Часть 5

Тишина лазарета взорвалась хриплым, булькающим смехом, от которого у Тора по спине пробежал холод. Локи не открывал глаз, но его тело выгнулось дугой, пальцы судорожно впились в простыни, раздирая дорогую ткань. — Он... он не остановится, — прошептал Локи. Голос был чужим, лишенным его привычной мелодичности, наполненным лишь чистым, неразбавленным ужасом. — Океан разума... слишком глубокий. Тор, скажи ему... скажи отцу, что я не хотел... — Кому, Локи? Кому не остановиться? — Тор придвинулся ближе, его сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Локи затрясся в лихорадке. Кровь снова запузырилась на его губах, но он не замечал её. Он был не здесь. Не в золотом Асгарде. — Синий свет... Скипетр... он не просто направляет, он ест, — бредил Локи, срываясь на шепот, полный боли. — Другой... он обещал, что смерть будет милосердием. Он показывал мне пустоту. Тор, там нет звезд. Там только холод и его смех. Каждый раз, когда я закрывал глаза, он вырывал кусок моей души... заставлял смотреть, как я убиваю тебя. Снова. И снова. Фригга вскрикнула и прижала ладони к губам, её магия на мгновение дрогнула. — Он говорит о Таносе, — выдохнула она, глядя на мужа широко открытыми глазами. — Один, он не пал... его сломали. — Я держался! — вдруг выкрикнул Локи, и из его рта хлынула густая алая струя. — Я говорил ему, что Асгард не падет... что ты придешь... Но ты не пришел, Тор. Ты смотрел на меня сверху вниз с Радужного моста, а он... он вскрывал мои вены и заливал туда жидкое пламя. Он сказал, что я стану его лучшим оружием, потому что у меня ничего не осталось. Даже имени. Локи затих так же внезапно, как и начал. Его голова безжизненно упала на подушку, а дыхание стало таким поверхностным, что грудная клетка едва поднималась. — Он думал, что я приду за ним, — Тор закрыл лицо руками, и его плечи затряслись. — А я... я бросил его в темницу. Я злился на него за Мидгард, пока его изнутри пожирал этот мрак. Один подошел к ложу и посмотрел на изувеченную душу своего младшего сына. Теперь он видел то, что видела Хель: не предателя, а солдата, который проиграл войну, о которой они даже не подозревали. И цена этого поражения была написана кровью на простынях. — Мы не просто были слепы, — глухо произнес Всеотец, и его голос состарился на тысячу лет. — Мы стали его палачами.