картона? Это был абсолютный, зияющий своей кристальной нелогичностью бред. Однако сокрушительный удар насмешки, который должен был уничтожить её на месте, так и не последовал. Ёцуба, чья пугающая наивность порой делала полный оборот и превращалась в альтернативную гениальность, внезапно замерла. Шуршание одежды прекратилось. Мику с опаской приоткрыла один глаз. Лицо сестры утратило хитрое выражение, сменившись маской глубочайшего мыслительного процесса. — Хм... А ведь правда! — Ёцуба звонко хлопнула в ладоши, отчего Мику снова вздрогнула. — Он же изменял пароль от Wi-Fi! И сегодня утром, точно, починил этот заедающий замок на балконе! Ёцуба посмотрела на Мику с искренним, неподдельным уважением, в котором не было ни капли иронии. — Мику, ты мыслишь так стратегически! Практично! Надежный муж — это ведь абсолютный залог крепкой семьи! Мику медленно, с легким хрипом выдохнула. Зажатые спазмом легкие наконец расправились, впуская прохладный воздух. Бешеный галоп сердца под ребрами начал стихать, сменяясь изматывающей, тупой пульсацией. Её влажные ладони бессильно опустились на колени. Чудом. Её просто чудом пронесло. Тем временем прихожая превратилась в эпицентр локального урагана, безжалостно рвущего на части уютную атмосферу квартиры. Входная дверь была распахнута настежь, впуская внутрь колючий, отдающий стылым бетоном и пылью сквозняк с лестничной клетки. Этот холодный поток воздуха агрессивно смешивался с тяжелым, удушливо-сладким шлейфом цветочного парфюма Нино, от которого теперь неистово веяло не романтикой, а чистой, концентрированной яростью. — Пошел вон! — Её голос, обычно звонкий и мелодичный, сорвался на опасное, змеиное шипение. Тонкие пальцы с безупречным маникюром до пожелтения костяшек впивались в измятую ткань на спине Уэсуги. Нино тяжело, прерывисто дышала, буквально выталкивая его за порог. Каждый её толчок был наполнен отчаянным желанием защитить свою территорию. Футаро же напоминал сломанную марионетку с перерезанными нитями. Раздавленный собственной непростительной выходкой, оглушенный обрушившимся на него чувством вины, он почти не переставлял ноги. Его сопротивление было вялым, инстинктивным — плечи поникли, голова безвольно опущена, а пустой взгляд упирался в грязный кафель лестничной клетки. — Ты чуть не ударил Ицуки! — выплевывала Нино слова, словно ядовитые дротики. Её грудная клетка ходила ходуном. — Маньяк! Психопат! Чтобы ноги твоей здесь больше не было! Слышишь?! — Нино. Остановись. Слова упали в раскаленный воздух тяжело и веско, словно свинцовые капли. Голос Ичики прозвучал до мурашек непривычно: в нем не осталось ни следа от привычной игривой легкости. Появившись из полумрака коридора, старшая сестра излучала ледяной, непререкаемый авторитет. Она не кричала, но в её ровном тоне скрывалась сталь. — Он никуда не уйдет. Нино резко крутнулась на каблуках. В её расширенных, потемневших от гнева зрачках полыхнуло неистовое пламя оскорбленного неверия. — Ты шутишь?! — выдохнула она, судорожно сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Он опасен, Ичика! Он не контролирует себя! Я прямо сейчас звоню в полицию... Она уже дернулась к карману за телефоном, когда пространство между ними неуловимо изменилось. Вперед, отсекая Нино от застывшего Уэсуги, шагнул Мамору. Его движения были лишены суеты или агрессии — текучие, плавные, но наполненные скрытой, первобытной силой. Одним выверенным жестом он мягко, но непреклонно отстранил разъяренную девушку в сторону, а другой рукой стальной хваткой сомкнулся на локте Футаро, якорем возвращая того из-за порога обратно в прихожую. Грудь Нино судорожно вздымалась. Она набрала в легкие побольше воздуха, готовая обрушить весь свой словесный арсенал на нового противника, но Мамору не дал ей этого шанса. Он не стал давить авторитетом или повышать тон. Напротив, он слегка наклонил голову, глядя на тяжело дышащую девушку сверху вниз. Расстояние между ними было ровно таким, чтобы не нарушать её личные границы, но достаточным, чтобы она почувствовала исходящее от