Глава 7.2

Воздух в спальне казался невыносимо густым, пропитанным терпким запахом чужого сна, спертой духотой и чем-то неуловимо интимным, от чего у Ицуки перехватило дыхание. Она медленно, словно ступая по тонкому, трещащему льду, отступала от спины Мамору. Гладкий паркет холодил босые ступни, но этот холод мерк по сравнению с ледяным оцепенением, сковавшим ее позвоночник. В ее широко распахнутых сапфировых радужках, обычно излучающих спокойную уверенность, сейчас билась загнанная, хаотичная паника. Мир перед ее глазами сузился до одной невыносимой картины. Утренний полусвет, пробивающийся сквозь щель в тяжелых портьерах, безжалостно выхватывал из полумрака детали, которые мозг Ицуки отказывался обрабатывать. Мику. Тонкая ткань ее пижамной рубашки, смятая и сбившаяся, с предательски расстегнутыми верхними пуговицами, обнажала хрупкую, фарфорово-белую линию ключиц и нежную кожу шеи, на которой пульсировала жилка. В ушах Ицуки нарастал глухой шум собственной крови. — Мамору... — звук, сорвавшийся с ее пересохших губ, был больше похож на шелест сухой листвы, чем на голос. В этом омертвевшем, вибрирующем выдохе сконцентрировалась вся тяжесть обрушившегося на нее мира. Горло сдавило спазмом. — Ты... Что ты сделал с Мику?! Чем вы тут... занимались?! Она не стала ждать ответа. Инстинкт самосохранения и желание разрушить эту сюрреалистичную сцену бросили ее тело в резкий разворот. Пятки скрипнули по лакированному дереву. В голове пульсировала лишь одна мысль: вырваться в коридор, ворваться в пентхауса криком, остановить то немыслимое, что, как ей казалось, здесь произошло. — Ицуки, стой! Ты всё совершенно неправильно поняла! Голос Мамору прозвучал хрипло, разорвав вязкую тишину комнаты. Он дернулся, инстинктивно пытаясь вскочить, перерезать ей путь к двери, но тело отказалось повиноваться. Тяжелый свинцовый стыд парализовал его мышцы. В груди разливался обжигающий жар, а пальцы вцепились в кулак с такой силой, что побелели костяшки. — Ицуки, постой! — вдруг разрезал воздух другой голос — звонкий, надломленный, сорвавшийся на отчаянный фальцет. Раздался шорох тяжелой ткани. Мику, чья кожа сейчас пылала так ярко, что жар, казалось, можно было ощутить физически, одним резким движением отшвырнула край одеяла. Ее босые ноги мягко стукнули об пол. Забыв о собственной полураздетости, о сбившемся дыхании и пунцовых до кончиков ушей щеках, она метнулась вперед, заслоняя собой растерянного Мамору. Ее хрупкая фигура напряглась, как натянутая струна. Грудь вздымалась рваными, частыми толчками, а тонкие пальцы с побелевшими ногтями судорожно, до боли в фалангах, впились в ткань собственных пижамных штанов. — Я... я сама легла рядом с ним! — выкрикнула она. Слова вылетели из нее, как пули. Она крепко зажмурилась, словно ожидая удара за собственную немыслимую дерзость, а ее ресницы мелко дрожали. Ицуки замерла у самого порога. Ее рука, уже занесенная над дверной ручкой, повисла в воздухе. Медленно обернувшись, она смерила сестру тяжелым, пронизывающим взглядом. Брови Ицуки сошлись на переносице, прочертив глубокую, суровую складку. — В каком смысле — «сама»? — чеканя каждый слог, произнесла она. Голос Ицуки стал холодным, жестким и настороженным, словно стальное лезвие, проверяющее лед на прочность. Вся бравада Мику испарилась в то же мгновение. Плечи девушки поникли, голова тяжело опустилась, подбородок почти коснулся груди. Удушливый, всепоглощающий стыд затопил ее с головой, окрашивая шею, щеки и даже линию роста волос в густой карминовый цвет. Воздух в комнате стал обжигающим. Не смея поднять глаз на сестру и физически ощущая за своей спиной присутствие застывшего парня, Мику