Глава 8. Дом. Тепло. Счастье.

Лили пекла торт в кухне отца. Она выбрала эту кухню, потому что здесь пахло домом. Не стерильной квартирой Макса, где даже воздух был какой-то искусственный— кондиционеры, кожа, дорогой текстиль, который никто не трогает. Даже собственный дом ей показался неподходящим для праздника, может всё дело в семейной атмосфере. Ведь в особняке её отца прошло немалое количество дней рождений близких людей. Это был настоящий дом. Всё тот же кофе, который Павел варил каждое утро— густой, с горчинкой, с молотой корицей, которую он добавлял в турку на глазах у Лили, когда она была маленькой. Сухие травы в плетёных корзинках на подоконнике— розмарин, тимьян, мята, которую мама срывала летом и сушила на верёвках, развешивая по всей кухне. Старая хлебница, которую бабушка Лили привезла из России— деревянная, с выжженным узором. Когда Лили открыла её, внутри пахло хлебом, которого там не было уже много лет, но запах остался— въелся в дерево, как память. Рецепт ей дал Павел. Старая тетрадь в синей обложке, потрёпанная по краям, с пятнами от масла и муки на страницах, с загнутыми уголками, которые кто-то когда-то загибал, чтобы не потерять нужное место. Лили раскрыла её, и запах старых книг смешался с запахом ванили из открытой баночки. На первой странице— мамин почерк: «Кулинарные заметки. 1995г.». Круглые буквы, с наклоном влево, с весёлыми хвостиками «у» и «з». Дальше рецепты, вырезки из журналов, рукописные вставки, наклеенные на пожелтевшие страницы. А через несколько страниц— «Шоколадный тортик. Любимый торт всех мальчиков». Лили смотрела на эти строки и думала о женщине, которая их писала. О маме, которая пекла для них с Мишей, когда они были маленькими, в той самой квартире в Питере, с высокими потолками. Она мысленно улыбнулась, перечитала рецепт три раза. Потом ещё раз, шевеля губами, как в детстве, когда учила стихи. Потом убрала телефон, закатала рукава выше локтя и начала. Сначала она растерялась. Мука была везде— на столешнице, на фартуке, на полу, на её пальцах, на ресницах. Она чихнула, и белое облако взметнулось в воздух. Яйца она разбила неудачно— скорлупа упала в миску, желток растёкся, и она ловила его пальцами, ругаясь себе под нос, так, что если бы кто-то её услышал, то точно бы покраснел. — Давай, давай,— шептала она.— Ты можешь! Мама пекла и ты сможешь. Миксер загудел. Масло с сахаром превратились в пышную светлую массу, которая блестела на свету. Лили придерживала миску рукой, чувствуя, как вибрация передаётся в плечо, в шею, в зубы. Она добавила яйца— одно за другим, перемешивая после каждого. Потом муку, просеяла её через мелкое сито, и белое облако снова осело на столешнице, на её пальцах, на чёрном фартуке, который она повязала поверх белого платья. — Блять,— выругалась она.— Если я испачкаю платье, то всех здесь нахуй поубиваю! Она сняла фартук, стряхнула муку и надела его снова — Так лучше. Софи спустилась на кухню через час после того, как Лили начала готовить. Она стояла в дверях, прислонившись плечом к косяку, и смотрела. Лили не заметила её сразу. Она натирала шоколад на мелкой тёрке, стараясь не задеть свои длинные ногти. — У вас так не получится,— сказала Софи. Лили подняла голову. Тёрка замерла в руке. Она выдохнула медленно, шумно, как будто только что пробежала марафон. —Возможно,— сказала она.— Но я стараюсь. — Можно? Софи подошла к столу. Взяла миску с маслом и сахаром, поставила её на мокрое полотенце, чтобы не скользила. Поправила руку Лили, когда та снова взялась за миксер. — Держите ровно. Не наклоняйте. И не торопитесь. — Я не тороплюсь,— Лили улыбнулась.— Я в панике. — Это заметно. — И давно? — Как только вы вошли на кухню. Они засмеялись. Софи встала рядом, засучив рукава свитера — серого, мягкого, с катышками на локтях, видно, любимого. Она смотрела, как Лили взбивает масло, изредка подавала ингредиенты— яйца, муку, шоколад. Иногда молчала, иногда бросала короткие замечания: «Больше», «Медленнее», «Теперь ждите». — Вы всегда так готовили для него?— спросила Лили, выливая тесто в форму. — Всегда,— ответила Софи.— Когда он был маленьким. На каждый день рождения. На Рождество. На победы в картинге. — Он помнит? — Не знаю,— Софи покачала головой.