Время Покоя.

Холодно. Холодно холодно холодно.

Хотелось блевать от этого чувства постоянного холода. Он снова лежал на снегу, пялясь в чернильное небо. Снег прекратил идти, ветер полностью исчез, оставив ту самую, жуткую тишину. Эта тишина давила на мозг, прямо как тогда. Его руки продолжили чернеть от холода. Вот он смотрит на руки, и ладони полностью почернели. Он ничего не мог ими теперь делать, а чувство онемения пугало даже больше боли, к которой он успел привыкнуть. С ногами такая же история, и поэтому он не мог больше стоять. Юноша так подумал, что видимо с его носом происходит тоже самое. Он вообще не чувствует его, не может им двигать. Он просто валялся на холодной земле, абсолютно продрогший до костей, уставший как Сизиф, и ненавидящий каждую секунду этого состояния. Он чувствовал себя таким жалким, таким никчемным, что хотелось разодрать себе лицо. Но он даже этого сделать не мог. Оставалось только медленно умирать от холода. Глаза медленно закрывались. Он ничего не мог с этим поделать. Секунда – он смотрит в небо. Вторая – он ничего не видит.

Третья – он чувствует тепло.

Стоп. Тепло? Его тело настолько замерзло что он начал принимать смертельный холод за тепло? Это уже видимо крайняя стадия гипотермии… его руки неосознанно начали тянуться к одежде, стараясь стянуть с себя эти куски ткани. Отмершая ткань рук начала слезать ласкутами. Сначала слезла кожа, затем начали отделяться замершие сухожилия от костей. Но боли не было. Только пугающее ощущение висящих тканей, кожи и оголенных костей. Оголенные кости царапали промерзшую ткань в попытке снять её с себя. Куросаки так и не открыл глаза. Руки безвольно опали по бокам. Было ужасно жарко, словно он в эпицентре пожара. Но сил уже не было. Он не хотел так умереть. Он вообще не хотела умирать. Так за что ему такая смерть? Такая одинокая, страшная и очень, очень тихая. Невзрачная. Жар спал, оставив лишь легкое тепло. По телу медленно разлилось спокойствие, и мальчик явно почувствовал, что чувствительность возвращается к конечностям. Но боль от слезших тканей и оголенных костей в руках не приходила. Чувство умиротворения забрало его к себе в объятия. Перед тем как заснуть, он услышал отдаленные голоса.

