Глава 6.8

Настенные часы в глухом узле главного зала беззвучно зафиксировали полночь. Тяжелое, почти физически осязаемое напряжение, висевшее над длинным дубовым столом последние несколько часов, испарилось, уступив место сонной, размытой тишине. В этой тишине шуршал лишь сухой графитовый сор под грифелями тетрадей да прорывались редкие, тяжелые выдохи людей, исчерпавших дневной запас сил. — ...и вот здесь, в третьем блоке, вероятнее всего, будет парадокс с неизвестной переменной, — голос Футаро прозвучал глухо, с характерной сипотой человека, говорившего без перерыва полдня. Уэсуги подводил итоги ночного академического штурма. Его рука с красным маркером провела неколебимую черту под ключевыми уравнениями на глянце доски. Пластиковый колпачок защелкнулся с сухим, хлестким звуком. — Если запомните этот базовый алгоритм и не напутаете со знаками при переносе, гарантированно закроете балл за повышенную сложность. Мамору сидел по левую руку от Мику. Каждое движение век давалось ему с трудом — от непрерывного въедания в мелкий мел и печатные строчки методичек глаза затапливала сухая, обжигающая боль, будто под веки насыпали мелкого речного песка. Он тяжело, всей грудью выдохнул, поднял ладонь и аккуратно снял очки. Пальцы, доведенные до автоматизма, нащупали на углу стола прямоугольный футляр из черного матового пластика. Звук сухого, короткого щелчка захлопнувшейся крышки прозвучал в замершей комнате неожиданно пронзительно и гулко. Слева от него Ичика, оперев подбородок о сложенные лодочкой пальцы, в очередной раз украдкой скользнула взглядом по его профилю. Без привычной жесткой черной оправы, скрывавшей полутона эмоций, и с чуть распустившимся, съехавшим фиолетовым пучком мокрых волос на макушке, парень выглядел необычно уязвимым. Исчезла привычная спортивная собранность — осталась лишь глубокая, домашняя усталость на породистом лице. — Все, на сегодня с математикой окончательно покончено, — Футаро с тихим стуком положил маркер на металлическую полочку доски, сладко, до отчетливого хруста в затекших позвонках потянулся всем телом и перевел потемневший взгляд на Ицуки. — Идем на кухню. Мне жизненно необходим горячий чай, иначе я отключусь прямо на этом паркете. Ицуки, которую не нужно было просить дважды, когда речь заходила о кухне, мгновенно поднялась со стула. С завидной для своего утомленного состояния резвостью она последовала за репетитором. Почти одновременно с ними поднялась и Ичика. Она аккуратно забросила латунную ручку в мягкий пенал, плавно потянулась, заставив ткань легкой блузки едва заметно натянуться на груди и плечах, и с неспешной, слегка кошачьей грацией зашагала к лестнице, ведущей на второй этаж. В ее спальне царил полумрак и непривычный, почти стерильный покой. Ичика переступила порог и на секунду замерла на месте, оглядывая пространство. Еще пару месяцев назад здесь бушевал истинный, катастрофический хаос: на полу живописными кучами покоились распечатанные сценарии с пометками маркером, брошенные дизайнерские платья, забытые коробки из-под туфель и открытые тюбики с кремами. Теперь же к двуспальной кровати можно было пройти абсолютно свободно, не рискуя споткнуться о брошенный кардиган или наступить на оставленные наушники. Она прошла в небольшую прилегающую ванную и щелкнула клавишей выключателя. В резком, холодном сиянии люминесцентных ламп из зеркала на нее посмотрело бледное отражение. Ичика подалась вперед, опираясь ладонями о фаянс раковины, и въедливо вгляделась в свое лицо. Под глазами от хронического недосыпа и съемок залеггли тонкие, но отчетливые синеватые тени. Сердце предательски дернулось в грудной клетке, обдав горло горячей волной: «Боже... он же видел меня такой все эти часы за столом. Без грима, уставшую, бледную...» Пальцы инстинктивно потянулись к полочке с косметикой, нащупывая знакомый тюбик с тональным кремом, но на полпути рука замерла в воздухе. Ичика горько, самокритично ухмыльнулась собственному отражению в запотевшем стекле. «Что я вообще делаю? — подумала она, чувствуя, как уголки губ самопроизвольно опускаются. — Замазывать синяки под глазами в половину первого ночи? В собственном доме? Перед кем я пытаюсь держать марку?» Она медленно опустила руку, взяла с полки деревянную расческу и принялась с осторожной, размеренной плавностью расчесывать короткие персиковые пряди. Зубья приятно массировали кожу головы, снимая дневной зажим. Перемены происходили в ней постепенно, почти незаметно для окружающих, но теперь их невозможно было игнорировать. Ичика всё чаще ловила себя на мысли, что вся ее привычная бытовая безалаберность испарилась без следа. Она начала убирать в комнате, перестала ходить по общим коридорам в полуразобранном виде и окончательно отказалась от старой, въевшейся привычки