— Он никогда не говорил об этом. Даже когда я привозила торт в Италию, на соревнования. Я пекла дома, везла в самолёте несколько часов, на такси до трассы. Торт иногда разваливался по дороге. Я склеивала его кремом, замазывала трещины, делала вид, что так и задумано. — А он? — Всегда благодарил, а потом уходил на трассу. Но я уверена, что он редко ел мои торты. Ему было не до них. — И вы не обижались? — Нет,— Софи улыбнулась.— Потому что я знала: он занят и он очень ценит то, что я делаю. Лили поставила форму в духовку. Закрыла дверцу. Повернулась к Софи. — А он приезжал? — Иногда. Когда был в Бельгии. Сидел на кухне, ел, улыбался и просил привезти ему торт. Представляешь?— она изобразила сына с огромными щеками и Лили не сдерживаясь рассмеялась. Лили посмотрела на неё. На её руки— тонкие, с выступающими венами, с красивыми кольцами. На её глаза— уставшие, с морщинками в уголках, такие же, как у Макса, когда он долго не спит. — Он оценит то, что вы для него делаете,— сказала Софи. — Надеюсь,— добавила Лили. — Всё будет хорошо. Я могу вам задать личный вопрос, Даниэлла?— женщина внимательно посмотрела в глаза девушки. Внутри Лили всё похолодело. К ней очень редко обращались по второму имени Даниэлла. Она заставила лицо остаться безмятежным и ответила: — Да конечно. Спрашивайте. — Йос знает о ваших отношениях? Как он к этому относится?— она склонила голову на бок. Лили на секунду замерла. Пальцы, сжимавшие венчик, остановились. Перед глазами вспыхнуло воспоминание, оно осталосьв памяти ярким, режущим пятном. ... Паддок. Несколько месяцев назад. Гран-при Бельгии. Она сидела в гостевой ложе вместе с отцом. Павел просматривал контракты на планшете, иногда отвлекаясь на комментарии, иногда замолкал и просто смотрел на трассу. Лили помнила этот день плохо— всё смешалось в один бесконечный гул: рёв моторов, голоса в наушниках, шаги за спиной. Она тогда впервые оказалась так близко к его миру— к миру гонок, где всё подчинялось скорости и чужим ожиданиям. Павлу позвонили. Он взглянул на экран, нахмурился, встал. — Я на минуту. Подожди здесь,— бросил он и вышел из ложи, прижимая телефон к уху. Лили осталась одна. И тогда он подошёл. Йос. Она узнала его сразу— по фотографиям, по новостям, по тому, как Макс иногда говорил о нём. Плечи чуть приподняты, словно он всегда готов к атаке. Лицо тяжёлое, с резкими складками у губ. И глаза. Холодные, как вода в спа-отелях, которую пьёшь и чувствуешь лёд внутри. Он не представился. Просто сел рядом на пустой стул, закинул ногу на ногу и посмотрел на неё в упор. — Лили, верно?— спросил он. Без приветствия. Без предисловий. — Да,— ответила она, не дрогнув. — Я слышал о вас. Много. — От кого? — От людей,— он растянул губы в подобии улыбки.— В паддоке всегда говорят. Особенно когда сын чемпиона связывается с девушкой, которую никто не знает. — Вы имеете в виду— связывается не с той, кого выбрали вы? Йос прищурился. Улыбка исчезла. — Ты дерзкая. Это заметно. Но дерзость не заменяет репутации. Я знаю, кто ты. Дочь архитектора, студентка, подрабатываешь в баре. Куришь дорогие сигареты и катаешься по ночам. Дочь богатого отца и не больше. — Вы следили за мной? У вас совсем всё плохо? — Мне не нужно следить,— он откинулся на спинку стула.— В этом мире всё известно. Ты не подходишь ему, Лили. Ты— временное увлечение. Он молод, он горяч, ему нужна разрядка. Но не более. — Зачем вы мне это говорите? — Чтобы ты понимала своё место,— он посмотрел на неё с тем выражением, которое, наверное, много лет оттачивал перед зеркалом: смесь презрения и скуки.— Мой сын будет чемпионом. Ему нужна женщина, которая поможет ему в этом, а не та, что тянет вниз, та которая ничего из себя не представляет. Лили сжала пальцами край стула. Внутри всё кипело, но она не позволила себе вспылить. Не здесь. Не перед ним. — Я не тяну его вниз,— сказала она.— Я люблю его. Какой идиот из жёлтой прессе вам наплёл о моих скитаниях по ночам? — Любовь,— Йос усмехнулся, и в этой усмешке было что-то почти жалостливое. — Ты думаешь, это что-то значит? Любовь не выигрывает титулы. Любовь не оправдывает ожидания. Любовь— это слабость, которой пользуются враги. Ты— его слабость. Я этого не допущу. — Что вы сделаете?