Глава 6.4

Густой, пышный слой мыльной пены бесшумно покачивался на зеркальной глади, медленно тая под тихий, почти убаюкивающий шелест тяжелых водяных капель, периодически соскальзывавших с изогнутого носа хромированного смесителя. Мамору лежал, погрузившись по самую грудь в горячую, прозрачно-голубоватую воду. Его затылок покоился на мягком изогнутом бортике, а взгляд неподвижно замер на потолке, где на глянцевой поверхности натяжного полотна дрожали бледные, туманные блики. Воздух в ванной комнате казался не просто влажным — он ощущался на коже осязаемым, почти бархатным грузом, густо пропитанным терпким, едва ли не душным ароматом концентрированной лавандовой соли и горячего минерального пара. Слева, сквозь непроницаемую белую пелену, едва проступал туманный, призрачный силуэт матового стекла душевой кабины. Мамору поймал себя на мышечной мысли: за все эти бесконечные, полные хаоса месяцы проживания в элитном пентхаусе он впервые позволил себе набрать именно ванну. Обычно весь его привычный гигиенический ритуал сводился к жесткому, пятиминутному ледяному душу после изматывающих, доводящих до тошноты тренировок на футбольном поле. В те моменты, когда квадрицепсы вопили от скопившейся молочной кислоты, а в гудящей голове стучала лишь одна единственная спасительная мысль — как донести свое налившееся свинцом тело до футона, но этому не бывать. Сегодняшний день на поле выжал из него последние остатки жизненных сил. Сухожилия ныли при каждом движении, а мышцы спины казались завязанными в тугие, болезненные узлы. Вернувшись домой абсолютно обессиленным, с гудящей от усталости головой, он прошмыгнул за бамбуковую ширму и сразу скользнул в изолированный ванный блок, даже не трудясь проверить, дома ли хоть кто-то из сестер или квартира погружена в редкую тишину. Мысли текли так же неторопливо и вязко, как этот пар, струящийся под потолком. Несколько месяцев под одной крышей с пятью абсолютно непредсказуемыми, невероятно разными и вечно шумными девушками... Время пронеслось с какой-то пугающей, почти неестественной скоростью. Казалось, еще вчера он, с тяжелым потным рюкзаком на одном плече и сжатыми от злости кулаками, впервые переступал порог этого элитного замка из стекла и бетона, в душе проклиная ультиматумы Маруо Накано и готовясь к ежедневной, выматывающей войне за банальное выживание. А в последние дни пентхаус и вовсе окончательно потерял признаки жилого дома, превратившись в настоящую штаб-квартиру круглосуточного академического марафона. Из-за дикого, нечеловеческого давления перед приближающимися промежуточными экзаменами Уэсуги ночевал здесь уже несколько ночей подряд. Футаро буквально поселился в гостиной среди незыблемых гор конспектов, распечаток и скомканных черновиков, превратившись в бледную, синюшную тень самого себя, и с фанатичным упрямством гонял сестер по учебникам до глубокой ночи. Почувствовав, как кожа на подушечках пальцев начинает забавно сморщиваться от долгого пребывания в крутом кипятке, а забитые мышцы наконец обмякли и перестали пульсировать тупой болью, Мамору тяжело, со свистом вздохнул. Он решил, что на сегодня с него хватит. Выпрямив затекшие локти, он оперся влажными, скользкими ладонями о бортики и начал медленно приподниматься из пены, с которой со звонким журчанием устремились вниз сотни мелких ручейков. И ровно в эту секунду латунная ручка входной двери с тихим, сухим и неожиданно громким в этой тишине щелчком пошла вниз. Дверь плавно, без единого скрипа распахнулась. В прогретый ванный блок, абсолютно не задумываясь, погруженная в собственные мысли и что-то фальшиво, тихо мурлыча себе под нос, безмятежно шагнула Нино. Взгляды пересеклись. На какую-то бесконечную, оцепенелую долю секунды в замкнутом пространстве, пропитанном густым паром, воцарилась абсолютная, почти звенящая тишина. В замкнутом пространстве был слышен лишь упавший ритм дыхания. В изящных пальцах Нино застыла ярко-розовая