Не ты

Нарратив формируется. Быстро, мощно и, самое главное, — без возможности Шарля его изменить. Он делает то, что обещал себе больше не делать. Ныряет в гоночные каналы со сплетнями, смотрит на тех, кто зарабатывает на жизнь, следуя за гонками и хватая контент для пропитания в межсезонье. Было бы глупо и наивно полагать, что новость о взрыве двигателя Red Bull во время тестовой сессии не просочится. Горячая информация такого уровня сражается с NDA, как орда острых мечей. Тот факт, что на месте не было журналистов, не имеет никакого значения. На самом деле, это даёт ещё больше пространства для спекуляций. В течение хорошего дня история заключалась в том, что это машина Шарля взорвалась, прежде чем «надёжный источник» не прояснил это. Итак, это было не совсем без вмешательства Шарля. Через несколько дней общее мнение публики сводится к тому, что Red Bull изо всех сил пытается найти правильную настройку. Всё это было бы для Шарля более или менее приемлемо. Другой угол, который формируется? Не так уж и много. Сделал ли Шарль ошибку века, перейдя в борющуюся команду? Часть мира, кажется, уже всё для себя решила. Наблюдать за подкастом популярной весёлой пары, где один из ведущих — известный фанат Ferrari, кого Шарль встречал пару раз, кто брал у него интервью, — размышляет, не жалеет ли Шарль уже о своём выборе, — это настоящий рецепт головной боли. Тем не менее, Шарль лежит в своей постели и позволяет словам литься в его уши. Как Шарль справится с трудностями, которые преследуют команду? Является ли это своего рода божественным наказанием за то, что он покинул корабль Ferrari? Означает ли это, что он навсегда обречён остаться без титула? Он следующая гоночная трагедия в процессе создания? Его PR-команда работает быстро, но голод публики к историям работает быстрее. Кровать в Милтон-Кинсе начинает принимать форму его тела, учитывая, что он всё ещё не пошёл домой, и когда он не тестируется, не тренируется и не выполняет свои PR-обязанности, он идёт лежать и страдать. У них всего неделя фабричной работы, прежде чем они отправятся на двухнедельную тестовую сессию. Публичную на этот раз. Так что, естественно, вся фабрика работает сверхурочно. Через десять минут он должен быть на ежедневной PR-планёрке. Шарль всё ещё в постели. Первая, которую он пропустит в этом году. Глядя на застывшее изображение двух ведущих подкаста на своём экране, он наконец отправляет сообщение Мие, уведомляя её о своём отсутствии, с пометкой, что ему нужно полностью сосредоточиться на подготовке к большому собранию перед обедом. Вся инженерная команда, аэродинамика, двигатель и даже Хорнер будут присутствовать на этом послетестовом разборе полётов. Это не совсем ложь. Ему следовало бы именно этим и заниматься. Вместо этого он нажимает «воспроизвести» на следующее аналитическое видео. Шарль даже не замечает смены позы. Полусидя, плечи округлены, большой палец зависает над экраном. Следующий подкаст загружается автоматически, прежде чем он успевает остановить. Знакомые лица. Слова начинают сливаться в кашу. Пока не перестают. — Знаешь, на что это похоже? — говорит один из ведущих. На нём винтажная футболка Ferrari. — Как будто смотришь на человека, который пытается улыбаться в автомобильной аварии. Не поймите меня неправильно, сезон ещё не начался, но я просто... Он не может выиграть в этой ситуации, да? Если только он действительно не выиграет титул. Неловкая пауза, и они обмениваются взглядами. Ведущий продолжает, безжалостно. — Всё остальное войдёт в историю как руководство по убийству своей карьеры. Я думаю, он действительно верит, что всё получится. Второй усмехается. Моложе, наглее, возможно, в пижамных штанах, что только добавляет абсурда тому факту, что Шарль вообще смотрит эти видео. — Конечно, верит. Он же Шарль Леклер. Если бы он не верил, он бы сломался. Вот что в нём такое, да? Он всегда думает, что следующий шаг — тот самый. У этого человека не заканчивается надежда. Шарль позволяет голове упасть на стену. Она издаёт глухой, твёрдый звук. Он закрывает глаза. Он слышал эту фразу — о бесконечной надежде — по крайней мере шесть раз на этой неделе. Фанат Ferrari продолжает. — И знаешь