— спросила Лили. Голос был ровным, хотя внутри всё кипело.— Запретите ему видеться со мной? Он взрослый человек. — Взрослый?— Йос подался вперёд, и теперь она чувствовала запах его одеколона— терпкий, тяжёлый.— Ему двадцать лет. Он живёт под моим именем, под моим давлением, под моим контролем. И если ты думаешь, что он выберет тебя, когда на кону встанет карьера, ты наивна. Он встал. Поправил пиджак. — Я не буду запрещать ему,— сказал он.— Запреты не работают. Но я буду рядом. Всегда. И когда он поймёт, что ты— лишний груз, я скажу: «Я же говорил». Она смотрела на него, не отводя взгляда. — Вы ошибаетесь насчёт него,— сказала она громко.— И насчёт меня. — Посмотрим,— Йос развернулся и ушёл, оставив её одну в пустой ложе. Через минуту вернулся Павел. Взглянул на дочь, заметил её лицо. — Что-то случилось? — Нет,— ответила Лили.— Ничего важного. Она не рассказала отцу. Она не скажет об этом Максу. Не хотела эскалации. Но внутри что-то изменилось. Она поняла: Йос не отступится. И эта война только начинается. Но пока, она выкинет это из головы и будет наслаждаться тем спокойствием. ..... Лили моргнула, прогоняя воспоминание. Кухня снова стала просто кухней— тёплой, пахнущей ванилью и корицей, с мягким светом лампы над столом. Софи всё ещё сидела на табурете у окна, пила чай и ждала ответа. — Отрицательно,— Лили выдержала паузу. — Он считает, что из-за меня у Макса начнутся проблемы в гонках. Что я ему не подхожу из-за того, что я не их круга, а то что мой отец спонсирует их команду его совершенно не волнует. Он настоятельно игнорирует тот факт, что я не только дочь спонсора, но и то, что помогаю отцу с отчётностью и тоже имею голос. Мне кажется, он просто нашёл кого-то для Макса и спит и видит то, как имеет влияние даже над личной жизнью своего сына. А я просто ему мешаю,— она улыбнулась. Софи весь рассказ слушала не перебивая. — Это в его стиле. Влиять на всё и всех,— она закатила глаза.— Я рада, что несмотря на этого идиота, ты рядом с моим сыном.— Софи улыбнулась и обняла Лили. Я на твоей стороне. Знай. — Спасибо вам. Я тоже рада, что в отношениях с Максом. Хотя ваш сын бывает просто невыносимым... — Полностью согласна!— на кухню вошла Виктория. — Ты пришла помогать?— улыбнулась Софи. — Я пришла поесть и послушать сплетни. Накрою на стол потом. — Холодильник в твоём распоряжении. Бери что хочешь, даже можешь съесть мой любимый йогурт,— Лили подошла к холодильнику доставая оттуда лакомство.— Держи. — Вау, спасибо. Подожди...он из-за границы? Ничего не понимаю, что здесь написано.— она перевернула баночку. — Да, из Питера. Я тебе клянусь, ничего лучше ещё не придумали, чем взбитая творожная основа с солёной карамелью!— она сделала вид, что теряет сознание. — Господи! Хочу! Спасибо! Софи и Лили рассмеялись. ... Тесто подходило. Духовка гудела. Лили мыла посуду— медленно, не торопясь, чувствуя, как вода течёт по пальцам, как скользит мыло, как фарфор звенит, когда она ставит тарелки на сушку. Софи сидела на табурете у окна, пила чай— мятный, в большой кружке с трещиной на ручке, Виктория сидела скучала. — Лили, а знаешь, что Макс бросил школу в шестнадцать?— спросила Виктория. Лили выключила воду. Вытерла руки о полотенце. Повернулась. — Знаю,— ответила она.— Он говорил. Сказал: «Я не дурак, мама. Я просто устал». Его слова. — Он так и сказал? — Слово в слово. — Не интересно, а то как они с папой проводили тренировки знаешь? — Не так хорошо, как ты думаешь, но знаю. Ваш отец— монстр. — Папа решил взяться за тебя тоже? Радуйся, ты стала частью большого плана под названием "Идеально".— фыркнула Виктория. — У него зубов не хватит мне горло перекусить. Так что пускай обломается.— она подмигнула. Софи смотрела на неё долго. Отпила чай. — Вы смелая,— сказала она. — Глупая, — Лили усмехнулась, села напротив, поджав под себя ногу.— Это разные вещи. — Почему вы так решили? — Потому что умный человек не полезет в отношения с гонщиком, у которого отец— Йос Ферстаппен. А я полезла. И теперь сижу здесь, пеку торт, боюсь, что он не приедет, и обсуждаю его детство с мамой, которую вижу в первый раз. Софи с дочерью улыбнулись. — Он приедет.— сказали те хором. — Откуда вы знаете? — Потому что он вас любит,— Софи поставила чашку на стол.