Глава 7

Густая, сизая прохлада предрассветного часа всё ещё цеплялась за стекла панорамных окон пентхауса, оставляя на них узоры мелкой испарины. С высоты город казался погруженным в ледяной анабиоз, но здесь, в границах просторной кухни, эту стылую меланхолию властно вытеснял уютный, плотный чад. Воздух был пропитан едким, густо-сытным ароматом поджаренной на фермерском сливочном масле яичницы, который причудливо сплетался с терпким, обжигающим паром свежезаваренного чёрного чая. Ицуки медленно, почти благоговейно прикрыла глаза. Она чувствовала, как горячая, бархатистая нежность чуть недожаренного желтка растекается по языку, оставляя послевкусие утреннего покоя. На одно долгое мгновение в огромном мире не осталось ничего — ни предстоящих экзаменов, ни сложных формул, — только это чистое, безмятежное удовольствие, заставляющее напряженные плечи расслабленно опуститься. Напротив неё, за глянцевой чернотой кухонного острова, Нино методично уничтожала невидимые пылинки. Вжих. Вжих. Она с ритмичным, почти агрессивным шуршанием водила салфеткой из микрофибры по фасадным дверцам. Движения её тонких рук были резкими, выверенными и до странности собранными — точно она пыталась оттереть не пятна, а саму утреннюю вялость, смыть липкое чувство непроснувшегося дома. От неё слабо пахло химическим лимоном. Ичика же, в совершенном контрасте с сестрой, казалась не до конца выточенной из самого сна. Она сидела, подтянув одну ногу к груди, и прижимала тяжёлую фаянсовую чашку к щеке, словно та была единственным якорем в реальности. С ленивой, обволакивающей полуулыбкой на чуть припухших губах она наблюдала за тем, как в непроглядно-тёмной глади кофе тонет и растворяется тонкая струйка пара. Тишина, повисшая между ними, казалась непривычно звенящей, почти осязаемой. Дома не было его. Уэсуги. Задолго до того, как робкий перламутровый свет мазнул по антеннам соседних крыш, он сорвался на утреннюю распродажу в круглосуточный супермаркет. Вместе с ним исчезла вечная аура суеты, шорох конспектов, укоризненные вздохи и сухое постукивание ручки по столу. Пространство без него дышало иначе. — Кстати... — Ицуки с неохотой сглотнула, и этот звук показался ей слишком громким. Она окинула внимательным взглядом пустующие стулья, чьи хромированные металлические ножки холодно и отчужденно отсвечивали в полумраке. — А где Мику? Ичика неспешно, словно двигаясь в толще воды, опустила чашку на блюдце. Послышался глухой керамический стук, оставивший на идеальном краю фарфора едва заметный влажный след. Её острые ключицы приподнялись под тонкой тканью в небрежном, плавном жесте: — Наверное, убежала пораньше. — Голос Ичики звучал хрипловато и тихо. — Похоже, у неё со вчерашнего вечера висели какие-то свои... тайные дела. Нино резким, хлопающим движением отбросила влажную салфетку на столешницу. Кончики её длинных розовых волос, перевязанных лентами, едва заметно вздрогнули, чутко реагируя на напряжение. Нино физически не выносила нестыковок в привычном укладе. — В такую рань? — процедила она. Сапфировые глаза Нино опасно сузились, в их глубине проскользнула острая, колючая подозрительность. — На неё это нисколько не похоже. Она за утренним чаем обычно полчаса сидит с абсолютно отсутствующим взглядом, пока мозги не соизволят включиться. А Мамору где? Он что, увязался следом? — Футаро перед тем, как уйти, пробормотал, что Ари-кун ещё спит без задних ног, — ответила Ичика. Она сладко, по-кошачьи потянулась, зажмурив глаза, и позволила мягкой улыбке тронуть губы. — Так что отставь свою паранойю. Никуда твой любимчик не сбежал. Но при одном лишь упоминании старшего репетитора хрупкое утреннее благодушие Ицуки дало глубокую трещину. Остатки завтрака мгновенно потеряли вкус. Прохладный металл вилки с сухим, резким звоном опустился на фарфоровую тарелку. — Футаро... — выдохнула Ицуки. Она почувствовала, как где-то в районе солнечного сплетения закипает знакомая, стягивающая внутренности досада. Перед мысленным взором всплыл образ репетитора: скрещенные на груди руки, осуждающий взгляд. — Как же он меня бесит. С его вечными, педантичными графиками, дурацкими карточками для запоминания и этой угрюмой физиономией... Точно ему весь мир должен. Нино с искренним воодушевлением кивнула. Она отряхнула ладони, словно стряхивая с них невидимую пыль, оставленную одним лишь именем Уэсуги. — Согласна на все сто. Видеть его кислую рожу первым делом с утра — то ещё испытание для нервов. В этот самый момент в дверном проёме кухни возникла Ёцуба. Она ворвалась в статичную сцену, как порыв весеннего сквозняка. От неё веяло свежестью