Глава 6.9

Ночная прохлада, безжалостно проникавшая сквозь изящные вертикальные прутья балкона, постепенно переставала ощущаться как освежающий флер — она въедалась в распаренную кожу, заставляя мышцы спазматически сжиматься. Мамору сидел на скамейке, едва заметно склонив голову к груди. В тусклом серебре ночного неба его широкие плечи под тонкой, слегка влажной от остатков парного тепла футболкой время от времени вздрагивали от особенно порывистых, зябких сквозняков, приходящих с тридцатиэтажной высоты. Ичика замерла рядом, опустив руки на край скамьи. На её ухоженных губах всё ещё витала легкая, затаенная улыбка, пропитанная нежностью и тихим пониманием, но, заметив, как парень сутулится, инстинктивно пытаясь сохранить остатки собственного тепла, она мягко наклонилась. Ее пальцы — прохладные, тонкие — осторожно коснулись его плеча. Ткань футболки казалась почти ледяной. — Мамору... — она тихонько потормошила его, и ее голос прозвучал как бархатный, убаюкивающий шепот, потонувший в далеком гуле спящего Токио. — Проснись. Ты же здесь совсем замерзнешь, глупый. Мамору тяжело, с явным физическим усилием разомкнул налившиеся свинцом веки. Его ореховые глаза смотрят сквозь нее, мутные и расфокусированные; в них читалась абсолютная, почти детская дезориентация человека, вырванного из глубин бездонного сна. Он медленно провел сухой ладонью по лицу, соскребая остатки навалившегося небытия, и невнятно пробормотал, слегка заикаясь от озноба: — Что... случилось?.. Уэсуги снова орёт?.. Уже утро?.. Ичика озарила полумрак балкона тихим, искренним и невероятно теплым смешком. Его спросонья растрепанный вид, нелепый вопрос и спутавшийся фиолетовый пучок на макушке вызвали у неё такую мощную волну привязанности, что пальцы на его плече на секунду сжались чуть сильнее обычного. — Нет, ещё глухая ночь, — мягко ответила она, подаваясь назад и помогая ему подняться с жесткого дерева. — Пойдем в дом, соня. Нам всем нужно отдохнуть. Они вместе скользнули сквозь тяжелую стеклянную дверь обратно в душное, густое тепло главного зала. Контраст температур мгновенно обжег лицо. В полумраке помещения, подсвеченного лишь одной тусклой лампой у лестницы, царила странная, сонная суета. Посреди комнаты, точно потерянный солдат на поле боя, застыл Уэсуги — с огромной перьевой подушкой под мышкой и выражением наивысшего человеческого страдания на бледном лице. Причиной его тихой смуты и ярости была Ицуки: девушка окончательно и беспробудно отключилась прямо на широком мягком диване, эгоистично подмяв под себя декоративные подушки. Мику, проявив трогательную сестринскую заботу, уже успела бережно укрыть её плотным флисовым пледом до самого подбородка, оставив снаружи лишь размеренно сопящий носик. Мамору кулаками протер глаза и с трудом складывал в уме эту бытовую мозаику. — Твое спальное место заграбастали, как я понимаю? — хрипло и сипло уточнил он у Футаро. Уэсуги обиженно и мрачно забурчал под нос, до сжатых костяшек сжимая в кулаке тканевый край подушки: — Мало того что эта ненасытная глупышка бессовестно сожрала мою премиальную лапшу с морепродуктами, так теперь еще и мою единственную постель отжала! И как мне, по-вашему, спать?! На доске писать логику интегралов?! Мамору перевел тяжелый взгляд на Ичику: — У вас есть дополнительные футоны? Запасные? Для гостей? Ичика сочувственно качнула головой, мягким движением поправляя короткую персиковую прядь у виска: — Гости у нас бывают... мягко говоря, крайне редко. Отец бы не одобрил. Так что никаких резервных запасов на складе нет. Мику, бесшумно стоявшая неподалеку у самого подножия лестницы, перевела свой синий, притененный густой челкой взгляд с засыпающего прямо на ходу Мамору на озлобленного, взъерошенного Футаро. В её глазах вспыхнула короткая, паническая искренность, которая тут же сменилась тихой, но абсолютно непреклонной решимостью. Сжав пальцы в кулачки, она сделала шаг вперед из тени. — Если я лягу в