— Он не умеет говорить. Но он умеет приезжать. Всегда. — Ваша правда.— Лили вздохнула. — Ты умница, благодаря тебе мы все здесь собрались, так бы просто созвонились и всё. А мы сидим на кухне печем торт, я украсила совместно с горничными дом, это прекрасно!— Виктория улыбнулась. — Спасибо, я рада, что его семья здесь. И рада нашему знакомству. — Мы тоже рады, что он с тобой, а ты с ним..— Софи погладила Лили по руке. Духовка зазвенела. Лили открыла дверцу. Пар ударил в лицо, запах шоколада и ванили заполнил кухню, смешался с запахом кофе и мяты. Корж пропёкся ровно. Не подгорел, не опал, не треснул. Высокий, мягкий, с золотистой корочкой, которая блестела в свете лампы. Лили достала его из формы, поставила на решётку. — Вы хорошо печёте,— сказала Софи. — Впервые слышу,— Лили вытерла лоб тыльной стороной ладони, оставив на коже мучную полосу.— Обычно у меня всё горит. Однажды я чуть не подожгла дом. Макс был на тренировке. Вернулся— на кухне дым, я стою с огнетушителем, вся в саже и улыбаюсь. — И что он сказал? — Сказал: «Ты в порядке? Я закажу доставку». — И вы не обиделись? — Нет,— Лили улыбнулась.— Я засмеялась. Он засмеялся. Потом мы заказали пиццу и ели её на полу. Софи смотрела на неё. В глазах — тепло. — Сегодня не горит,— сказала она. — Сегодня у меня была классная группа поддержки,— Лили повернулась к ней. Крем Лили делала сама. Софи стояла рядом, подавала ингредиенты: сахарную пудру, ванильный стручок, щепотку соли. Виктория ушла помогать накрывать на стол и слушать как Павел её отчитывает, потому для такой работы есть специальный персонал, а она гостья. Виктория только и делала, что отстаивала своё право расставлять тарелки так, как она того хотела. — Он выиграл в Австрии,— сказала Софи.— В июле. Я смотрела. — Я была там,— Лили взбивала сливки, придерживая миску рукой.— Сидела в гостевой ложе, сжимала подлокотник кресла так, что побелели костяшки. — А когда он выиграл? — Я так закричала! Так громко, что охранник подошёл спросить, всё ли в порядке. Я сказала: «Да. Всё отлично». — А он? — Он вышел, снял шлем,— Лили улыбнулась. — Сказал в камеру: «Это для тех, кто не верил». — Интересно, для кого это?— спросила Софи. — Не знаю,— Лили покачала головой.— Может быть, для всех. — Он звонил вам, знает где вы вообще? — Написал два часа назад, что задержится,— она пожала плечами. — Вы ему верите? — Верю,— Лили не отвела взгляд.— Потому что он приезжает. Всегда. Даже когда устал. Даже когда поздно. Даже когда внутри всё горит. Софи помолчала. Потом спросила: — А он звонил вам после других гонок? Когда проигрывал? — Да,— Лили кивнула.— Молчал. Я спрашивала: «Что случилось?» Он отвечал: «Ничего». Я не давила. Просто была на связи. — И этого хватало? — Ему да,— Лили улыбнулась. — Мне нет. Но я терпеливая. — Он никогда не умел ждать. С детства. Хотел всё и сразу. А теперь учится,— сказала Софи. — Учится,— согласилась Лили. Торт был готов через час. Три коржа, промазанных тёмным шоколадным кремом. Верх украшен шоколадной крошкой и маленькими серебряными шариками. Лили присыпала его сахарной пудрой, через сито, аккуратно, чтобы лежало ровно, как снег. — Красиво,— сказала Софи. — Вкусно— надеюсь,— ответила Лили. — Попробуем. Они разрезали маленький кусочек от края— тот, который всё равно бы обрезали. Лили попробовала первой. Шоколад таял на языке, медленно, густо, обволакивающе. Крем был нежным, воздушным, с нотками ванили и лимона. Корж— мягким, пропитанным, не сухим. — Хорошо,— сказала она. И закрыла глаза на секунду. — Очень,— сказала Софи. Лили открыла глаза. Улыбнулась. — Он любит шоколад,— сказала она.— Сказал однажды: «Чем горьче, тем лучше. Как жизнь». — И вы запомнили? — Я запоминаю всё,— Лили пожала плечами. — Это специальность. — Хах, ну да,— Софи ухмыльнулась. Софи смотрела на неё. Долго. Потом протянула руку, накрыла ладонь Лили своей. Пальцы у неё были тёплыми, сухими, с выступающими костяшками. — Я рада, что вы у него есть,— сказала она. — Я рада, что он у меня есть,— ответила Лили. Они стояли на кухне, у стола, с тортом между ними. За окном темнело. — Пойдёмте проверим как Виктория накрыла на стол,— сказала Софи. — Пойдёмте,— сказала Лили.