драка

Прошло две недели. За это время они с Женей окончательно сдружились. Горе сидела с ней на всех переменах, слушала про тоны в китайском языке и даже запомнила, что «ни хао» это «привет», а «се се» это «спасибо». Женя перестала вздрагивать, когда Лиза материлась, и даже начала смеяться с ее тупых шуток про учителей. Влада с его компанией не было видно. Горе уже решила, что вопрос закрыт. Зря. В пятницу, после седьмого урока, Женя задержалась в классе – классная попросила ее помочь заполнить какой-то дурацкий отчет по успеваемости. Горели ждала ее в коридоре, сидя на подоконнике и слушая музыку в одном наушнике. Ждать пришлось долго, минут сорок. Когда Женя наконец вышла, уже стемнело. Коридоры опустели. – Извини, – запыхавшись, сказала она. – Там такая морока с этими ведомостями. – Да норм, – Горе спрыгнула с подоконника. – Пошли, провожу до остановки. Они вышли через центральный вход и обогнули школу, чтобы срезать путь через проход между гаражами. Так было быстрее к автобусной остановке. Их ждали. Шесть человек. Влад стоял в центре. Нос у него все еще был припухший, с зеленоватым синяком под глазом. Остальные пятеро – незнакомые парни из параллели, кто-то из десятых, кто-то из одиннадцатых. Двое в спортивных штанах, один в куртке нараспашку, остальные в обычных джинсах и толстовках. У одного в руке была палка от швабры. – О, смотрите, – Влад сплюнул на землю. – Шлюха с фиолетовой гривой и ее слепая подружка. Горе остановилась. Быстро оценила ситуацию. Шестеро. Проход узкий, зажат между глухими стенами гаражей. Бежать некуда, за спиной только Женя. – Жень, – тихо сказала она, не оборачиваясь. – Отойди назад. Встань у стены. – Лиза, не надо, их шестеро! – Женя вцепилась в ее рукав. – Давай просто убежим. – Уже поздно. Влад сделал шаг вперед. – Короче, слушай сюда, петушара. Сейчас ты встаешь на колени и извиняешься. При всех. И тогда, может быть, мы тебя не сильно покалечим. Горе молча скинула рюкзак на землю. – Извиняться? – переспросила она. – За то, что я тебе нос сломала? Так он у тебя и так кривой был, я просто выровняла. Парень с палкой дернулся первым. Он замахнулся широко, по-дурацки, целясь Горели в голову. Она просто пригнулась, пропуская палку над собой, и тут же ударила его локтем в живот. Не в челюсть, не в нос. В солнечное сплетение. Парень согнулся и выпустил палку. Дальше все превратилось в мясорубку. Никаких красивых приемов. Никаких блоков и ударов ногами в прыжке. Просто типичная подростковая драка. Второй парень попытался схватить ее за волосы. Горе рванулась в сторону, и его рука скользнула по куртке. Она ударила его коленом в бедро, он взвыл и отшатнулся. Кто-то пнул ее сзади под колено, нога подогнулась, Лиза упала на одно колено, но тут же вскочила, даже не заметив боли. Влад подлетел и попытался ударить ее в лицо. Горе блокировала неловко, предплечьем, удар пришелся по руке. Руку сразу прострелило болью до локтя. Она в ответ заехала ему кулаком в ухо. Не в челюсть, не в скулу – в ухо. Влад заорал и схватился за голову. Третий парень просто навалился на нее сбоку всем весом. Горе пошатнулась, врезалась спиной в стену гаража, ударилась затылком о железо. В глазах потемнело на секунду. Она оттолкнула его от себя обеими руками, он споткнулся о чью-то ногу и упал на землю, потянув за собой еще одного. Дышать было тяжело. Губа разбита, во рту вкус крови. Косточки на правой руке сбиты. – Хватит! – вдруг закричала Женя. Она не убежала. Стояла там же, у стены, в своей белой рубашке, которая теперь была в пыли, и держала в руках телефон. – Я вызвала полицию! И отцу позвонила! Он через пять минут будет здесь с друзьями! Валите отсюда! Это была чистая ложь. Горе видела, что у Жени трясутся руки и телефона нет в них. Но Женя кричала так громко и так уверенно, что пацаны замерли. Влад, все еще держась за ухо, грязно выругался. – Пошли отсюда, – бросил он своим. – С психованной связываться себе дороже. Они ушли, пиная по пути пустые банки и матерясь. Один хромал. У другого была разбита бровь – сам обо что-то ударился в свалке. Когда их шаги стихли, Горе сползла по стене гаража и села прямо на холодную землю. Женя тут же оказалась рядом. Упала на колени прямо в лужу, не заметив этого. – Дай посмотрю. Дай посмотрю на тебя. – Да нормально все, – Горели вытерла губу рукавом толстовки. На рукаве остался кровавый след. – Синяки будут, и все. – Ты с ума сошла. Их было шестеро. – Я же сказала, что буду защищать, – Горе криво улыбнулась разбитыми губами. – Я, блять, словами не бросаюсь. Женя молча сняла свой галстук, аккуратно сложила его в несколько раз и прижала к рассеченной губе Лизы. – Держи. У меня в рюкзаке пластырь есть и салфетки влажные. Сейчас обработаем. – Ты чего орешь-то так? – Горели поморщилась, но галстук не убрала. – Я думала, тихоня. – Я когда напугана, громко ору, – честно ответила Женя, доставая салфетки. – Сейчас еще заплачу, наверное. У тебя кровь идет, меня это пугает. – Не реви, – Горе взяла ее за руку свободной ладонью. – Слышишь? Все нормально. Жить буду. Женя шмыгнула носом, но слезы все равно потекли. Она быстро вытерла их рукавом рубашки, оставив грязный развод на щеке, и принялась осторожно промокать разбитую губу Лизы влажной салфеткой. – Больно? – Терпимо. У тебя руки холодные. – Это от страха, – призналась Женя. – Я думала, они тебя убьют. Горели ничего не ответила. Просто сидела, прижимая к лицу галстук отличницы, и смотрела, как Женя аккуратно заклеивает ей ссадину на скуле. – У тебя иероглифы красивые получаются всегда, – вдруг сказала Горе. – А руки еще красивее. Женя замерла с пластырем в пальцах. Потом тихо, почти беззвучно, рассмеялась. – У тебя сотрясение, сто процентов. – Да нет у меня сотрясения. Я серьезно. Они просидели так еще минут пятнадцать. Потом Женя помогла Горе встать, подняла ее рюкзак, отряхнула от грязи свою черную юбку и сказала: – Ко мне пойдем. Тут недалеко, пешком минут десять. Родители на работе до вечера. Я чай сделаю и раны нормально обработаю. – Чай? – Горели скривилась. – У тебя энергетик есть? – У меня есть зеленый чай с жасмином. И хватит пить эту гадость. Лиза хотела возразить, но передумала. Сил спорить не было. Она просто пошла за Женей, прихрамывая и держась за ушибленное бедро, и думала, что никогда еще ни к кому не хотела пойти домой так сильно, как сейчас.