Глава 7.1

Утренний свет, пробивающийся сквозь неплотно задернутые шторы, расчерчивал пол комнаты на светлые и темные полосы, в которых лениво кружилась золотистая пыль. Воздух казался неподвижным, тяжелым от невысказанного напряжения, и пах нагретым на солнце деревом. — Так о чём ты хотела поговорить? — Мамору оперся бедром о край письменного стола. Он приложил все усилия, чтобы его голос прозвучал с мягкой, почти скучающей хрипотцой, но под ребрами, в самом центре солнечного сплетения, стягивался ледяной, пульсирующий узел. Ему приходилось контролировать каждый вдох, чтобы не выдать своей нервозности. — Ты же слышал, как мы чуть не подрались с Уэсуги из-за того, что я якобы съела его дорогую лапшу! Ицуки резко выдохнула, и звук этот был похож на шипение рассерженной кошки. Она до хруста сцепила пальцы перед собой. Плотная ткань её юбки тихо шурхнула. В её глубоких, сапфировых глазах, обычно излучающих спокойную уверенность, сейчас метались острые, колючие искры уязвленного достоинства. Она буквально вибрировала от негодования, словно натянутая струна. — Ну... насколько я помню, ты её действительно съела, — честно заметил Мамору. Слова сорвались с губ прежде, чем он успел их взвесить, а правая бровь против воли поползла вверх, ломая тщательно выстроенную маску равнодушия. — Ты что, мне не доверяешь?! — Ицуки подалась вперед, агрессивно сокращая дистанцию. Её дыхание участилось. Она сощурилась, пытливо вглядываясь в его лицо, и в этой гримасе читалось столь искреннее, кристально чистое недоумение, будто он только что обвинил её в государственном преступлении. Память Мамору, не спрашивая разрешения, тут же подкинула яркий, насыщенный ароматами фрагмент прошлого. Запах топленого сливочного масла, мягкая, тающая текстура свежеприготовленного омлета... И Ицуки, которая с абсолютно невинным, ангельским выражением лица и звериным аппетитом методично уничтожала его, даже не моргнув глазом. Он ничего не ответил. Лишь молча смотрел на неё сверху вниз, позволяя легкому, ироничному изгибу тронуть уголок его губ. Этот немой, но красноречивый укор ударил точно в цель. Ицуки шумно втянула воздух носом, тут же мило надув щеки. Из грозной фурии она в мгновение ока превратилась в обиженного ребенка. Её пышные, тяжелые красные пряди забавно дрогнули, рассыпавшись по плечам, когда она отвернулась, пряча вспыхнувшие смущением скулы. — Ладно-ладно, замяли, — сдался Мамору. Он почувствовал, как напряжение в груди немного отступает, уступая место теплой снисходительности. — Так что стряслось? Ицуки глубоко вдохнула, расправляя плечи. Её лицо мгновенно трансформировалось, обретая холодное, почти академическое выражение. Она посмотрела ему прямо в глаза, и без единой запинки, ровным голосом стратега, излагающего план битвы, произнесла: — Короче... Я хочу, чтобы ты отдал мне всю свою одежду. Слова упали в пространство комнаты тяжелыми камнями. Воздух словно загустел, превратившись в вязкое желе. Повисла звенящая, вакуумная тишина, в которой отчетливо проступили фоновые звуки мира: глухой шум отдаленной трассы и резкий, царапающий слух крик одинокой птицы, промелькнувшей за оконным стеклом. Мамору медленно, почти механически моргнул раз, затем другой. Его мозг отказывался обрабатывать акустический сигнал. — Что? Я, кажется, прослушал... — переспросил он, чувствуя, как пересохло в горле. — Не думай ничего глупого! — Ицуки вспыхнула так стремительно, словно к её лицу поднесли спичку. Тонкая кожа на кончиках ушей налилась густым кумачовым цветом. Она замахала руками, отгоняя невидимые непристойные мысли. — Мне это нужно, чтобы замаскироваться под тебя! Шестеренки в голове Мамору наконец провернулись с громким мысленным скрежетом, открывая ему весь геометрический