— вставляя в торт последнюю свечу. ... В кабинете было тихо. Здесь не было муки на столах. Не было запаха ванили. Не было голосов. Только тишина. Павел не зажёг свет. Прошёл к креслу, сел. Откинулся на спинку, закрыл глаза. В ушах всё ещё звучали голоса с кухни. Лили смеялась. Софи что-то говорила. Как Виктория отвечала ему дерзко, быстро, чтобы он не мешал ей заниматься сервировкой. Забавная девчонка. Лили говорила с ними легко, как с семьёй, которую она знает много лет. Он открыл глаза. Посмотрел в потолок. «Они чужие люди,— подумал он. — Мать и сестра парня, которого моя дочь знает всего полгода. А ведут себя как дома». Он не злился. Он не мог злиться. Он завидовал. Этой лёгкости. Этой свободе. Этому умению— входить в чужой дом и становиться своими. Он не умел так. Никогда не умел. Он был архитектором. Он строил дома для других. Для чужих людей, которые будут жить в них, растить детей, стареть. А сам… сам он жил в своём доме один. Слуги. Водители. Охрана. И Лили, когда приезжала. Но она теперь редко приезжала. У неё была своя жизнь. Свой дом. Своя любовь. Он встал. Подошёл к столу. На столе стояла фотография. Единственная, которую он держал здесь, в рамке из тёмного дуба, с потёртыми углами. На фотографии была маленькая Лили, лет шести. В сиреневом платье, с белым бантом в волосах. Она обнимала Адель. Рядом— Миша, на руках у отца, тянет ручки к ёлке. Он тогда был совсем малышом, три годика, а глаза умные умные. Новый год. Лили тогда училась в подготовительном классе, Миша только начал ходить. Адель испекла торт с шоколадом, с орехами, с кремом. Лили помогала, мешала тесто, облизывала ложку, заснула на диване в половине двенадцатого, не дождавшись курантов. Павел тогда подумал: «Вот оно. Счастье». Он не знал, что это счастье кончится через девять лет. Что жена погибнет. Что сын погибнет. Что Лили будет лишена материнской заботы и тепла, части себя. Но она справилась, стоит на кухне в фартуке и печёт торт для своего любимого мужчины. Он взял рамку в руки. Провёл пальцем по стеклу. По дереву. По потёртым углам. — Адель,— сказал он тихо.— Ты бы видела.... Он закрыл глаза. И вдруг вспомнил. Адель стоит на их кухне. Такая же, как на фотографии— высокая, стройная, с длинными светлыми волосами, которые она всегда убирала в низкий пучок, когда готовила. На ней её любимый фартук — в синюю клетку, с кармашком, куда она складывала мелкие записки. Она взбивает крем венчиком. Быстро, ловко, не глядя. — Лиля, соли меньше,— говорит она дочери. — Мааам, я знаю. — Ты не знаешь. Ты всегда пересаливаешь. — Один раз,— Лили оборачивается. — Три. — Два. — Спорим?— Лили протянула руку. — Спорим.— Адель ответила на рукопожатие. Они улыбаются. Смотрят друг на друга, они понимают всё без слов. — Миша, разбей,— попросила Лили. — Отстань. Миша сидел на столешнице. Ему уже не пять— ему одиннадцать. Он вытянулся, стал похож на отца— те же хитрые зелёные глаза, тот же разворот. Он держал в руках баночку йогурта. Творожный, любимый. Ел столовой ложкой. И это всегда выглядело забавно. Маленькая упаковка лакомства и огромная ложка. — Лиля, а можно я добавлю мёд в торт?— спрашивает он. — Ты всё можешь. — А можно я добавлю мёд и орехи и мармелад? — Ты издеваешься? — Нет, я хочу! Адель смеётся. Лили смеётся. Миша улыбается— той улыбкой, которая была только у него: чуть кривоватой, с ямочками на щеках. Павел стоял в дверях, держа в руке чашку с чаем. Смотрит на них— на жену, на дочь, на сына. На то, как Адель поправляет волосы, упавшие на лицо. Как Лили мешает размельчает орехи. Как Миша болтает ногами, сидя на столешнице. Он чувствовал запах. Ваниль, шоколад, корица, мёд. И ещё что-то— то, что он не может описать. Дом. Тепло. Счастье. — Паша,— говорит Адель, не оборачиваясь.