сглотнула вставший поперек горла ком. — Я... — ее голос дрогнул, упав до сдавленного шепота. Она начала говорить быстро-быстро, словно боясь, что если остановится, то больше не сможет выдавить ни звука. — Я просто не могла уснуть. Матрас в комнате Ичики оказался слишком жестким, спина ныла... Я пошла на кухню за водой, заглянула в туалет... а на обратном пути... я просто заглянула к себе. Хотела проверить, как там устроился Мамору. Она сделала судорожный вдох, ее пальцы еще яростнее смяли ткань пижамы. — А он... здесь было так холодно от кондиционера. Он лежал прямо поверх покрывала. Без футболки. Его плечи были ледяными, он весь дрожал во сне. Я... я попыталась вытащить одеяло из-под него, чтобы укрыть, но он оказался слишком тяжелым. У меня не получилось. И тогда... — голос Мику сорвался, превратившись в едва различимый писк. — Я просто легла рядом. Под его край. Чтобы... чтобы согреть его своим телом. Вот и всё! Правда, вот и всё! Выпалив последнее слово, Мику вскинула ладони и закрыла ими свое пылающее лицо. Она вжала голову в плечи, отчаянно желая провалиться сквозь землю, но при этом в ее сгорбленной позе, в том, как она прижимала руки к щекам, читалась какая-то тайная, почти мечтательная нежность к собственному воспоминанию. В комнате повисла оглушительная тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Мику. Ицуки, переваривая услышанное, перевела потяжелевший взгляд на Мамору. Парень стоял сзади неё, словно статуя, разбитая ударом молнии. Густой, неровный багрянец заливал его шею и скулы, контрастируя с расширенными от абсолютного потрясения зрачками. Его губы были слегка приоткрыты, а взгляд бессмысленно блуждал по спине Мику. В его позе, в часто сглатывающем кадыке, в подрагивающих пальцах не было ни капли вины или скрытого торжества. Ицуки, обладая острым аналитическим умом, мгновенно считала микровыражения на его лице. Узел, сковавший ее внутренности, начал медленно расслабляться. По одному только этому шокированному лицу она поняла кристальную, непреложную истину: Мамору до этой самой секунды не имел ни малейшего, даже отдаленного понятия о том, кто и как грел его в его собственной постели этой ночью. — Переоденься, — слова Ицуки упали в звенящую, спертую тишину спальни сухими, тяжелыми камнями. В ее голосе не осталось ни намека на прежнюю растерянность, лишь холодный, как лезвие хирургического скальпеля, приказ. Она даже не взглянула на сжавшуюся от стыда сестру. Резкий, почти хищный разворот — и ее тонкие, ледяные пальцы сомкнулись на запястье Мамору. Хватка оказалась пугающе жесткой, словно стальной капкан, совершенно не вяжущейся с ее привычным, изящным образом. Ногти болезненно впились в его кожу. — А ты... — она сглотнула, тяжело дыша и чеканя каждый слог, — идешь со мной. Мамору не успел ни возразить. Ицуки рванула его на себя с такой яростной, отчаянной силой, что он едва не потерял равновесие. Она тащила его за собой через залитый утренним светом коридор второго этажа. Под их босыми ногами глухо скрипел паркет, а в воздухе висел тяжелый, наэлектризованный шлейф ее невысказанного гнева. Мамору плелся следом, ошеломленный и безмолвный, физически ощущая, как пульсирует кровь в сдавленном запястье. Они ворвались в просторный ванный блок. Ицуки с силой швырнула его вперед. Мамору едва успел опереться босыми ступнями о холодный кафель, как за его спиной с пушечным грохотом захлопнулась массивная дубовая дверь. Звонко щелкнул замок. Сдавленное, гулкое эхо заметалось между стенами, облицованными светлым мрамором, смешиваясь с запахами стерильной чистоты, дорогого мыла и озона. — Ицуки, послушай, умоляю, она правда просто... — Мамору