зубная щетка. Ее сапфировые глаза, секунду назад прищуренные от легкой дремоты, медленно и беспомощно расширились. Взгляд девушки на мгновение замер на пышном покрове пены, а затем неумолимо скользнул выше — по широким, мокрым плечам, по отчетливо вырисовывающемуся рельефу грудных мышц и пресса, покрытого капельками воды и тонкой мыльной пленкой. Пластиковая щетка с громким, отчетливым, катастрофическим стуком выскользнула из её онемевших пальцев и упала на влажный кафель. К счастью для обоих, плотное белое покрывало из пены надежно скрывало всё, что находилось ниже уровня груди, но подтянутый, атлетический силуэт футболиста читался сквозь поднимающийся пар более чем отчетливо. Реакция Нино была мгновенной и бурными волнами захлестнула комнату. Она сорвалась на судорожный выдох и резко, словно от удара электрическим током высокого напряжения, развернулась к нему спиной, с такой силой уставившись глазами в закрытое полотно двери, будто пыталась прожечь в нем дыру. — Что ты тут делаешь, урод?! — её голос мгновенно сорвался на панический, высокой ноты визгливый крик, от которого, казалось, вибрировала и зазвенела глянцевая плитка на стенах. — Кто тебе вообще дал разрешение принимать мою ванну?! Мамору со страшной, панической скоростью ушел обратно под воду по самые плечи, поднимая вокруг себя целые фонтаны брызг и судорожно взбивая руками пенистые волны, чтобы закрыться как можно плотнее. Сердце колотилось где-то в самом горле, отбивая чечетку, а лицо и уши мгновенно обожгло такой горячей волной смущения, что температура воды в ванной показалась показательно прохладной. — Вообще-то надо было стучаться, прежде чем вламываться! — ляпнул он первое, что пришло в перегретую, отказавшуюся думать голову, бессознательно пытаясь прикрыть собственную растерянность и шок наигранной агрессией. Нино вспыхнула, как сухая солома, но головы так и не повернула: — Дурак! Это общая ванная комната! Ты обязан защелкивать за собой замок изнутри, когда залезаешь в воду, если у тебя осталась хоть капля мозгов! Мамору мгновенно прикусил язык, чувство досады на самого себя обожгло изнутри. Претензия была настолько фундаментально логичной, простой и обоснованной, что любые его контраргументы рассыпались в пыль, не успев сформироваться. Он действительно в безумной спешке и усталости банально забыл провернуть маленькую хромированную защелку замка. Нино, всё так же стоя строгой спиной к нему и слегка прикрывая глаза растопыренными пальцами, чтобы случайно не поймать опасное отражение в зеркальной поверхности, сделала шаг вперед. Вытянув руку, она нащупала слепую зону у раковины, нагнулась, подняла с пола упавшую щетку, тщательно промыла её под сильной, ледяной струей воды из крана и, щедро выдавив на щетину мятную пасту, принялась с каким-то яростным ожесточением чистить зубы. Однако, судя по направлению её взгляда в зеркале над раковиной, сквозь развод пара она всё же уловила край его смущенной, красной физиономии и самую верхнюю часть головы. — Боже... — произнесла она с глухим, густым мятным сарказмом, едва не поперхнувшись пеной от удушливого смешка. — Ты даже сейчас свой дурацкий пучок не снял! Мамору инстинктивно поднес влажную, дрожащую ладонь к макушке и с глубокой досадой зажмурился. Он действительно полностью забыл вытащить тугую черную резинку — его мокрые коричневые волосы так и остались нелепо собраны в аккуратный Man Bun на самом верху головы. Быстро сполоснув рот и сплюнув белую пену в раковину, Нино строго произнесла, отлично видя его виноватую реакцию через запотевшее стекло: — Тебе неслыханно повезло, что ты помог нам тогда на фестивале... Я закрывала глаза на твои выходки. Но если подобное повторится хоть один-единственный раз, я лично всё расскажу отцу. Без пощады. Понял меня? Мамору, сидя по самое горло в горячей воде за её спиной, молча искривил лицо в саркастической гримасе. Пользуясь тем, что она смотрит вниз на белую раковину и