что? Я буду здесь, буду болеть за него до конца. Даже если в конце его пути будет не клетчатый флаг, а стена. — Это означало бы, что машина вообще завелась, — вставляет второй, — что уже успех. Они смеются. Так небрежно. Смех, что катится под откос. Смех фаната Ferrari пропитан маниакальным отчаянием. Шарль тянется за стаканом воды на тумбочке. Он стоит там со вчерашнего дня. Он всё равно пьёт. На вкус как мебель. — Да брось ты! — ухмыляется старший. — Поезд «Леклер-делулу», я с ним. Он может уже и не Ferrari, и я буду оплакивать это до конца своих дней, — продолжает ведущий драматично, — но он мой принц! Шарль фыркает, почти непроизвольно. Вырывается. Он слишком устал, чтобы останавливаться. Слишком устал, чтобы притворяться, что ему не льстит эта лояльность. Потому что он узнаёт безумие в глазах ведущего — то же самое, что живёт в нём самом. — Он точно принц, — смеётся младший, а затем снова становится серьёзнее. Его голос понижается на полтона. Меньше развлечения, больше приговора. — Этот переход... либо гениальность, либо самоубийство карьеры. Третьего не дано. Шарль ставит видео на паузу. Он сидит в тишине мгновение. Слова не жестоки. Они даже не ошибочны. Но они не передают всей истории. Он медленно встаёт. Идёт босиком по полу к столу, где берёт телефон Netflix, который заряжался нетронутым. Команда Netflix вручила ему этот телефон с небрежным: «Для всего личного. Без давления». Он улыбнулся, кивнул. Думал, может быть, снимет что-то из окна самолёта. Что-то живописное. Крутая жизнь пилота Формулы-1. Но вот он здесь. В трениках, небритый, залёгший на дне в Милтон-Кинсе, смотрит, как его лицо разрывают на части незнакомцы, которые даже не ненавидят его — им просто нравится картина всего происходящего больше, когда он побеждает. Он берёт телефон. Подходит к окну. Никакого вида. Просто мокрый паркинг, край аэродинамической трубы вдалеке. Переворачивает камеру. Его отражение смотрит на него. Уставшее. Бледнее обычного. Но глаза всё ещё острые. Нажимает «запись». Долгая пауза, прежде чем он говорит. Только звук его дыхания, тихого, ровного. — Привет, ребята... — начинает он и сразу же садится поудобнее. — Я здесь, в своей квартире Red Bull... И мы заканчиваем подготовку к настоящим, реальным тестам. Он почёсывает бровь. Избегает зрительного контакта с самим собой на экране. — Первая сессия была... хм. Вы знаете, как это бывает. Иногда машина не готова. Иногда ты не готов. Это нормально. Всё равно тяжело... Он слабо улыбается, один уголок рта приподнимается, будто он вспоминает что-то, что никто другой не нашёл бы смешным. — Уже сейчас чувствуется, что это что-то большое. Я не знаю, как объяснить. Что-то витает в воздухе! Это безумная поездка, и я знаю, что мы с командой будем бороться до самого конца. Он колеблется, затем продолжает. — Конечно, Ferrari... это часть меня. Всегда будет. Я вырос там. Я стал тем гонщиком, который я есть, благодаря им. Но... Он выдыхает через нос. Единственное, чего он хочет, — чтобы кто-то понял. На самом деле он в этом отчаянно нуждается. Поэтому он пытается вложить всё в улыбку. — Нельзя жить одной и той же историей вечно, правда? Он смотрит в сторону от камеры на секунду. Его голос смягчается. — Я записываю это не для того, чтобы кого-то убедить, — он качает головой, чтобы доказать свою точку зрения. — Не для того, чтобы сказать: «Смотрите, я был прав». Он делает паузу, позволяя правильным словам найти его. — Я просто... Я хочу запомнить. Как это было здесь. До настоящих гонок. До результатов. Когда всё ещё возможно. Он сжимает губы. — Вот и всё. Я просто хотел это запечатлеть. Когда вы это смотрите, вы уже знаете, как закончился сезон. Я не знаю, каким будет этот сезон. Может быть, хорошим. Может быть, катастрофой. Он на мгновение опускает взгляд, будто пытается увидеть себя яснее. Затем снова смотрит в объектив. — Но я надеюсь... что даже если всё будет ужасно, даже если всё пойдёт не так... я всё равно буду гордиться тем, что попытался. Он моргает раз, затем кивает, будто давая будущему себе разрешение гордиться в любом случае. Он тянется и останавливает запись. Экран телефона гаснет, и на душе у Шарля становится немного легче.