зубной пасты и неиссякаемой энергией. В руках она держала зеленое яблоко. Хрусь. Сочный, оглушительный звук разорвал тягучую беседу. Уловив обрывки стенаний сестёр, Ёцуба задорно фыркнула. Вытерев блестящие от сока губы тыльной стороной ладони, она с горящими глазами выдала: — Ха-ха! А ты переоденься в Мамору или Мику, Ицуки! Футаро же сонный, с дороги после своего магазина вообще ничего не сообразит! Идея, брошенная легко, словно пушинка на ветер, повисла в воздухе невинной шуткой. Но Нино вдруг замерла. Она задумчиво приподняла тонкую бровь, её взгляд расфокусировался. Медленно, дюйм за дюймом, уголок её губ пополз вверх, трансформируясь в дерзкую, хищную полуулыбку. — В Мамору? Хм... А это, между прочим, чертовски хитрая мысль. Ицуки тоже застыла. Чайная ложечка, которую она бездумно вертела в пальцах, приостановила свой бег. Затем, повинуясь какому-то новому ритму, она снова медленно закружила по стенкам чашки. Дзинь. Дзинь. Металл вырисовывал в темном, остывающем напитке крошечный, бесшумный водоворот, затягивающий в себя чаинки. Тяжелый утренний гнев внезапно отступил, уступая место чистому, пульсирующему в висках азарту. Невинно брякнутая глупость Ёцубы, подобно искре, упала на подготовленную почву раздражения. В голове Ицуки, деталь за деталью, начал выстраиваться изящный, рискованный план саботажа — их маленький, но такой необходимый реванш над невыносимым, чересчур правильным Уэсуги. В это же самое время, этажом выше, в густом, пыльном полумраке гостевой спальни царила тишина, нарушаемая лишь размеренным дыханием. Комната пахла сухим, старым деревом, чуть отдающим сладковатой мебельной мастикой и прохладой льняного белья. Однако для Мамору это безмятежное пространство неумолимо сжималось до размеров стального капкана. Он лежал на спине, неотрывно уставившись в потолочные балки, физически ощущая, как легкие горят от нехватки кислорода — он не позволял себе даже крошечного, судорожного вдоха. Правая рука горела чужеродным теплом. Тонкие, почти детские пальцы Мику во сне тесно переплелись с его ладонью. Ее хватка была пугающе крепкой, доверчивой, словно даже в бессознательном состоянии она держалась за единственный спасательный круг. Липкий, холодный пот мелкими каплями проступил между лопатками Мамору. Мышцы спины задеревенели, посылая в перегретый мозг острые сигналы о помощи, умоляя сменить позу, но разум лихорадочно перебирал варианты, каждый из которых заканчивался социальной катастрофой. Разбудить? Тонкие веки дрогнут, затуманенный сном взгляд сфокусируется, и тогда — неизбежный испуг, резкий вздох, а возможно, и вскрик, который прорежет утреннюю тишину и соберет в этой спальне весь пантеон сестер. Оставить всё как есть и ждать? Рано или поздно коридор оживет, скрипнет дверная ручка, и его репутация рассыплется пеплом. Сглотнув вязкую слюну, Мамору начал действовать. Миллиметр за миллиметром он пытался высвободить свою кисть. Трение кожи о кожу казалось ему оглушительно громким. Запястье уже почти выскользнуло из теплого плена, когда дыхание Мику внезапно сбилось. Между ее тонкими бровями пролегла едва заметная тень — тревожная морщинка. Бледно-розовые губы недовольно сжались, и она резким, собственническим жестом перехватила его ладонь обеими руками, с силой прижав ее к своей груди. Мамору перестал дышать. Сквозь тонкую ткань ее пижамы он почувствовал ровный, спокойный стук чужого сердца. По его собственному затылку скользнула ледяная капля, оставляя за собой мокрый след на наволочке. Время растянулось, превратившись в тягучую смолу. Он отсчитал про себя ровно тридцать гулких ударов пульса, отдававшихся в висках набатом. Наконец, грудная клетка Мику снова начала вздыматься с ритмичной плавностью глубокого сна. Вторая попытка. На этот раз движения Мамору были филигранными, сродни работе сапера. Плавно изогнув кисть, он позволил ее пальцам соскользнуть в пустоту. Свобода. Он с шумом выдохнул через ноздри, но адреналин продолжал бушевать в крови, заставляя кончики пальцев мелко дрожать. «Зачем... зачем она вообще пришла сюда? Почему легла рядом?» — вопросы бились о внутреннюю сторону черепа, не находя логичных ответов. Мамору оперся на локоть, намереваясь немедленно соскользнуть с матраса и сбежать, но тело вдруг отказалось подчиняться. Прямой, острый луч утреннего солнца пробился сквозь плотную ткань штор, золотым лезвием разрезав полумрак спальни. В этом столбе света медленно кружились мириады пылинок, оседая на открытой, алебастрово-белой ключице Мику. Ее русые волосы, обычно плотно скрывающие лицо, сейчас разметались по подушке небрежным шелком, открывая