масштаб и пугающую абсурдность её замысла. — Постой... То есть ты серьезно хочешь надеть мои вещи и притвориться мной, чтобы пойти и переговорить с Уэсуги?! Спазм дикого, рвущегося из самых легких хохота ударил в горло. Чтобы не рассмеяться в голос, Мамору с силой прикусил внутреннюю сторону щеки. На язык моментально выплеснулась горячая, солоноватая медь крови. Боль отрезвляла, но мышцы живота болезненно сводило от подавляемого смеха. Ему нельзя было издавать ни звука. Не только из-за того, что насмешка растоптала бы хрупкую наивность Ицуки, но прежде всего из-за «живого холма», который сейчас неподвижно таился под толстым одеялом на кровати за её спиной. Любой громкий звук мог заставить этот холм вздрогнуть и выдать себя. — Что?! Почему ты так странно улыбаешься?! — насупилась Ицуки, уловив неестественное напряжение в его лице. Вместо ответа Мамору поднял руки. Привычным, выверенным движением он ухватил край темной синтетической футболки и стянул её через голову. Ткань тихо затрещала от статического электричества. Прохладный утренний воздух омыл разгоряченную кожу. Между ними давно стерлись границы ложной стыдливости, уступив место той особой, почти семейной простоте, где физическая нагота не несет сексуального подтекста. — На, надень, — его голос звучал чуть сдавленно. Он протянул ей ткань, все еще хранившую тепло его тела. — Посмотрим, как твой план сработает на практике. Ицуки неуверенно протянула руку. Прежде чем забрать вещь, её взгляд на долю секунды — едва уловимое движение ресниц — скользнул по его подтянутому прессу, по четкому рельефу мышц, очерченных утренними тенями. Она тут же судорожно сглотнула и поспешно, путаясь в ткани, натянула черную футболку прямо поверх своей аккуратной формы. Результат оказался катастрофически комичным. Плотный, массивный оверсайз, скроенный на широкие мужские плечи, безжалостно поглотил хрупкую девичью фигуру. Широкий кант горловины с жалким треском сполз вниз, оголив тонкую, беззащитно-белую линию ключицы и плеча. Длинные рукава уныло повисли далеко ниже локтей, делая Ицуки похожей на ребенка, забравшегося в отцовский шкаф. Мамору успел закрыть рот ладонью. Его плечи беззвучно сотрясались. Из глаз выступили слезы от физического напряжения — так сильно он сдерживал рвущийся наружу смех. — Вот видишь? — едва выдавил он сквозь плотно сжатые пальцы. Ицуки опустила глаза на обвисшую ткань. Её грудная клетка тяжело опала. Разочарованный вздох сорвался с губ, признавая полный крах тактической операции. Она молча стянула футболку и впихнула её в руки владельца. Мамору вновь натянул вещь на себя, возвращая привычное ощущение ткани на коже, но его веселье испарилось в то же мгновение. Он заметил, как изменилась аура девушки. Яркая, искрящаяся энергия, бившая из нее ключом еще минуту назад, погасла. Тени в комнате словно сгустились на её лице, подчеркивая внезапную усталость в опущенных уголках губ. — Так о чем ты всё-таки хотела с ним поговорить? — голос Мамору стал низким, бархатным, лишенным малейшей тени недавней иронии. — Между мной и Уэсуги слишком сильное напряжение, Мамору... — тихо произнесла Ицуки. Слова давались ей с трудом, словно каждое весило тонну. Она сутулилась, пряча взгляд. — Я просто хотела... Она не договорила. Погрузившись в вязкое болото собственных тяжелых мыслей, она начала отступать назад. Механический, неосознанный шаг. Затем еще один. Развернувшись спиной к кровати, она тяжело, всем весом рухнула на самый край. Время остановилось, превратившись в густую смолу. Мамору увидел, как это происходит, но его мышцы сковало параличом. Голосовые связки сомкнулись, не пропустив даже сиплого вдоха для предупреждающего крика. Ицуки с размаху приземлилась точно в центр подозрительно