***

Рукия наблюдала как Ичиго ворочается во сне. К ней зашёл Ренджи вместе с господином Урахарой. Все трое наблюдали как юноша пытался стянуть с себя одежду, его руки дрожали, а сам он что то бессвязно бубнил под нос. Капли пота стекали по лбу, словно он был в адском пекле. — Видимо господин Куросаки испытывает больше трудностей чем я ожидал… — бормотал мужчина под нос, доставая странную вещицу. Вообще, у него все вещи странные, но эту ещё никто не видел за это время. — Используйте на нем Бакудо, мне нужно чтобы он не двигался, — коротко бросил шляпник, на что Кучики поспешно использовала Бакудо номер четыре: Хайнава. Урахара медленно сел на колени справа от лежащего без движения юноши, и склонившись над ним, приложил странный желтый шарик к синей пластине на груди. Вмиг, все осветилось ярким, сними светом. Двое Синигами резко прикрыли глаза руками. Свет исчез, и Абарай первым убрал руки от лица, открыв глаза. Первым что он увидел был Ичиго, который начал биться в конвульсиях, стараясь выбраться из Бакудо. Урахара встал на ноги, интенсивно смотря на подростка. К удивление Ренджи, тот бы все еще без сознания, но черт, брыкался даже хлеще чем когда он был в нём. — Одно хорошо: он жив. Скоро должен прийти в себя. А также, у меня есть новости. Хорошая и плохая. С какой начать? — в привычной, веселой манере спросил торгаш, закрыв лицо веером (когда он его вообще успел достать?). Рукия открыла глаза, но была не особо удивлена сцене перед ней. За эти несколько дней она уже привыкла ко всей этой ситуации. Она чувствовала только печаль и страх за мальчика. — Давай уже с плохой, лучше начать с негатива и закончить позитивом, — тяжело выдохнув, сказал Ренджи, почесывая затылок. — Если Куросаки придет в себя и сразу же полезет на ноги как он обычно делает, то он… умрет. Его духовная оболочка рассыплется на рейши, — начал было торгаш, когда пацан начал что то бессвязно говорить, открывая глаза, но уже перестав брыкаться как одержимый. — А хорошая новость в том, что он идет на поправку. Но я думаю вам стоит убрать его Зангетсу чуть подальше от хозяина, а то я что-то подозреваю, что он первым делом побежит нас всех рубить, — последние слова заставили обоих сглотнуть, на что этот чертов торгаш лишь загадочно усмехнулся. Ему в лицо сразу же прилетел пинок от Рукии. — Почему ты говоришь это так бодро и весело?! Мне что то совсем не смешно от этих новостей! — зло кричала полторашка, пока Урахара держался за нос, причитая что то про бойкую нынче молодёжь. Ренджи не знал, ему плакать или смеяться от этого всего. Пару дней с таким Куросаки заставили его самого сойти с ума. Он был словно младенец, от которого отвернись – а он уже с окна падает. Но все таки он решил перестраховаться. Зангетсу, который все это время лежал где то рядом с Ичиго (он там что, все время был чтоли?), был взят в руки. Сталь меча как то нехорошо сверкнула под светом лампочки, да и тяжелый он был. Как этот оболдуй его вообще в руках держит? Святой Король Душ, да этот кусок стали тяжелый. Почему то Ренджи был уверен, что когда он в первый раз его держал, то он был не таким тяжелым. Видимо занпакто был явно не доволен идеей быть перемещенным от своего хозяина. Ренджи поставил того под стеной, воткнув лезвием в пол, на что Урахара недовольно охнул. — Ремонт пола будет на вашей совести, господин Абарай, — упрекнул торгаш, когда ему снова прилетело в лицо от Рукии. Пока они маялись фигней, рыжий пришел в себя, медленно открыв глаза. — Что… почему на мне Бакудо… — еле-еле выдавил из себя парнишка, явно говорящий из последних сил. Шум и гам сразу прекратились, и вмиг к нему подлетела Кучики, заботливо объясняя что все хорошо и чтобы он даже головой не вертел. Но она так и не ответила ему на вопрос. — А почему у вас такие лица? Такой траур словно уже хороните меня, — прокомментировал обстановку Куросаки. Не далеко от правды однако. — Не переживай Ичиго, все хорошо. Все уже хорошо. Просто не двигайся, и тогда все точно будет хорошо, — Синигами слишком много повторяла одно и тоже слово, что Куросаки стало не по себе. Что то как то не верилось что "все хорошо". И он вспомнил. Вспомнил ту пустошь. Но она теперь казалась не более чем кошмаром, правда вот холод все ещё не давал себя забыть. Он поежился. — Эй, Куросаки, ты чего? Тебе холодно чтоли? — встрепенулся татуированный Синигами, ожидающе глядя на мальчишку. Тот лишь отвернулся (в силу возможностей и свободы движения), и пробубнил что ему нормально. Никто конечно не поверил в эти слова. Вот болван, все все прекрасно видят, но он упорно делает вид что за него нечего беспокоиться. Но Кучики все таки сжалилась над мальцом, и сняла с него заклятие Бакудо. Но сразу же приказала лежать смирно, иначе она снова наложит Бакудо. Рыжий не особо думал двигаться, у него итак сил не было, поэтому он продолжил смирно лежать. И в полной тишине послышался звук урчания живота. Тишина. Секунда, вторая. — Я вижу вы голодны, господин Куросаки? Вы не ели два дня в общей сумме, — весело заговорил шляпник, держа веер у лица, скрывая при этом разбитый, тяжелым, аристократичным кулаком Кучики, нос. Ичиго сделал каменное выражение лица. Стыдно признать, но этот ехидный идиот прав. И вот надо было таким тоном это сказать? Словно мальчик преступление какое то совершил, и его выгораживают. Странное сравнение, но мозг юноши лучшее не придумал. Думать вообще не хотелось. Да и не мог он как то. — Эм… наверное да?… — как неуверенно ответил временный-Синигами, и тут же в помещение влетели три человека. Это были его друзья, которые только-только освободились от школы. — О, Куросаки, я смотрю ты уже в полном здравии? — спросил четырехглазый зануда-Квинси. Гаденыш, ну вот найдет же повод поиздеваться. Но если честно, Ичиго не хватало их. Сразу стало как то теплее на душе. — А ты все такой же заумный болван, — беззлобно парировал парнишка. Иноуэ держала в руках пакет со вкусностями (по её мнению), пытаясь накормить ими Куросаки. Что то Ичиго подсказывало, что наверное ему не стоит есть бобовый мармелад с кимчи. Особенно после двух дней без еды. Ну вот какое то шестое-десятое чувство ему это подсказало. Он вежливо отказался, ссылаясь на то, что так сразу не стоит есть сладкое и острое. И он был прав, к слову. Все словно приходило в норму. Но эта идиллия длилась не долго.