попытался прорвать плотную завесу враждебности, инстинктивно вскидывая ладони в примирительном жесте. В горле пересохло, слова вязли на языке. Он не успел договорить. Воздух со свистом рассекла девичья рука. Звонкая, хлесткая пощечина разорвала тишину ванной комнаты, прозвучав как пистолетный выстрел. Голова Мамору резко дернулась вправо от силы удара. В ушах на мгновение тонко зазвенело. Левую щеку обдало оглушающим жаром, словно к коже приложили раскаленный металл, а на языке появился едва уловимый солоноватый привкус — он до крови прикусил внутреннюю сторону губы. — Я думала, ты хороший человек, Мамору! — выкрикнула Ицуки. Ее голос, всегда такой сдержанный и правильный, сейчас сорвался на высокую, надломленную ноту. В ее сапфировых глазах, блестящих в резком свете потолочных ламп, стояли злые, полные горького разочарования слезы. Грудь тяжело и часто вздымалась под тканью рубашки. Пряди ее длинных, огненно-красных волос мелко подрагивали, словно языки пламени на ветру. — Я думала, после того нелепого случая с Нино мы всё прояснили... Думала, всё закончилось! Но это... это уже ни в какие ворота не лезет! — она отступила на шаг, сжимая руки в кулаки с такой силой, что костяшки пальцев пошли белыми пятнами. — Что ты в ней нашел, а?! Ради чего всё это?! Мику ведь не такая, она не настолько сильная, чтобы ты вот так бесцеремонно пользовался её наивной добротой! Я не оставлю это просто так... Я поговорю с ней! И с отцом! Вместо того чтобы начать оправдываться или сыпать логичными аргументами, пытаясь переложить абсурдность ситуации на смущенную девчонку в спальне, Мамору медленно поднял руку. Его широкая ладонь легла на пылающую, саднящую щеку. Боль отрезвляла, вымывая из головы остатки утреннего тумана. Он смотрел на дрожащую, обиженную Ицуки, и в его груди поднималась тяжелая, глухая вина. Мамору выпрямил спину, расправив плечи, напряженные под прохладным воздухом помещения. Его взгляд — прямой, спокойный и обезоруживающе искренний — встретился с заплаканными глазами Ицуки. — Мику здесь совершенно ни при чём, — произнес он ровным, лишенным малейших интонаций защиты голосом. Этот глубокий тон мягким эхом отразился от кафеля. — Она просто хотела помочь. Я во всем виноват, Ицуки. Ты понимаешь? Это моя глупость. Моя беспечность. Вали всё на меня. Не впутывай ее. Глаза Ицуки расширились. Она со свистом втянула воздух сквозь стиснутые зубы и сжала руку в кулак, в слепой ярости занося ее для второго удара. Ее тело напряглось, как натянутая струна. Но удар так и не последовал. Ее рука замерла в воздухе. Ицуки вглядывалась в его ореховые глаза, ища там насмешку, ложь или трусость, но находила лишь осознанное, тяжелое самобичевание. Он готов был принять на себя статус негодяя, лишь бы защитить честь сестры. Напряжение, сковавшее плечи девушки, вдруг лопнуло. Рука бессильно упала вдоль туловища. Не проронив больше ни единого слова, она круто развернулась, щелкнула дверным замком и вылетела из ванной комнаты. За ней потянулся лишь едва уловимый шлейф взволнованного цветочного аромата, который медленно таял в сыром воздухе. Мамору остался один. Шатаясь, словно после тяжелого нокаута, он подошел к широкой мраморной раковине и уперся ладонями в ее холодные края. Из ярко освещенного зеркала на него смотрел взъерошенный парень. Пряди растрепанных волос падали на плечи, а на левой скуле, ярко контрастируя с бледностью кожи, наливался кровью безобразный багровый след от девичьих пальцев. «Ну и идиот... — мысленно процедил он, с отвращением разглядывая собственное отражение. Его рука потянулась к хромированному смесителю. — Какой же я чистоплотный дурак. Сложно было просто залезть