***

Шарль изо всех сил старался прийти на встречу с хорошим настроением. Посидел в квартире, перегруппировался, провёл некоторое время в одиночестве, внутренне стеная о несправедливости реакции команды на выходку Макса, и сделал всю возможную внутреннюю работу, чтобы быстро это пережить. Ему понадобится команда на его стороне. Привилегия быть капризной дивой даётся только со временем. Или пожизненным наследием — что не вариант, когда на другом конце стола сидит Макс Ферстаппен. Так что он приходит, со своей частью работы выполненной и готовой к презентации, если представится возможность. Он провёл хорошую часть двух дней перерыва после возвращения, анализируя свои и Макса данные, то немногое, что им удалось собрать. Он не инженер, но он точно может внести свой тяжёлый опыт за стол переговоров. Он заходит в переговорную за пять минут до начала. Достаточно рано, чтобы казаться профессионалом, но не отчаявшимся. Инженеры заходят один за другим. GP кивает ему, но не говорит много. Макс появляется ровно вовремя, с смузи и тёмными кругами под глазами, плюхается на стул напротив, даже не взглянув на него. Хотя Шарль ожидал, что Макс будет на этой встрече, нахождение в одной комнате делает с его телом что-то странное. Он не замечает этого или, возможно, игнорирует намеренно, но Шарль садится прямо, его глаза становятся шире, а улыбки — более контролируемыми. Пока он сознательно отворачивается от Макса, его туловище, ноги и кончики пальцев всё равно указывают на голландца. Никакими любезностями не обмениваясь, Шарль начинает разговор с кем-то, сидящим рядом, в почти отчаянной попытке убить время до начала встречи. Просто чтобы казаться занятым и не говорить с Максом. Он хочет его избежать? Чёрта с два. Наоборот. И в этой обстановке это может стать проблемой. Так что — уклонение. Когда входит Хорнер, комната наконец оживает и затихает. Ожидая, пока их лидер задаст курс. Кристиан окидывает всех нечитаемым взглядом. Подозрительно-добрым, холодным, как воздух, бьющий в окна снаружи. — Так, — начинает он. — Подготовительная неделя к Бахрейну. Мы относимся к этому как к первой сессии. Полная скорость, полная перезагрузка. Поехали. Поначалу Шарль думает, что ослышался. Он ожидал подробного обзора их первой сессии — какой бы краткой или ограниченной она ни была. Двигатели, отрезки. Вместо этого план заездов на Бахрейн уже на экранах. Почти так, будто Барселоны никогда не было. Люди начинают говорить так, будто в этом нет ничего необычного. Он осмеливается взглянуть на Макса, который тоже, кажется, не обеспокоен направлением встречи. Он слушает того, кто говорит, поэтому Шарль решает сделать то же самое. Разговор движется по прямой линии. Никаких размышлений, по сути просто утверждения, сталкивающиеся друг с другом. — Аэродинамика согласовалась. Мы утверждаем версию 2 днища, — вступает кто-то. — Более стабильно на длинных поворотах. Мы построим график тестов вокруг этого. — Инженеры, вы получите обновлённые карты охлаждения и заряда батарей сегодня вечером. Используйте только их. Мы не ссылаемся на предыдущий набор, — говорит другой. Глава отдела разработки двигателей даже не поднимает глаз. — Мы начинаем с чистого листа. Так. Какого чёрта? — Я думал, я ездил на финальной спецификации, — неожиданно говорит Шарль, слишком бодро. Это, вероятно, звучит неожиданно, и он чувствует это — как его французский акцент врезается в мелодию носителей языка в комнате на другой частоте. Непоколебимый, он стоит на своём. — Да-да, конечно, но мы получили приличные термические данные на длинном отрезке. Разве это не полезно? Наступает пауза. Всего на секунду дольше, чем нужно. Затем один из руководителей отделов выдаёт натянутую, менеджерскую улыбку. — Часть этого будет использована для будущего развития. Но для Бахрейна мы работаем на чистой основе. — Он поворачивает голову к Хорнеру, как студент к учителю, чтобы подтвердить, что прав. — Но я думал... — начинает Шарль, затем замолкает, увидев жёсткий взгляд Хорнера. Он коротко выдыхает через нос. — Хорошо. Я понимаю. Он не понимает. Не совсем. Но он улавливает тон: «не для обсуждения». Трудно игнорировать пристальный взгляд Макса. Его