трогательный изгиб шеи. Чуть приоткрытые во сне губы, расслабленные, умиротворенные черты... В этой утренней, беззащитной искренности она казалась не просто красивой — она гипнотизировала. Тревога на краткий миг уступила место странному, обволакивающему оцепенению. Логика настойчиво кричала об опасности, но какое-то легкое наваждение сковало мышцы. Ему физически не хотелось вставать. Хотелось просто впитывать этот образ, наблюдать за игрой света на ее щеке. Бум-бум-бум! Три резких, агрессивных удара костяшками пальцев по массивной древесине разорвали хрупкую тишину, прозвучав для Мамору как пушечные залпы. Плечи репетитора судорожно подлетели. Наваждение рассыпалось в прах. — Мамору? Это Ицуки. Ты уже проснулся? — ровный, академичный голос сестры проник сквозь щели, не оставляя пространства для маневра. Внутренности стянуло ледяным узлом. Мамору перевел дикий, загнанный взгляд с бронзовой ручки двери, которая вот-вот должна была дернуться вниз, на безмятежно сопящую Мику. В голове вспыхнула кристально ясная, ужасающая картина: дверь открывается, строгий взгляд Ицуки падает на кровать, повисает звенящая пауза, а затем следует моментальный конец его карьере и позорное изгнание из пентхауса. Действовать пришлось на чистых, первобытных инстинктах. Руки сами метнулись к краю огромного, тяжелого одеяла, набитого гусиным пухом. С грацией, рожденной абсолютным отчаянием, Мамору рванул его на себя и молниеносно, единым текучим движением, накрыл спящую девушку. С головы до пят. Воздух тихо свистнул. За долю секунды изящная фигура Мику исчезла под плотной тканью, превратившись в громоздкий, хаотичный холм из скомканного текстиля, под которым угадать присутствие живого человека было абсолютно невозможно. — Секунду, я только накину футболку! — крикнул он, намеренно понизив тон, пытаясь придать голосу сонливую хрипотцу. Спрыгнув с кровати так мягко, как только позволяли натянутые до предела сухожилия, он подхватил со спинки стула черную ткань. Просунув голову сквозь ворот, Мамору агрессивно взъерошил волосы пальцами, создавая иллюзию долгого сна. Два шага. Щелчок замка. Он потянул створку на себя. На пороге стояла Ицуки. Ее домашняя одежда была безукоризненно отглажена: ни единой складочки на юбке, воротничок застегнут под горло. Этот педантичный вид составлял дикий, сюрреалистичный контраст с бурей паники, бушующей в груди Мамору. — Доброе утро, — произнес он. Лицевые мышцы натянулись до предела, формируя то, что должно было казаться будничной, непринужденной улыбкой. В ушах при этом гулко ухал тяжелый пульс. — Доброе, — Ицуки не стала задерживаться в коридоре. Она уверенно, по-хозяйски шагнула через порог, принося с собой легкий шлейф аромата свежего мыла. Ее внимательные глаза профессионально сканировали пространство спальни. Взгляд скользнул по разбросанным на столе вещам, мазнул по стулу и, наконец, остановился на неубранной кровати. Мамору перестал дышать. Ицуки несколько долгих секунд рассматривала гигантский, комковатый текстильный курган. Лишь невероятным усилием воли он удержал свой взгляд на ее лице, не смея покоситься на постель. Обошлось. В хаосе незаправленного белья она не увидела ничего криминального. — Кстати, — Ицуки повернулась к нему, чуть наклонив голову вбок, — ты не знаешь, где Мику? Ее нет в комнате Ичики, и внизу она не появлялась. Как будто сквозь землю провалилась. Колючий ком застрял в горле Мамору, царапая трахею. Он бросил сверхбыстрый, панический взгляд на «бесформенный холм», под которым прямо сейчас, спрятанная слоями пуха, находилась пропавшая сестра. — Нет... — он заставил свои связки работать, молясь, чтобы голос не дрогнул от напряжения. — Без понятия. Наверное, прогуливается. Ицуки прищурилась. В ее взгляде мелькнула острая, оценивающая искра. Она не отрывала от него глаз, медленно делая еще один шаг вглубь комнаты. Пространство между ней и дверью сократилось, окончательно отрезая Мамору путь к отступлению. — Ясно, — ровно произнесла она. — Вообще-то, я пришла не за этим. Она сцепила руки перед собой в строгий замок. — Я хотела серьезно поговорить с тобой. О Футаро. Мамору застыл соляным столбом. Кровь отлила от лица. Идеальный, безупречно выстроенный капкан захлопнулся окончательно. Ему предстояло вести сложнейший, требующий максимальной концентрации разговор с Ицуки прямо посреди этой комнаты. И каждую из предстоящих долгих, мучительных минут он будет прислушиваться к тишине, молясь всем известным богам, чтобы текстильный холм позади него вдруг не шевельнулся, не вздохнул слишком громко или, спасаясь от духоты, не скинул тяжелое одеяло на пол.