него спокойное, ровное тепло. Когда он заговорил, его голос оказался пугающе глубоким, бархатистым и неожиданно... бережным. В нем не было ни капли осуждения или угрозы, лишь непоколебимая, монолитная уверенность, о которую вдребезги разбивалась любая истерика. — Нино. Послушай меня, — Мамору сделал микроскопическую паузу, давая ей возможность сфокусировать взгляд на его глазах, в которых плескалась абсолютная серьезность. — Уэсуги сорвался. Тому, что произошло, нет и не может быть оправданий. Но... — Он чуть усилил хватку на предплечье замершего репетитора. — Если он еще раз хотя бы повысит на вас голос — тебе не придется никуда звонить. Тебе не нужно будет марать руки. Просто скажи мне. И я лично, своими руками, выставлю его за эту дверь. Мамору чуть склонился ближе, понизив голос до интимного шепота, предназначенного только для неё: — Ты мне веришь? Нино рефлекторно скрестила руки на груди, словно возводя вокруг себя последнюю, отчаянную баррикаду. Её упрямо вздернутый подбородок дрогнул, но взгляд остался колючим. — С чего бы мне тебе верить? — процедила она, хотя её голос уже потерял прежнюю истеричную звонкость. — Вы оба мужчины. Вы заодно. Мамору не отвел глаз. Мышцы на его лице едва заметно расслабились, и уголков губ коснулась легкая, пропитанная странной, взрослой грустью полуулыбка. — С того, что я имею привычку держать свои обещания, — тихо, но твердо произнес он. — Вспомни вчерашний вечер, Нино. Вспомни крышу. Я обещал тебе, что мы посмотрим эти фейерверки все вместе. И я это сделал. Эти слова сработали как точечный удар в самое слабое место её брони. Нино приоткрыла рот, на языке уже вертелась очередная ядовитая колкость, но она так и осталась невысказанной. Аргументы рассыпались в прах, столкнувшись с реальностью. Перед внутренним взором мгновенно, яркими вспышками пронеслись картинки минувшей ночи: расцветающее огнями черное небо, треск бенгальских свечей, тепло плеч сестер рядом... и широкая, надежная спина Мамору, который незримо контролировал всё это, собрав их расколотую семью воедино. Он не лгал. Ни тогда, ни сейчас. Он действительно стал их щитом. Враждебность начала стремительно покидать её тело, оставляя после себя лишь изматывающую усталость. Нино раздраженно цокнула языком, резко отвернулась, пряча влажный блеск в глазах, и со злостью пнула носком туфли ни в чем не повинный пуфик для обуви. Тот с глухим стуком отлетел к стене. — Делайте что хотите, — процедила она сквозь стиснутые зубы, всем своим видом демонстрируя оскорбленное безразличие, которое, впрочем, уже никого не могло обмануть. Мамору лишь едва заметно, с затаенной благодарностью кивнул её спине. Не ослабляя стальной, но теперь скорее поддерживающей хватки на локте сломленного Футаро, он плавно развернулся и повел репетитора прочь от спасительной, но холодной свободы лестничной клетки — обратно в гулкую тишину гостиной. Тяжелая, обитая кожей дверь в гостиную закрылась с глухим, отрезающим звуком, и коридор мгновенно погрузился в густой, давящий полумрак. Лишь тонкая полоска желтоватого света пробивалась из-под порога, выхватывая из темноты пылинки, танцующие в остывающем воздухе. Нино медленно, словно у нее разом подкосились ноги, отступила назад. Лопатки ощутили спасительную, отрезвляющую прохладу виниловых обоев. В ушах всё еще стоял гул отхлынувшего адреналина, а на языке горчил металлический привкус невысказанной ярости. Её грудная клетка судорожно вздымалась, жадно хватая воздух, пропитанный шлейфом её собственного цветочного парфюма — теперь он казался приторным, удушающим. Она вскинула голову. На другом конце коридора, наполовину скрытая в тенях, неподвижно стояла Ичика. — Это твоих рук дело? — голос Нино, лишенный привычной звонкости, прозвучал низко, с угрожающей хрипотцой. Она инстинктивно скрестила руки на груди, прячая дрожащие пальцы. Её глаза, сузившиеся в две темные щелки, впились в силуэт старшей сестры, пытаясь пробить брешь в её непроницаемости. — Почему ты его защищаешь? У нас же был уговор, Ичика. Железный уговор. Мы