напарник сидит напротив, явно привлечённый тем, что Шарль начал говорить, как муха к банке сладкого мёда. Такое ощущение, что он попал на встречу, где говорят на языке, которому его никто не учил. Разговор продолжается. Тон клинический, эффективный. Шарль пытается не отставать — задаёт вопрос об износе шин при определённой нагрузке топливом, на который получает половинчатый ответ от кого-то, пролистывающего телеметрию. И вскоре снова возвращается к плану заездов на следующие сессии и планам для фабричного симулятора. Он думает, что упустил свой шанс внести больший вклад. До тех пор, пока в потоке не возникает естественная пауза. Шарль прочищает горло. В нём просыпается естественное желание высказать своё мнение, которое он, кажется, не может контролировать. — Извините, если я могу просто добавить одну вещь, — говорит он, и комната снова замирает. Словно каждое его слово нарушает естественный порядок. Он пробивается сквозь это предчувствие. — Я просмотрел свои данные с тестовой гонки и нашёл несколько закономерностей, которые, как я думаю, могут помочь с планированием сессий. Головы поворачиваются. Один или двое замирают с поднесённым ко рту напитком. Возражений нет, но нет и поощрения. Хорнер кивает, почти устало. — Хорошо. Давай. Шарль просит вывести его экран на главный монитор, и после некоторой неловкой суеты один из помощников настраивает это. Единственное, что у него в голове, как ни странно, — это история о том, как Джордж Расселл отправил Тото Вольфу презентацию, когда умолял о месте в Mercedes. Его сердце бьётся быстро, когда он понимает, что чувствует примерно тот же уровень агонии. То, что он отчаянно пытается не сказать, звучит так: «У нас есть несколько хороших кругов, чтобы учиться. Выбрасывать это в окно — глупо». Шарль кратко представляет свои выводы. Основы, которые все, вероятно, могут прочитать по данным с первого взгляда. Он тянет время, чтобы набраться уверенности. На мгновение это почти срабатывает. Он входит в ритм, полностью сосредоточившись на своём анализе. — И в отрезках Макса третий сектор был чрезвычайно сбалансированным, — заключает он и переходит к этому сектору. Макс всё это время смотрит в стол, будто он где-то далеко, совершенно неподвижно. Затем — медленно, будто пробуждённый последним предложением, — он поднимает взгляд. Не на Шарля. На экран. Шарль говорит, но даже он сам не слушает. — Отклик был плавным даже при высоких температурах. Это говорит мне о том, что финальная конфигурация двигателя лучше справляется с нагревом, чем ожидалось, и если мы сможем... Шарль замолкает. Он наконец замечает это. Комната замолчала, но не той тишиной, которая слушает. Это тишина, которая кричит очень даже громко. И Шарль видит это на секунду позже, чем все остальные. Мерцание. Сдвиг за глазами Макса. Осознание. Которое быстро перерастает в тихую ярость. Хорнер и Макс обмениваются взглядом, игнорируя Шарля полностью. Кажется, вся комната понимает, что происходит. Ещё раз, все, кроме нового парня. Именно тогда Шарль наконец принимает, что что-то не так. Вместе с тем, как некоторые члены команды не могут скрыть, что потирают лбы, комната начинает сжиматься. Шарль говорит полную чушь? Но он не знает, что. Или почему.  Слишком лёгкая мишень.  Словно стоит голый перед ними. Он продолжает, запинаясь теперь. — Поэтому я подумал, что, возможно, мы сможем построить первый план заездов вокруг этого — отразить эту структуру. С перезагрузкой это всё равно даёт нам отправную точку... Затем Макс отталкивает стул назад — резко. Ножки визжат по полу. Он хватает свой смузи и шумно отпивает. Комната вздрагивает. Макс встаёт, наполовину улыбаясь той пустой, острой улыбкой, которая означает противоположность улыбке. — Мне нужно проветриться, — говорит он ровно. С этими словами он выходит. Дверь закрывается за ним со звуком, почти не дотягивающим до хлопка. Тишина. Каждый взгляд замирает. Ни один голос не шевелится, чтобы заполнить пустоту. Взгляд Хорнера остаётся на повестке встречи, будто ничего не случилось. — Спасибо, Шарль. Можешь отправить это письмом? Мы взглянем. Шарль глотает. Пытается кивнуть. Его руки холодеют. — Извините, я