комнате Ичики... — тихо, но удивительно отчетливо произнесла Мику, опустив смущенный взгляд на свои тапочки, — у неё на широкой кровати как раз хватит места для двоих. Мамору... ты можешь лечь на моей кровати. В зале на мгновение повисла звенящая, вакуумная тишина. Лишь мерно тикали настенные часы. Футаро удивленно вскинул бровь, оценивая рациональность предложения, а Ичика, мгновенно уловив скрытый подтекст, лукаво и понимающе улыбнулась. Старшая сестра слишком хорошо знала Мику и прекрасно понимала, кого именно и с какими чувствами младшая только что впустила в свое святая святых. Мамору, несмотря на одолевавшую его дикую, туманную усталость, первым проявил заботу о товарище по несчастью: — А как же Футаро? Нино его в нашу изолированную комнату точно не пустит, она там замкнется на все задвижки и вызовет полицию. Мику мгновенно вспыхнула и смущенно втянула голову в плечи — про Уэсуги в своем эмоциональном порыве она даже не вспомнила. — Сделаем проще, — решительно перебил её Футаро, спасенный собственным практичным умом. — Принеси свой футон из комнаты Нино, Мамору. Я постелю его себе прямо здесь на полу, у подножия доски, и дело с концом. Мне не привыкать. Мамору молча кивнул. Поднявшись на второй этаж, он с предельной, теневой осторожностью скользнул за бамбуковую ширму в комнате Нино, стараясь не выдать свое присутствие ни единым скрипом натертого паркета. Из-за плотной шторы доносилось лишь ровное дыхание девушки. Забрав матрас и плотное одеяло, он так же бесшумно вынес их в коридор. Футаро без лишних церемоний и раздумий расстелил футон прямо на ворсистом ковре зала, мгновенно рухнул на него, едва не отключаясь на лету, и глухо бубкнул в подушку: — Все, всем спокойной ночи. Завтра подъем в шесть утра без опозданий, не забудьте выключить свет в коридоре. Спустя минуту в тихом, погруженном в полумрак коридоре второго этажа остались только двое. Мамору, физически ощущая, как все его тело наливается тяжелым свинцом, медленно провожал Мику до двери её спальни. Оказавшись перед знакомым полотном из темного дерева, он невольно вспомнил тот вечер, когда впервые принес ей поднос с едой и той самой баночкой «Фанты». Мику мягко толкнула дверь. Из глубины помещения навстречу им дохнуло умиротворяющим, глубоким ароматом старого дерева, сухих трав и свежезаваренного зеленого чая. В дальнем полутемном углу, освещенная бледным, мистическим светом полной луны, пробивавшимся сквозь тюль, величественно возвышалась её любимая реплика доспехов японского самурая эпохи Сэнгоку. Мику торопливыми, слегка суетливыми движениями поправила шелковую простыню, несколько раз энергично взбила пышную подушку, делая всё, чтобы гостю было максимально комфортно, а затем смущенно повернулась к нему, не поднимая глаз выше его подбородка. — Спокойной ночи, Мамору... — её голос звучал тихой, едва уловимой бархатной мелодией. — Надеюсь, тебе будет удобно. Если... если не сможешь сразу заснуть из-за усталости, можете почитать мои книги или историческую мангу на третьей полке. Мамору мягко, бесконечно тепло улыбнулся ей в ответ, слегка щурясь без очков: — Спасибо, Мику. Обещаю, что оставлю твою обитель в абсолютном, идеальном порядке. Они тихим, едва слышным эхом пересмехнулись над этой короткой, понятной только им шуткой. Усталость Мамору дошла до той опасной грани, когда веки смыкаются сами собой, не оставляя сил даже для формирования четких мыслей. Мику выскользнула в коридор и бесшумно прикрыла за собой дверь, но в самый последний момент её тонкая рука замерла на хромированной ручке. Иррациональный, сладкий и запретный импульс заставил её прильнуть взглядом к узкой, миллиметровой дверной щели. То, что она увидела через эту щель, заставило её сердце сделать бешеный, оглушительный кувырок и намертво замереть где-то в перехваченном горле. Мамору, абсолютно не подозревая о присутствии скрытого наблюдателя, легким, привычным движением перекрещенных рук стянул через