выживаем всех репетиторов. Мы принципиально не учимся. Это была наша территория. Вместо ответа раздался тихий, шелестящий звук шагов. Ичика медленно сократила расстояние между ними, выходя на границу света и тени. Нино невольно напряглась. Лицо старшей сестры, которое она привыкла видеть озаренным беззаботной, отрепетированной улыбкой актрисы, сейчас казалось высеченным из серого мрамора. Исчезла лукавая искра в глазах, разгладились мимические морщинки у губ. Перед Нино стоял человек, смертельно уставший нести невидимый груз. — Правила игры изменились, Нино, — произнесла Ичика. Её голос был пугающе ровным, лишенным каких-либо интонационных красок, и оттого звучал как приговор. Старшая сестра прислонилась плечом к дверному косяку, скрестив лодыжки. — Суровая реальность, от которой мы так старательно прятались за своими капризами, такова, что без Уэсуги мы пойдем ко дну. — Ичика прикрыла глаза, и в этот момент стала заметна тонкая, пульсирующая венка на её виске. — Мы банально не понимаем материал. Наш старый, детский уговор мертв. Растоптан. Нам придется учиться, Нино. Хотим мы того или нет. Иначе нас просто выбросят на улицу. Нино резко запрокинула голову, издав короткий, злой смешок, похожий на треск рвущейся ткани. — В тебя что, вселился дух святой отличницы? — Она яростно мотнула головой, отбрасывая со щеки выбившуюся прядь. Защитные механизмы кричали о необходимости атаковать, высмеять, обесценить. — С чего вдруг такая тошнотворная мотивация? Еще неделю назад ты спала на учебниках! Ичика не ответила на колкость. Её взгляд, до этого прикованный к Нино, медленно скользнул в сторону закрытой двери гостиной — туда, где несколько минут назад скрылась широкая спина Мамору. Тишина в коридоре стала плотной, осязаемой. Когда Ичика снова заговорила, в её тоне больше не было стали. Там появилось нечто иное — мягкое, сокровенное, пропитанное странным, уязвимым теплом. — Знаешь... иногда кто-то должен сделать первый, самый тяжелый шаг, чтобы просто показать остальным, что это возможно. — Ичика повернула голову, посмотрев прямо в расширенные от непонимания глаза младшей сестры. — Ари-кун делает всё, что в его силах, чтобы удержать нас на плаву. Он склеивает то, что мы с таким упоением разбиваем. Я начала стараться именно благодаря ему. — Она сделала паузу, позволяя словам осесть в тишине. — Тебе стоит спрятать свои колючки, Нино. Они больше никого не защищают, только ранят тебя саму. Попроси его о помощи. Сделай этот шаг. Он не откажет. Нино замерла, чувствуя, как слова сестры безжалостно вспарывают её тщательно выстроенную оборону. Она открыла рот, чтобы выдать резкую отповедь, чтобы защитить свою уязвленную гордость, но в горле пересохло. Ичика, не дожидаясь ответа, оттолкнулась от косяка. Она плавно развернулась на каблуках, собираясь уйти к своим конспектам. Но, сделав ровно два шага, внезапно остановилась. Воздух в коридоре неуловимо изменился. Когда Ичика бросила взгляд через плечо, на её лицо уже вернулась привычная, безупречная маска. Губы изогнулись в невинной, сладкой, но таящей в себе абсолютную жестокость улыбке. — Ах да, — пропела она медовым голосом, в котором отчетливо звякнул металл. — Маленькая информационная бомба на ночь: Уэсуги-кун сегодня остается у нас с ночевкой. Ичика легкомысленно взмахнула рукой в воздухе. — Сладких снов, сестренка. Легкие шаги старшей сестры растворились в глубине квартиры, оставив Нино стоять в кромешной тишине, с колотящимся сердцем и полным осознанием того, что их уютный, изолированный мир рухнул окончательно и бесповоротно. Мягкий, но неумолимый щелчок дверного замка отрезал гостиную, безжалостно обрубая узкую полоску теплого света. Коридор мгновенно погрузился в вязкий полумрак, а тишина, обрушившаяся на Нино, казалась не просто отсутствием звука, но физически ощутимым, тяжелым давлением. Она звенела в ушах тонким, непрерывным ультразвуком, закладывая перепонки и вытягивая из легких остатки кислорода. Последняя брошенная Ичикой фраза эхом металась под черепом. «Уэсуги-кун остается с