не... — Спасибо, Шарль, — легко и уверенно говорит Хорнер. — Блестящая мысль. Мы примем это во внимание. Шарль кивает и закрывает планшет слишком быстро. Экран с шумом захлопывается. Встреча продолжается. Шарль больше не пытается говорить. Или смотреть кому-либо в глаза. На самом деле он чувствует себя так же, как иногда в школе. Когда он пропускал урок и не успевал нагнать, и весь остальной класс считал его глупым гонщиком. Особенно удручает то, что то, в чём он, кажется, отстаёт, — это настоящие гонки. Его планшет всё ещё лежит перед ним, тёмный. Бесполезный. Как и он сам. Оставшаяся часть встречи проходит по обычной процедуре. Цифры. Графики. Обновления. Шарль проводит остаток времени, гадая, не понял ли он данные неправильно. Или, что ещё хуже, не понял ли он неправильно свою роль. Макс не возвращается на встречу. Хорнер уходит из комнаты пораньше, не сказав больше ни слова. Никто не упоминает об этом. Типичная корпоративная ерунда. Хотя эта встреча и прояснила будущий план, атмосфера стала настолько напряжённой к концу сессии, что одно собрание распалось на несколько других мини-встреч. Люди образуют кружки и оживлённо обсуждают детали, некоторые покидают комнату для частных сплетен и анализа, другие просто уходят, пытаясь забыть странную атмосферу как можно быстрее. Шарль — один из последних. После одного из самых унизительных собраний в своей жизни он быстрым шагом направляется в свой кабинет. Двумя этажами выше ему даже не нужно прислушиваться, чтобы услышать крики, доносящиеся из кабинета рядом с его. С закрытыми дверями голоса приглушены, но ни одна из спорящих сторон, кажется, не пытается понизить тон или искать уединения. Шарль спокойно садится и слушает Макса, который, очевидно, пытается выиграть соревнование по крику против Хорнера. Всё это бесполезные разговоры, то, что люди, проведшие слишком много лет в присутствии друг друга, бросают друг в друга. Пока Макс не говорит одну вещь. Ну, кричит. — Одно дело — отставать от графика. Совсем другое — врать об этом! Хорнер отвечает быстро, в хитроумно-сдержанной манере. — Макс, я не потерплю такой критики от тебя. У тебя нет контекста. Ты не понимаешь моих ограничений. Ты — причина всего этого. Потому что твоя горячая голова не позволяет нам действовать тихо! — Пошёл ты со своей хернёй. Разочарование Макса идеально контрастирует со способностью Хорнера сохранять неподвижность. — Моя точка зрения доказана. Голоса стихают, будто они только что поняли, что Шарль может быть в соседней комнате. Он почти не слышит следующего предложения Макса: — Ты потеряешь Шарля, если не скажешь ему. Он не глупый. Столь же тихий ответ следует. — Предлагаю оставить это мне. Не разговаривай с ним об этом сам. Я говорю это как твой руководитель команды. С паузой Макс снова повышает голос. — Как скажете, мой господин. — Прекрати, Макс. Вали уже, — заканчивает Кристиан громким хлопком двери. Что-то в Шарле срабатывает раньше, чем он успевает это обдумать. Он тянется к массивным наушникам, лежащим на столе, и надевает их. Без музыки. Просто давление. Садится на диван и притворяется, что заинтересован в телефоне. Стук. Резкий, ожидаемый. Он не реагирует. Затем через секунду дверь приоткрывается. И там он. Кристиан Хорнер, делающий то, что он делает — ведёт себя так, будто уже наполовину в разговоре в своей голове. Шарль притворяется удивлённым его присутствием и медленно снимает наушники. Складывает их с ненужной тщательностью. — Шарль. А вот и ты, — говорит Хорнер слишком бодро. — Не хочешь присоединиться ко мне в моём кабинете для небольшого разговора? Ответ задерживается на кончике языка на секунду. Он учится не торопиться с паузами. В Милтон-Кинсе у тишины больший срок годности. Наконец он кивает. — Конечно. И он следует за своим руководителем команды. Чувствуя себя так, будто его сейчас отчитают, как и Макса. С возможностью большей конфиденциальности. Как щедро. Пока он следует за Хорнером, что-то задерживается с каждым их шагом. Странная неподвижность в его кабинете, будто момент перед бурей. Воздух пахнет металлом. Шарль напоминает себе, что он не маленький школьник. Взрослый, опытный гонщик, который должен стоять на своём.