голову свою темную синтетическую футболку. Затем его сухие пальцы вытащили матовую фиолетовую резинку — и густые, мокрые черные волосы с мягким шуршанием рассыпались по его широким плечам и лопаткам. В полумраке комнаты, залитом лунным серебром, Мику с пугающей, сокрушительной четкостью увидела его обнаженную, сухую спортивную спину с отчетливо прорисованным рельефом мышц, реагировавших на каждое движение. Осознание того, что она прямо сейчас откровенно, бесстыдно подглядывает за полуголым парнем в собственной спальне, накрыло её волной обжигающего, нестерпимого стыда. Щеки вспыхнули так, словно к ним приложили раскаленные угли. Мику в ужасе отпрянула от двери и быстрыми, абсолютно бесшумными шагами сбежала по коридору в комнату Ичики. Старшая сестра уже беспробудно спала, раскинувшись по диагонали на своей широкой кровати. Мику тихонько, стараясь не потревожить её, забралась под прохладное одеяло и плотно зажмурилась. Но стоило ей сомкнуть веки, как в темноте снова и снова сокрушительной, слепящей вспышкой возникал этот образ — литые мышцы, бледная кожа в лунном свете и широкая, сильная спина Мамору. В это же время в спальне Мику Мамору осторожно опустился на край её мягкой кровати. Вокруг него витал ее личный, чистый и невероятно сладковатый аромат — смесь легких духов, сборов трав и утренней свежести. Из чистого, въевшегося в кровь чувства вежливости — панически боясь пропитать её постель своим потом после изнурительного дня или испортить этот изумительный, хрупкий запах — Мамору решил ни в коем случае не лезть под её одеяло. Он просто лег поверх прохладного покрывала с голым торсом, устремив уставший, мутный взгляд в темный потолок. Спустя десять секунд его накрыло глубокое, беспросветное небытие. Пентхаус погрузился в абсолютную, космическую тишину. Ицуки мирно сопела на диване внизу, Футаро спал без снов на полу у доски, Нино видела розовые сны в своей комнате, Ичика и Мику лежали на втором этаже, а Мамору погрузился в тяжелый сон на кровати Мику. Прошло около трех часов. Настенные часы в зале бесшумно показыли три ночи. Мику так и не смогла сомкнуть глаз. Матрас Ичики казался ей непривычно жестким, сама старшая сестра постоянно крутилась, вздыхала и тянула одеяло на себя, а вдобавок ко всему Мику почувствовала настоятельную, непреодолимую потребность посетить ванный блок. Стараясь не издавать ни единого звука, она скользнула с кровати, ступая босыми ногами по ковру, и выскочила в прохладный коридор. Сделав свои дела и ополоснув лицо ледяной водой, Мику вернулась к двери Ичики, но одна лишь мысль о возвращении на чужое, неудобное ложе высывала у неё тоску. Ещё не до конца осознавая собственных намерений, она повернула голову в сторону своей родной комнаты и медленно, словно ведомая невидимой, натянутой нитью, подошла к ней. Дверь оказалась слегка приоткрытой. Мику осторожно, затаив дыхание, заглянула внутри. Мамору спал. От ночной прохлады, пробивавшейся сквозь микропроветривание окна, он бессознательно свернулся в тугой калачик, поджав колени к груди. Без футболки, абсолютно незащищенный одеялом, он выглядел невероятно уязвимым, настоящим и... до перехвата дыхания красивым в этом серебряном свете. «Почему же ты не укрылся одеялом, глупый?.. — с нежной, щемящей досадой подумала Мику, крепко сжимая пальцами край пижамы. — Замерзнешь же...» Она огляделась — запасного пледа в спальне действительно не было. И в этот момент в её перегретой бессонницей, туманной голове вспыхнула безумная, отчаянная и совершенно немыслимая идея. Лечь рядом. Лечь и согреть его собственным телом. «О чем я вообще думаю?! Это же абсолютное безумие! Что, если он проснется?!» — Мику испуганно замахала руками на свои же собственные мысли, заливаясь румянцем. Но смотреть на то, как Мамору мелкой дрожью содрогается от холода и рискует слечь с лихорадкой прямо перед важнейшими экзаменами, было выше её сил. Сбросив мягкие тапочки, Мику без единого звука