— Ты стоишь там как статуя. — Смотрю,— отвечает он. — Насмотрелся уже. — Нет. — Иди сюда. Помоги, сделай бутерброд, а то Мишка йогуртами перебивается. Он подходит. Ставит чашку на стол. Берёт нож, начинает резать хлеб. Миша спрыгивает со столешницы, подходит к отцу. — Папа, а с каких пор ты умеешь резать ровно? — В смысле? Всегда умел. — Не. Мама всегда говорит, что у тебя кривые куски. — Мама много говорит. — Мама говорит правду,— говорит Адель. — Мама говорит, что хочет,— отвечает Павел. Они смотрят друг на друга. Улыбаются. Он подходит к ней, обнимает за талию. Она не отстраняется. Кладёт голову ему на плечо. — Скучаю,— говорит он. — Я здесь,— отвечает она. — Я знаю. ... Павел открыл глаза. Тишина. Чёрное окно. Никого. Он смотрел на фотографию. На Лили, на Мишу. На Адель— красивую, любимую жену. — Я скучаю,— сказал он вслух. Голос дрожал. — Я скучаю по тебе. По нему. По тому, как вы спорили на кухне. Как Миша просил мармелад в торт. Как ты говорила: «Павлик, не ворчи». Никто не ответил. Он поставил рамку на место. Поправил ровно. Потом отошёл к окну. Море было чёрным, бесконечным. Где-то в порту гудел корабль— низко, протяжно, как живое существо. — Лили научилась печь,— сказал он.— Ты бы гордилась. Тишина. — Она нашла своего человека. Гонщик. Молодой. Упрямый. Ты бы его всё равно одобрила, сказала бы, чтобы посмотрел на себя в молодости. Он усмехнулся. — Я не одобрял. А теперь… теперь я понимаю. Она счастлива. Он помолчал. Потом добавил: — Я хочу, чтобы ты знала. Мы все любим тебя. И помним. Он постоял ещё минуту. Потом повернулся к столу к фотографии, к лампе, к чертежам. — Адель... ... Макс вернулся домой в семь вечера. Квартира встретила его тишиной. Не той, стерильной, к которой он привык раньше, а той, живой, но пустой, какая бывает, когда человека, который наполняет её светом, нет. Он скинул кроссовки у порога, рядом стояли её туфли. Висели на крючке и её ключи от дома. И пальто. И сумка. Значит, она где-то здесь. Или нет? — Лили?— позвал он. Тишина. Только часы тикали на стене. Макс прошёл в гостиную. Пусто. Диван, плед, книга на журнальном столике— Достоевский, заложена на середине. На кухне тоже пусто. Холодильник гудел, на плите стояла чистая кастрюля. В спальне аккуратно заправленная кровать, её подушка рядом с его. Он достал телефон. Набрал её номер. Гудки. Долгие. Один, два, три. Она не ответила. Набрал снова. Четвёртый гудок и голос Лили: «Привет, я не могу ответить. Оставьте сообщение». Он знал эту запись. Она переделывала её три раза, пока не добилась интонации— не слишком официальной, не слишком игривой. Идеальной. Как всё, что она делала. Он сбросил звонок. Написал в мессенджер: «Ты где?» Ответ пришёл не сразу. Макс стоял у окна, смотрел на море, сжимал телефон в руке. Экран погас. Зажегся снова. Ничего. Он уже начал думать— может, она в магазине, может, у подруги, может, с отцом. Может решила его оставить, потому что в тягость быть с человеком у которого сегодня день рождение, а он его игнорирует. Телефон завибрировал. «Я у папы». Макс выдохнул. Не облегчённо— скорее, с недоумением. Она не говорила, что собирается к отцу. Не предупреждала. «Зачем?»— написал он. «Потом расскажу. Приезжай». «Ты в порядке?» «Да. Но я не могу уехать сама. Забери меня». Макс смотрел на экран. Что-то было не так. Она не любила просить о помощи. Даже когда болела, даже когда уставала, даже когда на тренировке он доводил себя до изнеможения, а она сидела рядом и молчала. Она говорила: «Я справлюсь». Всегда. А сейчас — «забери меня». «Хорошо,— ответил он.— Выезжаю. Целую.». Он надел кроссовки и вышел из квартиры. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. ... Он приехал через полчаса, припарковался у ворот и набрал Лили. — Я здесь,— сказал он. — Ворота открыты. Заезжай. Он заехал. Поставил машину на парковку и вышел. Дверь открылась. На пороге стояла Лили, в белом шёлковом платье, с распущенными волосами, с блёстками на щеках. — Какая ты красивая. Тебя здесь силой держали и блёстками осыпали?— спросил он, обнимая её. — Тебе что, блёстки не нравятся?— ответила она. — Обожаю блёстки, они потом везде, мне иногда кажется, что даже в моём болиде.— он стряхнул из себя несколько. — Ахах, классно, мне нравится! — Я и сомневался милая, что тебе нравится. Так что ты здесь забыла? Я вернулся, а тебя нет.— он притянул её, что-бы поцеловать. — Не ворчи, пойдём. Я тебе кое-кого хочу представить.— Лили отстранилась. — Ну любимая, зачем нам кто-то? Я не люблю сюрпризы, ты ведь знаешь. — Этот полюбишь.— она толкнула его в дверной проём на что он закатил глаза. Лили взяла его за руку и повела в гостиную. Она шла медленно, её пальцы сжимали его ладонь— не сильно, но ощутимо. Как будто она боялась, что он исчезнет. Или что она сама исчезнет. Макс не понимал, почему она так волнуется. Не понимал, почему в доме Павла горят свечи, почему в холле пахнет хвоей и шоколадом, почему Лили так празднично одета. — Что происходит?