ночевкой». Смысл этих небрежных слов просочился сквозь кожу, словно ледяная вода из опрокинутого ведра, замораживая внутренности и парализуя нервные окончания. Дыхание со свистом вырвалось из груди. Колени, внезапно утратившие свою жесткость, предательски подогнулись. Нино скользнула лопатками по прохладным, чуть рельефным обоям, оставляя на них невидимый след своего отчаяния, пока не оказалась на полу. Прохладный паркет обжег бедра сквозь тонкую струящуюся ткань шелковой пижамы. Она инстинктивно подтянула колени к груди, сжавшись в тугой, оборонительный комок. Её правая рука дрогнула. Большой палец, ведомый древним, почти забытым рефлексом из глубокого детства, сам собой скользнул к губам. Зубы с тихим хрустом сомкнулись на ногте. Горьковатый привкус косметического лака и слабая, пульсирующая боль на кончике пальца стали единственным спасательным кругом в моменты, когда земля уходила из-под ног. За пеленой слепой паники мозг, словно идеально отлаженный, но давно не смазанный механизм, начал со скрежетом проворачивать тяжелые шестеренки аналитики. Разрозненные фрагменты последних дней, казавшиеся до этого нелепыми случайностями или раздражающими странностями, начали складываться в единый, пугающе логичный узор. Уэсуги. Педант, помешанный на графиках, чей взгляд всегда безошибочно находил циферблат настенных часов, чтобы уйти минута в минуту. Сегодня он ломает свои же незыблемые правила, оставаясь в доме на ночь, несмотря на очевидную враждебность. Ичика. Старшая сестра, чьим главным талантом было мастерское избегание любых академических усилий, внезапно сбрасывает маску ленивой беспечности, читая лекции о выживании с почти фанатичным блеском в глазах. Мамору. Человек-тень, предпочитающий наблюдать со стороны, вдруг выходит на авансцену. Он принимает на себя роль дипломата, щита и гаранта неприкосновенности, жестко очерчивая границы. Он вел себя так, словно они находились в глухой осаде и враг уже стоял у ворот. И, наконец, краеугольный камень, с которого всё началось — Ицуки. Тот самый приглушенный телефонный разговор с отцом накануне, после которого воздух в просторном пентхаусе стал сухим, тяжелым и наэлектризованным, как в пороховом погребе за мгновение до того, как вспыхнет искра. Сердце пропустило удар, а затем забилось гулко, отдаваясь тупой пульсацией в висках. Осознание прошило её насквозь. Дело было вовсе не в их упрямом саботаже занятий. И не в пресловутых двойках за тесты. Парни не просто так сплотились в единый фронт — в их скупых жестах, в напряженных линиях плеч сквозил загнанный, тщательно скрываемый страх. А в голосе Ичики звучало чистое, неприкрытое отчаяние человека, стоящего на краю пропасти. Над их уютным, искусственно созданным миром, где можно было капризничать и играть в независимость, нависла тень. Невидимая, не имеющая пока четких очертаний, но от этого еще более реальная и сокрушительная угроза. И архитектором этой угрозы был Маруо Накано. Челюсти медленно разжались. Нино опустила руку на колено; на подушечке пальца остался глубокий, саднящий полулунный след от зубов. Растерянность, сковывавшая её мышцы еще минуту назад, бесследно испарилась, выжженная ледяным пламенем сфокусированной ярости. Взгляд, устремленный в темноту коридора, потерял былую влажную уязвимость, став острым, как хирургический скальпель, и таким же безжалостным. Опираясь ладонью о стену, она поднялась. Движения были плавными, выверенными, почти хищными. Нино отряхнула замявшийся шелк пижамы, словно расправляя невидимые пластины боевого доспеха. Воздух в коридоре больше не казался ей удушливым; теперь это была просто среда, которую нужно было преодолеть. Чеканя каждый шаг по паркету так, чтобы ни единая половица не посмела скрипнуть, она направилась вглубь квартиры, к спальне младшей сестры. Время полутонов и детских игр подошло к концу. Ей нужно было вытрясти из Ицуки всё: каждую интонацию, каждое брошенное слово и каждую многозначительную паузу того чертова телефонного разговора. И она сделает это. Чего бы это ни стоило им обеим.