забралась на самый край собственной кровати. Каждое её движение было предельно, филигранно осторожным. Миллиметр за миллиметром она пододвигалась к нему по прохладной простыне, чувствуя, как от его тела исходит сухая волна настоящего жара. Затаив дыхание, Мику вглядывалась в его спящее лицо: растрепанные пряди, закрывавшие лоб, ровный, глубокий ритм дыхания, строгие черты, которые сейчас казались удивительно мягкими и беззащитными. Её гипнотический взгляд опустился ниже — на его чуть полураскрытые губы. В голове пронеслась короткая, вспыхнувшая как молния мысль: он же спит... Он глубоко спал и ничего не узнает. Это её единственный, невероятный шанс коснуться его без масок и страха. Мику поддалась этому чистейшему порыву. В груди всё сжалось от дикого, сладкого восторга и парализующего страха. Она начала медленно, сантиметр за сантиметром, наклоняться к его лицу. Ее горячее дыхание уже касалось его кожи, оставались считанные миллиметры до долгожданного прикосновения... И в этот самый миг Мамору во сне совершил резкое, бессознательное движение — его тяжелая, сильная спортивная рука с размаху опустилась ей на спину и плотно, намертво обхватила за талию! Мику от неожиданности замерла, выронив весь воздух из легких, и испуганно пискнула, в панике зажмурив глаза до цветных кругов перед взором. «О боже, он проснулся! Все кончено, я пропала, что делать?!» — паника накрыла её с головой, заставив сердце биться со скоростью птичьих крыльев. Она застыла без движения, ожидая удивленного возгласа, вопросов или возмущения. Но вместо этого до её уха донеслось лишь мерное, глубокое и абсолютно спокойное дыхание. Осторожно открыв глаза, Мику с диким, сладостным облегчением поняла: Мамору продолжал крепко спать. Это был лишь неосознанный, животный рефлекс замерзающего во сне человека, ищущего любой доступный источник тепла. Но на этом рефлексы не закончились. Мамору во сне сгреб её ближе к себе и мощным движением прижал Мику к своей горячей, обнаженной груди, уткнувшись носом в ее волосы. Лицо девушки оказалось в миллиметрах от его пульсирующей шеи. Она полностью перестала дышать, боясь, что сумасшедший, оглушительный стук её собственного сердца вырвет его из забытья. Так прошло несколько невероятных, наполненных запредельной, почти сакральной интимностью минут. Мику чувствовала каждый удар его пульса, ощущала сухой жар его кожи и шелковистость волос, касавшихся её лба. Затем Мамору во сне с тяжелым выдохом перевернулся на другой бок, увлекая за собой край покрывала и наконец отпуская её из своих крепких объятий. Мику должна была чувствовать облегчение. Она должна была немедленно встать и сбежать в коридор. Но вместо этого её накрыла липкая, острая тоска. Её тело, пропитавшееся его сухим теплом, категорически отказывалось возвращаться в холодную одинокую ночь. Ей было настолько безумно, волшебно и правильного находиться рядом с ним, что все страхи, правила и условности сгорели дотла. Мику приподнялась, посмотрела на его широкую, расслабленную спину и тихо, счастливо улыбнулась. Она приняла решение. Осторожно подавшись вперед, Мику легла сзади, плотно прижалась своей грудью к его лопаткам и нежно, с бесконечным доверием обняла Мамору за талию, уткнувшись носом прямо между его лопаток. — Я останусь здесь... только на пять минут... — тихонько прошептала Мику в его горячую спину и с абсолютным, безграничным счастьем закрыла глаза, моментально проваливаясь в самый сладкий сон в своей жизни. За высоко расположенным окном спальни, сквозь тончайшую вуаль тюля, медленно проступали первые, неуверенные предрассветные сумерки. Они затапливали комнату густыми, чернично-синими тонами, вымывая из углов ночную темноту и превращая силуэты вещей в призрачные тени. В уголках оконных рам ещё дрожала холодная сырость остывшего за ночь воздуха, а в противоположном углу, едва подсвеченная блеклым серебром утра, грозно и молчаливо высилась реплика самурайских доспехов — древний стальной страж, охранявший чуткий покой этой обители. Воздух в спальне был густым, пропитанным успокаивающим шлейфом сушеных трав, тонким ароматом зеленого чая и глубоким, едва уловимым домашним теплом. И именно в эту хрупкую, абсолютную тишину предрассветного часа неожиданно ворвался звук. Оглушительный, сухой и трескучий стук согнутых костяшек в массивную деревянную дверь разорвал сонное пространственное оцепенение комнаты, словно резкий, неожиданный выстрел в закрытом помещении. Дверное полотно едва заметно вздрогнуло на петлях, пустив по узкой полоске света тихий шелест. — Мамору, подъем! — за дверью раздался бодрый, чеканный и абсолютно бескомпромиссный голос Футаро, лишенный и тени сонливости. — Живо на первый этаж, пора делать финальный прогон по истории Сэнгоку! Мамору тяжело, с протяжным, глубоким стоном выдохнул через нос. Сознание, с трудом пробиваясь сквозь липкий вал физического истощения, со скрипом и неохотой возвращалось в измотанное тело. Мышцы затекли, а затылок казался свинцовым. Он медленно, преодолевая сопротивление налившихся тяжестью век, разомкнул глаза... И в ту же секунду застыл соляным столбом. Дыхание перехватило на полувыдохе. Сердце, только что отбивавшее ленивый сонный ритм, споткнулось, замерло на бесконечную долю секунды — и сокрушительным, оглушительным ударом метнулось куда-то к самому горлу, заставив виски пульсировать горячей, панической волной. Первое, что уловило его расфокусированное, мутное от остатков сна зрение в мягкой синеве наступающего утра — это бледная, фарфоровая, невероятно изящная женская ключица, выступающая из слегка съехавшего ворота пижамы. И прямо над ней — безмятежное, до неадекватности милое и доверчивое лицо Мику. Она лежала вплотную к нему. Настоящее, живое, обжигающее тепло. Ее длинная челка слегка растрепалась, открывая нежный лоб, а темные густые ресницы едва заметно вздрагивали во сне, отбрасывая тонкие тени на вспыхнувшие детским румянцем щеки. Ее ровное, тихое дыхание — теплое, соленое и чуть сладковатое — мягким толчками касалось чувствительной кожи на его обнаженной шее. Мамору обдало ледяным, а затем панически горячим потом. Разум, подстегнутый мощнейшим выбросом адреналина, включился на предельно возможную мощность, хаотично и судорожно восстанавливая цепочку событий. Мику спала на его кровати. Не просто рядом — она покоилась, тесно, бескомпромиссно прижавшись всем своим хрупким телом к его голому, открытому торсу. Она искала в нем защиту и тепло от ночного холода. Но самым катастрофическим, парализующим открытием стало другое движение: ее тонкие, прохладные и удивительно мягкие пальцы были крепко, до побелевших костяшек и с какой-то трогательной, детской цепкостью переплетены с его собственной, сухой и тяжелой ладонью. Он чувствовал каждый микроскопический изгиб её суставов, ощущал ритмичные, едва уловимые толчки ее пульса, бившегося в кончиках пальцев прямо напротив его собственного оглушительного сердцебиения. За дверью в коридоре прозвучал тяжелый, удаляющийся шаг Футаро, который, судя по всему, решил дать своему напарнику ровно две минуты на то, чтобы натянуть футболку и спуститься вниз. Мамору лежал, боясь совершить хотя бы один единственный микроскопический вздох, боясь просто качнуть вздымающейся грудной клеткой. Каждый нерв в его теле натянулся, словно гитарная струна перед обрывом. В голове пронеслась дикая, ураганная лавина мыслей: «Боже мой... Если Футаро решит вернуться и просто толкнет дверь... Если Ичика или Нино поднимутся сюда... Что она здесь делает?! Когда она пришла?! Как мне выпутаться из этого и не разбудить её?!» Он посмотрел вниз, на их переплетенные пальцы. В этой глубокой, доверчивой хватке спящей девушки было столько искренней, незащищенной нежности, что любое резкое движение казалось ему настоящим, кощунственным святотатством. Но секунды утреннего времени неумолимо таяли, заставляя его тело дубеть от запредельного напряжения.