***

Макс проводит следующие несколько минут, пытаясь остыть в предполагаемой безопасности своего кабинета. Как он и планировал после своего ухода со встречи, только чтобы снова удостоиться присутствия Хорнера. Когда тот наконец уходит, Макс может свободно дышать, и только одна кружка падает жертвой его подавленной ярости. Абсолютная наглость этой команды. Мало того, что они держат Шарля, одного из своих пилотов, в неведении о ситуации с двигателем. Они позволяют ему присутствовать на встрече, которая на самом деле совсем не та, что он себе представляет. И, что хуже всего, они позволяют ему говорить перед комнатой людей, которые знают, что на самом деле происходит. Стыд за другого человека не покрывает того, что испытывает Макс. Это чистое неуважение, которое выходит из-под контроля с каждым днём. Шарль — его соперник, но это пересекает черту, о существовании которой он не знал. С каждым днём, когда эта корпоративная игра продолжается, Макс чувствует себя всё глубже и глубже в яме, которую он никогда не хотел видеть изнутри. По его мнению, он слишком хорошо сдерживался во время встречи. Это, конечно, до тех пор, пока он не увидел, как Шарль представляет свою гипотезу, основанную на данных Макса с тестов. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы сложить два и два. Это была не телеметрия Макса. На самом деле всё было сфабриковано, предположительно, чтобы заткнуть Шарля. Фальшивые данные. Они опустились до самого дна, и Макс чуть не уволился на месте, когда Хорнер пришёл искать его. Вторая кружка разбивается о стену.

***

Утро перетекает в день, и Макс опаздывает на свою сессию с GP, но даже несмотря на то, что они должны были начаться тридцать минут назад, никто его не ищет. Послание ясно. Вот почему, когда раздаётся стук в его дверь, он не ожидает никого, кроме Хорнера снова. Ещё один бессмысленный спор — не то, что ему сейчас нужно. — Я занят! — кричит он в дверь и сжимает кулак, одно лишь напоминание о лице его босса поднимает желчь в горле. Мягкий голос доносится с другой стороны двери. — Макс. Мы можем поговорить? Глубокий вздох, который он не осознавал, что задерживал, покидает его грудь. Новые эмоции входят в комнату — странная смесь страха и вины. Шарль. Второй с конца человек, с которым он хочет говорить. Просто потому, что он так глубоко в своей яме гнева, что понятия не имеет, что может вылететь из его рта. Он оставляет это висеть в воздухе, без ответа. Надеясь, что Шарль быстро поймёт намёк. Глупая мысль. — Я хочу извиниться. Сердце Макса падает. Последний человек, который должен извиняться, на самом деле единственный в этом здании, кто не должен, приходит первым. Опять с той решимостью, которую, кажется, невозможно убить. У Шарля талант к ироничной трагедии. Есть только одна вещь, которую Макс может сказать. — Входи, — приглашает он, побеждённый. Шарль открывает дверь так, будто она может быть горячей. Он заходит медленно, осторожно, как ты входишь в комнату с диким животным — его глаза стреляют по осколкам того, что когда-то было кружкой Red Bull. Макс чувствует, как смущение поднимается к лицу, но, к счастью, Шарль не комментирует. Его плечи слишком прямо поставлены, и Макс может сказать мгновенно: он пытается не выглядеть пристыжённым. — Привет, — говорит Шарль и сразу же добавляет: — Я не для того, чтобы... Я имею в виду, я знаю, что ты мне ничего не должен. Я просто... Макс машет рукой и отворачивается от него. — Закрой дверь. Ручка щёлкает, и Макс клянётся, что слышит, как Шарль сглатывает, пока он борется с кашей мыслей, заполонивших его собственный мозг. — Я просто хотел сказать... — начинает Шарль, но Макс перебивает, прежде чем он успевает продолжить. — Не надо. Пожалуйста, просто... Не надо. С него достаточно смотреть, как Шарль поёт песню, смысла которой он не знает. Уже слишком много того, что они просто в одной комнате. Это всё, что нужно Максу в эти дни, чтобы потерять контроль над своими словами. Он делает вдох и пытается направить этот разговор подальше от того, что Шарль, блять, снова извиняется. Он стоит там с этим овечьим, добрым и почти виноватым выражением лица и теребит одно из колец на пальце, и что-то в этом его убивает. Макс делает глубокий вдох и смотрит в пол. — Ты не заслуживаешь этого, — начинает он и молится, чтобы это было воспринято хорошо. Он кусает губу и поворачивается, чтобы посмотреть на Шарля как следует. Раньше Макс завидовал самообладанию