под это проклятое одеяло? Из-за своей идиотской вежливости и страха помять чужую постель чудом не подставил Мику под удар». Он резко выкрутил кран до упора. Ледяная вода с шипением ударила в белоснежный фаянс раковины, разлетаясь мириадами брызг. Мамору зачерпнул обжигающе холодную воду и плеснул ею в лицо. Раз, второй, третий. Студеная влага выжигала с кожи остатки пульсирующего стыда и боли, заставляя судорожно вдыхать. Капли стекали по его подбородку, когда из глубины коридора донесся голос. Громогласный, требовательный бас Футаро, раскатисто вибрирующий на весь этаж, бесцеремонно разорвал утренние драмы. Он настойчиво созывал всех на финальную лекцию перед выходом, напоминая, что реальный мир с его безжалостным расписанием никуда не исчез. Просторный коридор, ведущий к лифтовому холлу, утопал в мягком, прохладном утреннем свете, пробивающемся сквозь панорамные окна. Воздух здесь казался тяжелым, напоенным едва уловимым ароматом цитрусового освежителя и свежесваренного кофе, тянущегося с нижних этажей. Первая группа — Футаро, Ичика и Мамору — уже спускалась по широким ступеням, чьи полированные мраморные поверхности приглушенно, но неотвратимо отзывались на каждый их шаг. Мамору двигался механически, словно бесплотная тень, случайно затесавшаяся в этот залитый солнцем мир. Его плечи были сгорблены, а руки глубоко, до побелевших костяшек пальцев, засунуты в карманы просторных шорт — жест не расслабленности, а глухой, инстинктивной обороны. Взгляд парня намертво приклеился к носкам собственных кед, монотонно отмеряющих узорчатые геометрические фигуры дорогого паркета. Мир вокруг него сузился, слившись в расплывчатое пятно. В ушах всё еще стоял фантомный звон, а на левой скуле, под кожей, пульсировало невидимое, но обжигающее клеймо утренней пощечины. Оглушенный едким чувством вины и липкой абсурдностью произошедшего, он заперся внутри собственной черепной коробки, добровольно сжавшись до состояния «тише воды, ниже травы». Ичика, скользящая чуть сбоку своей привычной легкой походкой, обладала слишком цепким, тренированным взглядом, чтобы пропустить эту мрачную метаморфозу. Ее глаза, обычно лучащиеся лукавой беззаботностью, сейчас внимательно, словно рентгеновскими лучами, сканировали напряженную линию челюсти Мамору и его потухший вид. Она физически ощущала тугую, давящую ауру, исходящую от него. «Явно встал не с той ноги, — пронеслось в ее мыслях, пока она изучала его профиль. — Или кто-то заботливо помог ему упасть». Девушка чуть замедлила шаг. Ей во что бы то ни стало нужно было выдернуть его из этого панциря, остаться с ним наедине хотя бы на пару минут, чтобы распутать клубок чужого надлома. И в ее гибком, изобретательном уме мгновенно созрел простой, но изящный бытовой спектакль. — Ой, Футаро! — Ичика резко затормозила. Ее голос прозвучал с идеальной, выверенной долей внезапного испуга. Она картинно приложила тонкие, ухоженные пальчики к приоткрытым губам, изображая крайнюю степень очаровательной девичьей растерянности. Тонкий серебряный браслет на ее запястье издал тихий, мелодичный звон. — Кажется, я забыла свой любимый пенал... Прямо там, на столе в комнате. Принесешь, а? — Она чуть наклонила голову, стрельнув в Уэсуги долгим взглядом из-под полуопущенных ресниц, вкладывая в свою интонацию максимум сладкой невинности. Уэсуги замер на полушаге. Воздух со свистом покинул его легкие в тяжелом, мученическом вздохе, который, казалось, вобрал в себя всю накопившуюся усталость от репетиторского труда. Он медленно возвел глаза к лепному потолку холла, словно ища там терпения. — Какая же вы... невыносимо рассеянная семейка, — ворчливо пробормотал он. Звук его