спать абсолютно голой. И всё это началось после того самого вечера, когда Мамору терпеливо, час за часом, помогал ей выучить сложнейший эмоциональный диалог перед судьбоносным кастингом. А потом... потом был тот безумный вечер с фейерверками, когда он измотал себя до полусмерти, выбиваясь из сил на ночных улицах, лишь бы собрать всех сестёр вместе и не дать их семье распасться. Ичика открыла шкаф, достала свободную, невероятно мягкую пижаму из светлого шелка и быстро переоделась. Прохладная, струящаяся ткань приятно холодила разгоряченную кожу. В голове эхом, до капли повторяя интонации, отозвались его недавние слова за учебным столом: «Мне нравятся те девушки, которые будут любить меня, даже если я сломаю руку...» Она застегнула последнюю перламутровую пуговицу на груди и задумчиво замерла, разглядывая узор на рукаве. Внезапно в памяти всплыла сказанная как-то мимоходом фраза Ицуки. Младшая сестра упоминала, что видела Мамору в крупном торговом центре в компании какой-то невероятно красивой, стильной девушки. Но если у него действительно кто-то есть... почему он молчит? Почему не признается открыто? Почему не показывает фото, как это с вызовом и торжеством делает Нино со своим Такеши? И, самое главное... что на самом деле происходит между ним и Мику? Ичика тихо выскользнула из комнаты. В длинном коридоре второго этажа царил глубокий полумрак. Проходя мимо спальни Мику, она заметила, что тяжелая деревянная дверь слегка приоткрыта — младшая сестра, торопясь вниз за забытыми вещами, явно забыла защелкнуть замок. Ичика вовсе не собиралась шпионить, но, заметив на столе Мику аккуратно разложенные конспекты по эпохе Сэнгоку с наклеенными стикерами, невольно мягко улыбнулась. Мику смотрела на Мамору с той же затаенной, трепетной и чистой гордостью, с какой обычно разглядывала портреты своих любимых самурайских военачальников. Ичика была практически уверена в чувствах сестры — эти смущенные взгляды из-под падающей челки, сплетенные пальцы в том темном переулке во время фестиваля... Но сам Мамору оставался неразгаданной загадкой. Он либо был абсолютно слеп к проявлениям искренней женской симпатии, как самый обычный спортивный сухарь, либо филигранно, с мастерством изощренного профессионального актера скрывал свои настоящие эмоции за непроницаемой маской дружелюбного репетитора. Ичика плавно спустилась по деревянным ступеням обратно в главный зал. Мамору всё так же сидел на своем прежнем месте за длинным столом. Сняв очки, он лениво пролистывал ленту в смартфоне, переписываясь с Такедой о предстоящей тренировке. Синеватый свет экрана подсвечивал его резкие скулы. В этот момент из противоположного коридора показалась Мику — она тоже успела переодеться в уютную домашнюю пижаму и тихонько шла к столу, чтобы забрать оставленную тетрадь по алгебре. Мамору поднял голову, встретился с ней взглядом и мягко, невероятно тепло улыбнулся. Это была простая, ни к чему не обязывающая, искренняя улыбка человека, искренне радующегося знакомому лицу. Ичика, застывшая в пару шагов у основания лестницы, слегка прищурилась. В ее голове мгновенно созрел озорной, чисто актерский и женский эксперимент. Пора было окончательно проверить, существует ли между этими двумя хотя бы крошечная искорка настоящего электричества. Она сделала шагнула вперед, мастерски делая вид, что слегка пошатнулась от навалившейся усталости, и как бы случайно, правым плечом, задела проходящую мимо Мику. — Ой... — тихо ахнула Мику от неожиданного толчка. Потеряв равновесие на скользком, натертом воском паркете, Мику качнулась вперед и по инерции, не удержав тело, рухнула прямо на широкую спину сидящего Мамору. Её руки инстинктивно выскочили вперед, по-детски плотно и отчаянно обхватив его за шею, чтобы не упасть на жесткий пол. Мамору замер от неожиданной тяжести и легкого уткнувшегося затылка на своем плече. От Мику пахло свежим мылом и слегка подсушенной мятой. Он медленно повернул голову вбок и обнаружил уткнувшуюся ему прямо в ключицу растрепанную макушку младшей Накано. На его лице не отразилось ни испуга, ни смущения, ни романтического трепета. На дворе была глухая полночь, за плечами — двенадцать часов непрерывной, изматывающей мозги зубрежки. В его сухой, практичной логике объяснение происходящему было единственным и абсолютно очевидным: девчонка просто физически валится с ног от дикого переутомления. — Совсем выдохлась, да? — с мягким, почти братским сочувствием пробормотал он, слегка качнув плечом, чтобы ей было удобнее опереться. Мамору потянулся затекшей рукой к центру стола, нащупал лежавшую там одинокую шоколадную конфету в яркой блестящей обертке и заботливо, аккуратно вложил ее в отмякшую ладонь Мику. — На, закинь немного сахара в организм. А то отключишься прямо здесь, не дойдя