— спросил он. — Увидишь,— ответила она. Она остановилась перед дверью в гостиную. Положила ладонь на ручку. Посмотрела на него. — Только не злись,— сказала она. — Я не могу на тебя злиться, ты ведь знаешь. — Пообещай.— повторила она более серьёзно. — Обещаю. Она открыла дверь. ... Софи стояла у камина. Она выбрала это место нарочно, чтобы он увидел её сразу, как войдёт. Стояла прямо, но без напряжения. Руки сцеплены перед собой, на лице спокойная, выжидающая улыбка. На ней было красивое синее платье — то самое, которое Лили помогала выбирать вчера в бутике на набережной. «Вам идёт»,— сказала Лили. «Ты думаешь?» — спросила Софи. «Я знаю»,— ответила Лили. Макс вошёл. Шаг. Он замер на пороге, и Лили почувствовала, как его рука сжала её пальцы — слишком сильно, почти до боли. Она не смотрела на его лицо, но знала: сейчас оно стало тем, каким бывает только во сне. Без маски. Без брони. Без «я должен» и «я справлюсь». Он смотрел на мать. На её короткие светлые волосы— седина уже пробивалась у висков, хотя она красилась. На её глаза — тёмные, внимательные, с морщинками в уголках. Она не изменилась. И изменилась. Стала старше. Теплее. Ближе. — Мама?— спросил он. Голос сел. Стал ниже, тише, почти чужим. Софи не ответила. Только открыла руки. Макс сделал шаг вперёд. Потом ещё один. А потом рванул. Не шёл, почти бежал. Обнял её так, будто боялся, что она исчезнет. Он молчал. Она молчала. Гладила его по спине, по плечам, по затылку— как тогда, когда он был маленьким и плакал после проигранных гонок. Только сейчас он не плакал. Но Лили видела, как дрожат его плечи. — Ты решил умолчать о своём дне рождении? Снова? — тихо спросила Софи. — Не получилось,— ответил он в её плечо. — Это хорошо. Она отстранилась первой. Посмотрела на него— на глаза, покрасневшие, но сухие. На сжатые губы. На то, как он пытается держаться. — Ты похудел,— сказала она. — Я в форме. — Ты в форме,— она улыбнулась.— Но мог бы и набрать пару килограммов. — Мама… — Я молчу. Она взяла его лицо в ладони. Посмотрела долго-долго, как в детстве, когда он возвращался с соревнований— уставший, но счастливый. Провела большим пальцем по его скуле. — Я скучала,— сказала она. — Я знаю. — Ты звонишь редко. — Я знаю. — Очень редко. — Мама… — Всё молчу,— повторила она.— Сегодня молчу. Лили стояла в стороне, у окна. Смотрела на них. На Макса, который никогда не показывал чувств, а сейчас дрожал. На Софи, которая гладила его по лицу, как тогда, когда он был маленьким. Павел стоял в дверях, скрестив руки на груди. Смотрел и молчал. — Такие милые,— улыбнувшись сказала Лили. — Согласен,— ответил он.— Ты просила помочь— я помог. — Спасибо за помощь. Папа, я ценю это.— она обняла его. — Я всегда тебе помогу,— он посмотрел на неё.— Ты моя дочь. Он похлопал её по плечу. Дверь в гостиную открылась снова. Виктория вошла не тихо, не осторожно, а так, как она всегда входила. Быстро, с вызовом, с едва заметной усмешкой на губах. На ней было лёгкое светлое платье, волосы собраны в высокий хвост. Она остановилась посреди комнаты, упёрла руки в боки. — Ну,— сказала она.— Долго вы там будете обниматься? Я тоже хочу! Макс обернулся. Увидел её. И не поверил. — Вик?— спросил он. — А ты думал, я пропущу твой день рождения?— она усмехнулась.— Нет уж. Когда Лили позвонила, я сразу взяла билеты. Она подошла к нему. Не обняла сразу, сначала ткнула кулаком в плечо. — Это за то, что не звонил. — Вики! — фыркнул Макс, потирая плечо. — За то, что не писал,— она ткнула ещё раз. — Ты серьёзно? — А это просто так,— она улыбнулась и обняла его. Коротко, крепко, по-свойски. — Я скучала, идиот!— сказала она. — Я тоже,— ответил он. Она отстранилась. Оглядела его с ног до головы. — Ты выглядишь как старик,— сказала она. — Спасибо. — Это не комплимент,— она усмехнулась. Потом повернулась к Лили. — Твоя девушка молодец,— сказала она брату.— Встретила нас в аэропорту. Маму даже с цветами. Белыми розами. Такие красивые! Надеюсь, что ты ей тоже даришь цветы. — У неё аллергия на цветы. Я о ней забочусь, — ответил Макс. — Правильно. Я буду наблюдать за тобой. Ты любишь девушкам голову морочить,— она засмеялась — Вик.... — Всё молчу, лучше скажи ей спасибо.