голоса был сухим и шершавым, как наждачная бумага. Ичика уже мысленно праздновала победу, готовясь повернуться к Мамору с расспросами, как только спина Футаро скроется за поворотом. Но прагматичный мозг Уэсуги работал по иным, абсолютно невосприимчивым к женским чарам алгоритмам. Вместо того чтобы покорно отправиться наверх, Футаро резко, на одних пятках, развернулся к шедшему позади парню. — Мамору, сходи принеси пенал Ичики, — скомандовал он ровным тоном. — Ты всё равно плетешься без дела и витаешь в облаках. Хоть разомнешься. План Ичики дал стремительную трещину. Девушка возмущенно всплеснула руками. Ее показная растерянность мгновенно улетучилась, уступив место искреннему, жгучему негодованию: — Постой-ка! Я же попросила именно тебя! Но Футаро был непреклонен. Он привычным жестом поправил очки на переносице, и утренний свет отразился от линз двумя холодными, безжалостными бликами. — Мамору тоже репетитор, — сухо, безапелляционно отрезал Уэсуги, словно зачитывая непреложную строчку из устава. — Пусть учится выполнять административные поручения. Для Мамору этот приказ стал неожиданным спасательным кругом. Возможность сбежать от необходимости поддерживать видимость нормальности казалась сейчас пределом мечтаний. Не издав ни единого звука, с совершенно пустым, отрешенным выражением лица, он беспрекословно кивнул. Развернувшись, парень тяжело побрел обратно в сторону лифта, ведущей к пентхаусу, так и не вытащив рук из карманов. Ичика осталась стоять посреди коридора, плотно поджав губы. Ее хрупкий, элегантный план по спасению чужой души только что со звоном рассыпался в прах, разбившись вдребезги о непробиваемое занудство и суровый, лишенный всякой эмпатии прагматизм Футаро. Спустя несколько минут, показавшихся ему бесконечной, вязкой вечностью, Мамору застыл перед безупречно отполированными, обжигающе ледяными хромированными створками лифта. Воздух в просторном холле казался стерильным, лишенным запахов, но в горле Мамору стоял горький, металлический привкус невысказанных слов. Мысли, подобные раскаленным, зазубренным иглам, безжалостно кололи воспаленный мозг, выстраивая перед мысленным взором монументальную картину надвигающейся катастрофы. Каждый удар сердца глухо отдавался в груди, напоминая о хрупкости его положения. Нино держит его на коротком, удушающем поводке ультиматума Маруо, готовая в любой момент дернуть за петлю. Ицуки, с ее сверкающими праведным гневом сапфировыми глазами, искренне, до глубины души убеждена, что он — лицемер, хладнокровно воспользовавшийся безобидной наивностью сестры. Тонкая, невидимая нить, на которой висело его пребывание в этом роскошном доме, натянулась до предела, издавая угрожающий, предсмертный звон. Мелодичный, но в этой наэлектризованной тишине почти режущий слух электронный звук: Дзинь. Зеркальные створки с тихим, змеиным шипением плавно разъехались в стороны. Мамору, все еще погруженный в пучину своего отчаяния, рефлекторно шагнул вперед и едва не врезался в хрупкую фигуру, спешно выходящую из кабины. Воздух дрогнул, принеся с собой едва уловимый, свежий аромат зеленого чая и чего-то неуловимо-сладкого. Мику. Девушка уже успела сменить скомканную пижаму на свою привычную, безукоризненно выглаженную школьную форму. Тяжелая ткань темно-зеленой плиссированной юбки качнулась от резкой остановки, а на тонкой шее, как неотъемлемая часть ее самой, успокаивающим якорем покоились массивные синие амбушюры наушников. От неожиданности столкновения они оба замерли, словно застигнутые врасплох. Пространство между ними сжалось до нескольких сантиметров, и время, казалось, потеряло свой привычный ход. Бездушная автоматическая система