до футона. Мику, осознав, в какой недвусмысленной и интимной позе только что оказалась, мгновенно отпрянула от его спины, словно прикоснулась к раскаленному железу. Её щеки мгновенно вспыхнули таким густым, темно-малиновым румянцем, что жар ощущался даже на расстоянии. Она судорожно, в панике огляделась по сторонам, отчаянно проверяя, не видел ли кто-то этого сокрушительного позора, но Ичика уже с самым невинным, безмятежным видом рассматривала замысловатый узор на обоях у стены. Не успела Мику перевести сбитое дыхание, как из кухонного блока донесся оглушительный, катастрофический грохот перевернутой керамической кружки, за которым последовал яростный, искаженный вопль Футаро: — Ицуки, мать твою! Ты опять сожрала мою премиальную острую лапшу с морепродуктами?! Я берег ее на финал этой недели! — Вообще-то на коробке не было написано твое имя, Уэсуги-кун! — сочно, размеренно и не менее громко парировал сытый, довольный голос Ицуки. — И вообще, хороший репетитор должен великодушно делиться со своими подопечными! Это инвестиция в наше будущее! Мамору с тяжелым, горчайшим вздохом поднялся со стула. Сил слушать очередную бессмысленную бытовую батальную сцену у него не было абсолютно. Повернувшись спиной к шумному кухонному блоку, он зашагал в противоположную сторону — к высоким панорамным стеклянным дверям, ведущим на огромный открытый балкон пентхауса. Толстая стеклянная створка скользнула в сторону с сухим, благородным пневматическим вздохом. Мамору шагнул на прохладную керамогранитную плитку балкона, и в лицо ему мгновенно ударил ночной, свежий ветер. Воздух здесь, на высоте тридцатого этажа, был изумительно чистым, свободным от городского смога. Парень оперся влажными ладонями о металлическое ограждение и тихо, искренне улыбнулся, глядя на массивный латунный замок балкона. Всплыло отчетливое воспоминание, как неделю назад этот замок заклинило, и он и Нино просидели здесь в одних спортивных шортах на ветру, пока не починил его по инструкции какого-то индийского мастера с YouTube. Внизу, до самого горизонта, простирался ночной Токио — гигантский, пульсирующий океан из миллиарда золотых, рубиновых и неоновых огней. Ночная прохлада быстро проникала под тонкую ткань его футболки, выдувая остатки банного тепла. Глаза Мамору начали слипаться сами собой — веки налились свинцом. Огромный, копящийся неделями груз физической и ментальной усталости навалился на плечи тяжелой плитой. Голова бессильно опустилась на грудь. За спиной раздался легкий шорох шелковых домашних туфель. Мягкие шаги остановились в полуметре от него. — Прекрасная погода, не правда ли? — тихо, с приглушенной нежностью прозвучал голос Ичики. Мамору, стоя с закрытыми глазами и едва удерживая равновесие на подгибающихся ногах, заторможенно, полусонно кивнул: — Ага... Они там всё еще ссорятся из-за лапши... Ичика обернулась через прозрачное стекло балкона. В залитом ярким светом зале Футаро все еще эмоционально жестикулировал пустой картонной упаковкой, а Ицуки с абсолютно невозмутимым, спасенным видом допивала его горячий чай. — У них удивительно похожие, упрямые характеры, — мягко произнесла Ичика, снова поворачиваясь к ночному морю огней. Ветер легким порывом взметнул ее короткие персиковые волосы. — А ты... ты совсем другой, Мамору. Ты вообще не похож ни на кого из тех парней, кого я встречала в своей жизни. Мамору, уже одной ногой находясь в глубоком, бесплотном объятии сна, пробормотал едва слышно, почти бессознательно: — Как и ты... Его колени окончательно подкосились. Не размыкая отяжелевших век, он сделал два неверных, слепых шага назад и бессильно опустился на широкую деревянную скамейку, стоящую у кирпичной стены балкона. Спина коснулась опоры, голова тяжело откинулась назад. — Как же... хочется... спать... — выдохнул он на последнем остатке воздуха. Это были его последние связные слова. Через секунду его дыхание стало глубоким, ровным и мерным. Мамору окончательно погрузился в тяжелый, бесплотный сон изможденного человека. Ичика замерла. Она медленно подошла к скамейке и плавно опустилась на корточки прямо перед спящим парнем. В тусклом, отраженном свете ночного мегаполиса его расслабленное лицо казалось абсолютно спокойным, лишенным привычной защитной иронии, подколов и строгой отстраненности. На губах Ичики расцвела удивительно нежная, чистая, лишенная масок улыбка. В ее памяти вспыхнул тот самый день на фестивале — день, когда он, точно так же, отдав все свои силы без остатка ради спасения их расколотой семьи, мгновенно заснул прямо на скамейке. И прямо сейчас, глядя на его мерно вздымающуюся широкую грудь, она окончательно и с пугающей четкостью поняла: этот парень давно стал для нее кем-то неизмеримо большим, чем просто очередной репетитор или сосед по пентхаусу.