Шарля. Теперь он видит его таким, какой он есть. Маска с ровно таким количеством трещин, чтобы унижение было видно. И всё равно он пришёл сюда. В эту комнату. К нему. Чтобы извиниться. Макс глотает. Ему хочется закричать. Встряхнуть его за плечи, пока свет не вернётся. Тем не менее, его напарник продолжает. — Это было нечестно с моей стороны. Я должен был обсудить это с тобой заранее. Представлять твои данные без твоего предварительного ведома — неправильно. Это не предложение Шарля. Здесь прописаны корпоративные правила. Шарль говорит иначе. Макс бы знал, он провёл годы, слушая его. Будь то во время послегоночного тумана, энергичного и на высоте, или в тайне, когда он смотрел его интервью под видом «изучения конкурента». Максу нужно знать, как глубоко пальцы их руководителя команды проникли. Он задаёт следующий вопрос без всяких обвинений. Просто пассивно. — Тебя Хорнер прислал? Цвет возвращается к лицу Шарля. Не его обычная яркая версия, но что-то возвращается. — Вроде того, — говорит Шарль, и Макс может сказать, что это неправда. Поэтому он оставляет это без реакции. Когда становится очевидно для обоих, Шарль поправляется. — Ну, типа. На самом деле он сказал, что я должен дать тебе пространство и избегать разговоров с тобой. На самом деле он был очень категоричен на этот счёт. Он слегка приподнимает подбородок, когда говорит это, будто бросает Максу вызов. В его взгляде мелькает что-то похожее на улыбку. Побеждённая, конечно, но гордая. — Так что я здесь. Делаю наоборот. Это сказано так просто, что это обезоруживает Макса. Никакого корпоративного лака. Просто Шарль, голый и бесстыдный. Макс улыбается. В этом безумном, наивном человеке всё ещё есть надежда. — Хорошо. Он снова смотрит в окно, в основном чтобы скрыть свою усмешку от Шарля. — У тебя есть моё официальное разрешение делать, блять, всё, что хочешь, с моими данными, — провозглашает он почти театрально. — Я не против. Это немного разряжает напряжение. — Ты уверен? Ты выглядел довольно злым в... — Я не злюсь на тебя, Шарль. — Ты доверяешь мне настолько, чтобы сказать, что заставило тебя уйти? Максу приходится восхищаться талантом случайно задавать правильный вопрос. — Я думаю, у нас нет другого выбора, если мы хотим провести этот год как напарники. Шарль отличается от других. Он не сломается под тяжестью следа Макса. Не будет ходить за ним по пятам, прося совета, или упрямо отказываться задавать вопросы из-за какого-то комплекса неполноценности. Нет, здесь очевидно взаимное уважение. Ближайшее к равному, что у него есть. Его младшее я, вероятно, ударило бы его, если бы стало свидетелем того, что Макс собирается сделать. Это делает всё ещё более захватывающим. Бросая вызов приказам Red Bull, прямым указаниям его руководителя команды и, возможно, самое заметное, той обиде, которую его подростковое я питало к Шарлю. Шарль стоит молча, явно знакомый с тем, как Макс делает паузу, прежде чем сделать рывок. Давая ему очевидное пространство для собственного хода, чего он никогда бы не сделал на трассе. В этом есть какая-то странная поэтическая ирония, думает Макс, пытаясь не утонуть в зеленоватых глазах. Вперёд, только вперёд и всё. — Они тебе лгут, Шарль. Это были не мои данные. Удар нанесён намеренно. Он наблюдает, как Шарль принимает это, и впервые он не пытается смягчить удар. Пусть он почувствует это, думает Макс. Пусть это приземлит его. Оскорбление, манипуляция, подстава. Потому что, возможно, тогда он наконец перестанет пытаться быть милым с людьми, которые никогда не будут относиться к нему как к равному. Он, вероятно, никогда не видел, как Шарль разваливается в реальном времени. Шестерёнки вращаются в его голове, кислое выражение поселяется на его красивом лице. Острое, осторожное. — Почему они скрывают твои данные? Голос Шарля теперь осторожный. Менее расчётливый, более растерянный — тон человека, который начинает чувствовать дым тайного пожара у своего носа. Неверие написано на его лице. Но без какого-либо намёка на удивление. Доказывая, что он видел свою долю таких игр. — Они не скрывают, — уточняет Макс, полностью сосредоточенный на реакции Шарля. — Они просто дали тебе полностью сфабрикованный лист. Чтобы ты не догадался. Думаю, тебе стоит гордиться тем, что они знают, что ты достаточно умён для этого. Спокойствие собственного голоса почти удивляет Макса. Резкий контраст с тем, как он только что орал на Хорнера. Шарль садится на диван. Не