лифта, не наделенная способностью считывать человеческую неловкость, посчитала эту секундную паузу задержкой. Встроенные моторы глухо гуднули, и тяжелые створки начали медленно, неотвратимо сходиться, грозя разделить их глухой металлической стеной. Мику вздрогнула. В ее расширенных глазах вспыхнула паника. Она резко вытянула руку вперед, едва не мазнув рукавом по плечу Мамору, и торопливо, почти с отчаянием вдавила светящуюся сенсорную кнопку открытия. Механизм послушно лязгнул, заставляя двери вновь отступить в пазы. — Проходи... — шепнула она. Звук ее голоса был тонким, надломленным, словно хрупкое стекло, готовое рассыпаться от малейшего неосторожного вздоха. Мамору молча переступил порог, погружаясь в прохладную, изолированную от внешнего мира атмосферу кабины. Мику, словно ведомая невидимой нитью, шагнула следом, инстинктивно вжимаясь в дальний угол. Ее плечи были напряженно сгорблены, а взгляд намертво приклеен к носкам собственных форменных туфель, отражающихся в глянцевом полу. Створки за их спинами сомкнулись с мягким, герметичным щелчком. Кабину слегка качнуло, пол мягко надавил на подошвы — лифт начал свой плавный, бесшумный подъем. Тишину нарушало лишь ровное гудение скрытой за панелями пневматики, но для них обоих она была оглушительной. — Прости меня... — слова сорвались с ее губ, едва пробиваясь сквозь мерный гул механизмов. Мику еще ниже опустила голову, ее пальцы судорожно теребили край темно-синего свитера, сминая плотную вязку. В этом едва слышном выдохе было столько чистой, концентрированной вины, что воздух в кабине стал тяжелым. — Я не хотела, чтобы всё так вышло. Из-за меня... из-за моей глупости у тебя теперь такие проблемы с Ицуки. Я всё испортила. Мамору медленно повернул голову, вглядываясь в ее сжавшуюся, поникшую фигуру. Вся его собственная тревога, весь пульсирующий страх перед надвигающимся крахом вдруг показались мелкими, ничего не значащими на фоне ее сокрушительного стыда. Физиологический узел напряжения в его груди внезапно расслабился. Когда он посмотрел на нее, в его глубоких, ореховых глазах не было ни единой капли злости — лишь бескрайняя, обволакивающая теплота. На его губах, еще недавно упрямо сжатых, расцвела искренняя, невероятно мягкая улыбка. — Спасибо тебе огромное, Мику, — произнес он бархатным, глубоким тоном, медленно покачав головой. Его голос заполнил небольшое пространство кабины, вытесняя из нее холод. — Ты ни в чем не виновата. Если бы не ты, я бы точно слег с простудой на том ледяном сквозняке. Он сделал крошечную паузу, позволяя словам осесть между ними, и добавил с той предельной, обезоруживающей честностью, которая не терпит фальши: — И честно... мне с тобой совсем не было холодно. Эти слова, простые и лишенные всякого скрытого подтекста, сработали мгновенно. Мику резко вскинула голову. Ее дыхание на секунду оборвалось. Их взгляды встретились в зеркальном плену лифта. Мамору смотрел на нее прямо, без тени насмешки, и под этим теплым светом в глубокой синеве ее глаз стремительно, словно утренний туман под лучами солнца, растаяли последние остатки парализующего страха. Напряженная линия ее плеч опала. Уголки губ девушки дрогнули, неуверенно сопротивляясь, но затем послушно поползли вверх, рождая робкую, светлую улыбку. Тишина в кабине больше не давила. Из груди Мику вырвался короткий, кристально чистый смешок, который тут же подхватил Мамору. Этот тихий, совместный смех, запертый между хромированными стенами, окончательно разрушил невидимую преграду, сбрасывая с их плеч тяжелый, свинцовый груз утреннего напряжения и оставляя после себя лишь звенящую легкость. Пневматическая система лифта издавала