вытирает подбородок, он с чистой детской вредностью начал беззвучно кривляться — широко раздувал щеки, высоко приподнимал брови и пародийно, манерно махал руками в воздухе, копируя её надменную, властную позу и театральные интонации. Желая хоть как-то сбить этот нелепый градус комедийного напряжения, вспыхнувшего в парилке, и перевести тему в безопасное русло, он спросил сквозь шум бегущей воды: — Футаро уже разложил вещи для математики в гостиной? Нино ничего не ответила. Но в отражении зеркала Мамору отчетливо увидел, как её тонкие, изящные пальцы с идеально выкрашенными аккуратными ногтями с такой дикой, нечеловеческой силой сжали пластиковый корпус зубной щетки, что костяшки мгновенно побелели и проступили сквозь кожу. Отвечать словами не требовалось. Этот сухой, невероятно выразительный жест читался без лишних толкователей: «Да, разложил. И я из-за этого бессмысленного измора в полном, беспросветном бешенстве». Тишина, воцарившаяся в ванной, неожиданно потеряла весь свой бытовой, легкий комизм. Воздух словно стал тяжелее. Нино выключила воду — шум струи резко оборвался. Она медленно сняла с хромированного крючка пушистое махровое полотенце и подчеркнуто тщательно вытерла губы и подбородок. Ее движения стали не просто размеренными — они были лишены прежней вспыльчивости, в них проступила холодная, собранная грация. Не разворачиваясь к ванной и продолжая смотреть на свое слегка бледное, серьезное отражение в запотевшем стекле, она произнесла тихо, но с какой-то пугающей, непривычно весомой серьезностью: — Мамору... Что именно рассказал вам тогда отец? Мамору замер в пене. Дыхание перехватило, а в груди закололо. В его памяти мгновенно, ослепительной и болезненной вспышкой воскрес тот самый день на кухне. Телефонный разговор Футаро с Маруо Накано. Ледяной, отфильтрованный крошечным динамиком смартфона баритон главврача, произносящий роковой приговор: если хотя бы одна из пяти сестер провалит предстоящие промежуточные экзамены — оба репетитора будут уволены немедленно, без права на оправдания и второй шанс. Он отчетливо вспомнил, как яростно, до хрипоты спорил тогда с Уэсуги в полумраке пустой кухни. Мамору доказывал, что скрывать такое от девчонок — это низко, это прямое предательство, что они имеют право знать, на какой опасной грани стоят их репетиторы. Но Футаро панически боялся этой правды. Уэсуги был намертво убежден: узнай Нино или остальные про этот жестокий ультиматум, они могут специально, из принципа завалить тесты, лишь бы разом избавиться от навязанного контроля и навсегда вышвырнуть их обоих из пентхауса. Мамору неотрывно смотрел на тонкую, хрупкую спину Нино, обрамленную распущенными влажными прядями цвета увядающей розы. Мысли неслись в его голове с бешеной скоростью, взвешивая каждый последующий шаг. Нино никогда не была для него простым или понятным человеком. Их отношения с самого первого дня строились на едких колкостях, ядовитых подколах, позах и взаимном недоверии за хрупкой бамбуковой ширмой. У неё имелась целая богатая коллекция поводов сдать его Маруо с потрохами: та дурацкая история с полотенцем в коридоре, подмешанное снотворное в сок, его непонятные ночные вылазки... И всё же, при всей своей взрывной натуре, эгоизме и ядовитом характере, она ни разу не предала его по-настоящему. Ни разу не сделала подлости за спиной, когда дело касалось реальной, серьезной угрозы. Мамору окончательно понял: трусливая стена лжи, которую возводил Футаро из своего вечного страха всё испортить, рушится прямо сейчас, в этой парной. Он больше не хотел и просто не мог врать ей. Он сделал глубокий, обжигающий легкие парной вдох. Влажные ладони с силой сжали бортики ванной, стряхивая крупные капли пены. Мысленно попросив судьбу о том, чтобы Нино правильно всё поняла и наконец осознала всю тяжесть повисшего над ними момента, Мамору расправил плечи в воде и твердо, без тени сомнений произнес: — Хорошо, Нино. Слушай правду...