объемной «кочки», скрытой под толстым слоем текстиля. Прямо из-под её бедер, сквозь слои пуха и ткани, вырвался сдавленный, удушливый стон, в котором явно читались женские интонации, лишенные воздуха: — М-н-гх-х!.. — Ч-ЧТО ЭТО?! Ицуки взвизгнула так пронзительно, что, казалось, зазвенели оконные стекла. Её тело сработало на чистых инстинктах — она подскочила вверх, словно от удара током, в панике отшатнулась и рыбкой нырнула за широкую спину Мамору. Её пальцы мертвой, побелевшей на костяшках хваткой вцепились в ткань его футболки на талии. Она дрожала крупной дрожью, дыша отрывисто и поверхностно. — Призрак?! Домовой?! Что под одеялом?! — её голос срывался на истеричный шепот. Гладкая поверхность одеяла пошла волнами. Ткань хаотично, судорожно зашевелилась, словно нечто пыталось прорвать кокон изнутри. Первой из-под плотного барьера показалась растрепанная, спутанная после долгого сна копна каштановых волос, в которой запутались нити утреннего света. — Ичика-а... — раздался тихий, шелестящий голосок. Он был хриплым, пропитанным теплой дремой и абсолютным непониманием происходящего. — Что-то случилось?.. Одеяло медленно сползло ниже. Пуговицы дорогой шелковой пижамы, расстегнувшиеся за ночь, обнажили беззащитно тонкую шею и ложбинку между ключицами, кожа на которых казалась почти прозрачной в своей бледности. Мику плавно потянулась, издав тихий, кошачий зевок. Она прикрыла рот излишне длинным, струящимся рукавом пижамы и забавно сморщила нос, зажмурившись от режущего глаза света. Воздух вокруг неё, казалось, все еще хранил интимное тепло нагретой постели. — Ичика... — повторила она, наконец с усилием разлепляя тяжелые, слипающиеся ресницы. Фокус её глубоких синих глаз наводился мучительно долго. Зрачки сузились, адаптируясь к свету, и начали скользить по комнате. И вдруг застыли. Прямо перед ней, в двух шагах от кровати, стоял Мамору. Его волосы пребывали в легком беспорядке, а лицо застыло в маске обреченного фатализма. А из-за его плеча, вцепившись в него как в спасательный круг, на неё смотрели два огромных, расширенных до предела от абсолютного шока глаза Ицуки. — Что?.. — губы Мику едва шевельнулись. Она медленно опустила взгляд на свои ладони, лежащие поверх одеяла. Перевела его на знакомые самурайские доспехи, тускло поблескивающие в углу. На корешки книг на своем рабочем столе. В её сознании с оглушительным, болезненным хрустом начала собираться мозаика реальности. Это её комната. Это её кровать. А затем, словно вспышка магния во тьме, перед глазами предстали фрагменты глубокой ночи. Тепло его тела. Стук чужого сердца под щекой. И её собственная, наивная, успокаивающая мысль: «Я же... я же хотела прилечь рядом с ним только на пять минут... просто почувствовать, что он рядом...» Осознание масштабов произошедшей катастрофы обрушилось на неё сокрушительным цунами. Воздух разом выбило из легких. За долю секунды пульс взлетел до немыслимых высот, бросив в лицо кипящую кровь. Густой, матовый румянец, обжигающий, как прикосновение к раскаленной плите, мгновенно залил её щеки, пополз по шее, окрасил ключицы и кончики ушей. Лицо превратилось в пылающий факел. Мику издала сдавленный, полный муки писк. Она вжала голову в плечи, инстинктивно пытаясь стать меньше, спрятаться, закрыла лицо обеими ладонями, холод которых лишь подчеркивал невыносимый жар кожи. Её грудная клетка часто вздымалась — ей физически не хватало кислорода от удушающего, смертельного смущения, готового расщепить её на атомы прямо здесь и сейчас. «О нет... О боже, о боже, о боже! — сокрушенно, в панике метался её внутренний голос, бьющийся о стенки черепа. — Я проспала в его объятиях всю ночь, и теперь нас засекла Ицуки! Как мне теперь смотреть ей в глаза?!»