как человек, занимающий место в комнате, — как человек, погружающийся в тяжесть всего этого. Плечи опускаются, челюсть застывает в нахмуренном выражении, которое не идёт ему. Он складывает руки вместе, кладя их на колено, будто ему нужна опора. Будто если он этого не сделает, что-то выплеснется наружу — гнев, смущение, какая бы эмоция ни давила большим пальцем ему на горло. Он говорит так, будто не может в это поверить. — Ты серьёзно. — Я бы не шутил об этом, — говорит Макс бесстрастно. — И если бы я шутил, это было бы не так плохо. Наступает тишина, густая как туман. Шарль смотрит в пол между ними. — Они дали мне фальшивую телеметрию, — повторяет он тихим голосом, маленьким, каким Макс никогда раньше его не слышал. Не мягким, как поражение, а мягким, как будто он пытается проглотить что-то острое. Макс наблюдает за ним. Жалость перерастает во что-то другое. Что-то более опасное. Защитное, возможно. Ему не нравится эта версия Шарля — пустая, сложенная внутрь себя, будто он занимает слишком много места, просто существуя. Ему также не нравится брать на себя роль защитника Шарля. Этот пройдоха едва ли нуждается в нём, когда у него есть полная картина. Которая является единственной вещью, которую Макс может ему дать. — Они дали тебе фальшивые данные, — говорит Макс снова, медленнее на этот раз. — И позволили тебе войти в ту комнату с ними. Шарль выдыхает. — И ты знал. Макс кивает. Он пытается произнести следующее предложение как можно мягче. — Все знали. Мне потребовалась секунда. Как только ты начал указывать на закономерности, которых не существовало... да. Шарль трёт глаза, и Макс отводит взгляд, чувствуя внезапный прилив вины за то, что наблюдает за чем-то слишком интимным. Момент затягивается, и Макс борется с желанием пойти и разрядить напряжение саркастическими комментариями. Вместо этого он смотрит в окно и пытается собраться с решительным тоном. — Я могу показать тебе настоящие данные на симуляторе. Мы можем поговорить об этом, попробовать кое-что и поделиться соображениями, — предлагает Макс и в итоге говорит это скорее так, как будто кто-то собирается утешить другого, а не подтолкнуть. Шарль, кажется, не возражает. — Симулятор покажет что-то полезное? Чистое поражение в голосе Шарля заставляет желудок Макса переворачиваться. Это вызывает желание найти способ, сделать хоть что-то правильно. Хотя бы попытаться. Сколько ещё потребуется, чтобы они превратили Шарля во что-то другое? — Не тот, что здесь, — заключает он. — Мой покажет. Это не идеально, но сейчас лучший вариант. Поехали со мной в Монако, и мы попробуем. У меня есть информация о настройках от фабричных инженеров, они дали мне её... — Я не хочу в Монако. Его язык тела меняется мгновенно. Более защитный, жёсткий и строгий. Это застаёт Макса врасплох. — Что? Что ты имеешь в виду? — спрашивает он, не понимая, почему он так против этой идеи. Шарль медлит с ответом. Он теребит рукав своей тёмной толстовки и отказывается встречаться с Максом взглядом. — Домашний симулятор — дерьмо, Макс, — рассуждает он наконец, и его губы сжимаются в прямую линию. Дело в том, что он прав, Макс не может с этим спорить. Но у них просто нет другого выбора. — Ну, мы не можем сделать это здесь. Они сразу же узнают. Он не параноик. В последний раз, когда он запускал неавторизованную настройку симулятора на территории Red Bull, им потребовалось шесть минут, чтобы зафиксировать это. И это было до этой новой эры слежки. Он смотрит на Шарля, который всё ещё застрял где-то между сомнением и покорностью судьбе. — Нам не обязательно идти на мой симулятор, мы можем использовать твой, если хочешь, — торгуется Макс и находит странным, что он каким-то образом оказался в позиции, где он убеждает Шарля сделать это. В некотором смысле это гораздо полезнее для Шарля, чем для Макса. — Нет, — слишком быстро отмахивается Шарль и вздыхает, как старик. — Моя квартира на ремонте. Макс не знает, как на это реагировать. По какой-то причине то, как он это говорит, вызывает тревогу. Ничего из того, что Шарль говорил в последнее время, не было даже отдалённо связано с темой ремонта. Ещё одно доказательство расстояния между ними, того, которое Макс любит игнорировать. Жестокое напоминание. — Ладно? Это похоже на то, как будто Шарль его не слышит. Заперт в своём собственном мире. Когда Макс ничего не говорит, Шарль закрывает лицо рукой и бормочет: — Ладно. — Ещё один вздох. — Поехали в Монако.