низкий, почти гипнотический гул, изолируя их в этой подвешенной между этажами стальной капсуле. Цифровое табло над дверями ритмично отсчитывало цифры, отбрасывая на отполированные хромированные панели слабые рубиновые блики. Лифт продолжал свой неспешный, медитативный подъем, и в этом замкнутом пространстве тишина казалась осязаемой, густой, словно патока. Внезапно с потолка раздался глухой механический щелчок. Вентиляционный блок, встроенный в верхнюю панель кабины, с агрессивным шипением ожил, исторгая из своих недр усиленный поток ледяного, искусственно охлажденного воздуха. Температура в кабине резко упала. Безжалостный сквозняк ударил аккурат в незащищенную шею Мику, скользнул по тонкой, фарфорово-белой линии ключиц, виднеющихся в вырезе школьной формы. Кожа девушки мгновенно покрылась мурашками. Она едва заметно передернула хрупкими плечами, инстинктивно вжимая голову в плечи и пытаясь укрыться от обжигающего холода. Мамору, стоявший в полушаге от нее, уловил это микроскопическое движение. И в этот миг все выстроенные им ментальные барьеры рухнули. Тревожные мысли о социальном статусе, удушающие правила, страх перед ультиматумом и недавнее напряжение — всё это рассыпалось в прах, вытесненное одним-единственным, древним и безусловным инстинктом: защитить. Он не стал взвешивать риски или обдумывать последствия. Подошвы его кед бесшумно скользнули по гладкому полу. Он сделал один уверенный, широкий шаг и оказался прямо за ее спиной, превратившись в нерушимую стену, отсекающую внешний мир. — Ты тоже простудишься, если будешь стоять под кондиционером, — его голос прозвучал низко, бархатисто, едва слышно вибрируя в тесном пространстве лифта. В этих простых словах не было ни грамма упрека, только густая, обволакивающая забота. Прежде чем Мику успела осознать смысл сказанного, прежде чем ее логика попыталась выстроить защиту или тело рефлекторно дернулось назад, Мамору поднял руки. Медленно, почти благоговейно, он занес их над ней и накрыл ее макушку своими большими ладонями. Он не касался ее волос вплотную, а создал плотный, невидимый купол, излучающий сухое, уверенное мужское тепло, о которое разбивались ледяные струи кондиционера. Мику превратилась в статую. Дыхание оборвалось, застряв в легких тугим, трепещущим комком. Холод исчез. Вместо него она физически ощутила это абсолютное, всеобъемлющее тепло, исходящее от его длинных пальцев. Сократившаяся дистанция обрушила на нее его запах — тот самый, глубоко личный, родной аромат. В прохладном, стерильном воздухе лифта отчетливо зазвучала свежесть ледяной воды, смешанная с тонкими, едва уловимыми древесными нотами его одеколона. Этот запах кружил голову почище любого вина. От этого жеста — невероятно простого, но пропитанного такой пронзительной, отчаянной нежностью — у Мику задрожали ресницы. Сердце, секунду назад бившееся где-то в горле, вдруг успокоилось, сменив ритм на глубокий и мерный. Утренний стыд, страх быть неправильно понятой, груз чужих ожиданий — всё это расплавилось в тигеле этого мимолетного мгновения. Мощная, сметающая всё на своем пути волна безопасности, абсолютного доверия и слепящего счастья накрыла ее с головой. Земля, казалось, ушла из-под ног, но Мику никогда еще не чувствовала себя настолько устойчиво. Мышцы, до этого натянутые как струны, расслабились. Сдавшись на милость этому притяжению, Мику сделала медленный, судорожный выдох. Она чуть подалась назад, перенося вес тела на пятки, и ее лопатки мягко уткнулись в твердую, надежную плоскость его груди. В этом безмолвном, изолированном от всего мира стальном коконе она с подлинным, неземным блаженством закрыла глаза, позволяя себе просто быть.