— прошептала Виктория. Макс повернулся к Лили. В его глазах— растерянность. Удивление. Что-то ещё, чему она не могла дать название. — Ты как вообще это провернула?— спросил он. — Тяжело, но интересно. Я ещё торт с твоей мамой испекла,— ответила она. — Ты всё время знала, что они приедут? — Да. — И молчала? — Три дня,— сказала она.— Я молчала три дня. Он смотрел на неё. На её спокойное лицо, на блёстки на щеках, на её глаза— янтарные, тёплые, отражающие пламя камина. — Зачем ты это сделала?— спросил он. — Чтобы ты знал,— ответила она.— Что ты не один. Он молчал. Не находил слов. Макс думал, что этот день будет как любой другой. Тридцатое сентября. День, который он не праздновал много лет. День, когда мать и сестра присылали сообщения— короткие, сухие: «С днём рождения», «Будь здоров». Лили не поздравила. Она не говорила ни слова. Он думал, она забыла. Он ошибался. Она не забыла. Она ждала. Пока Софи и Викторией готовились, пока они пекли торт, пока они украшали дом, пока они репетировали, как зажгут свечи. Он ничего не знал. Он думал, что никто не помнит. А они помнили. — Ты… — начал он. — Классная,— добавила Виктория.— Ты бы сидел дальше сидел в своей берлоге, а праздник проходил бы мимо. Поэтому всё пришлось брать в свои шикарные нежные женские руки! — Павел любезно организовал нам звонок. И вот мы здесь,— добавила Софи. — Шикарный мужчина,— Виктория закрыла глаза и улыбнулась. — Вики!— все хором. Виктория засмеялась. Лили посмотрела на Макса. Он всё ещё держался возле матери и смотрел на Лили. — Я боялась, что ты разозлишься,— сказала она. — Я не могу на тебя злиться. Помнишь?— ответил он. — Точно? — Люблю тебя,— он прошептал так, чтобы только она услышала. Виктория хлопнула в ладоши. — Всё,— сказала она.— Хватит сантиментов. Я голодная. Давайте за стол! Лили улыбнулась. — Проходи конечно. — Пойдём,— Виктория взяла мать за руку.— Пойдём, мама. Оставим их на минуту. Софи обернулась на пороге. — Мы ещё поговорим,— сказала она Максу. — Я знаю,— ответил он. Они вышли. Лили и Макс остались вдвоём. Он шагнул к ней. Взял её лицо в ладони. — Ты…— начал он. — Я,— кивнула она. — Ты сделала это. Всё это. — Не я одна. — Ты придумала. Ты позвонила. Ты уговорила их приехать. Ты… — Я, — повторила она и рассмеялась. Он смотрел на неё. На её улыбку. — Спасибо,— сказал он. — Не за что. Она поднялась на носки, поцеловала его. — Пойдём,— сказала она.— Торт ждёт. .... Столовая утопала в полумраке. Высокие свечи в серебряных подсвечниках горели ровным, трепетным пламенем. Их свет струился по белому фарфору, по хрустальным граням бокалов, по серебру приборов, по лицам сидящих за столом. За окнами давно стемнело, море скрылось за чёрной пеленой, и только редкие огни яхт мерцали где-то внизу, в порту, как далёкие звёзды. Белая скатерть с вышивкой по краям— мамина, которую Павел перевёз из Питера — спускалась до самого пола, собираясь мягкими складками. На ней— супница, тарелки с закусками, корзинка с хлебом, масло в маслёнке, различные салаты, всё выглядело вкусно и красиво. Лили сидела рядом с Максом. Справа от него — Софи, слева— пустое место, которое Лили оставила для Виктории, но та уже устроилась напротив, положив локти на стол и подперев подбородок ладонями. Павел во главе стола. Разливал вино. Медленно, с достоинством человека, который привык, чтобы его ждали. Макс молчал. Смотрел на мать. На сестру. На Лили. — Я не знаю, что сказать,— сказал он. — Ничего не говори,— ответила Лили.— Просто сиди. Она взяла его за руку под столом. Его пальцы были холодными, он волновался, хотя и не показывал. Она сжала их, погладила большим пальцем. Он выдохнул не шумно, но она почувствовала, как напряжение уходит. Виктория подняла бокал. Она делала это не спеша, с той лёгкой торжественностью, которая появлялась у неё только в редкие моменты. Бокал с шампанским в руке, волосы выбились из хвоста, падают на лицо, она не поправляла. — Я хочу сказать тост,— объявила она. — Ты не умеешь говорить тосты,— заметил Макс. — А ты умеешь? — Нет. — Тогда не мешай. Она отпила глоток шампанского. Поставила бокал на стол. Обвела взглядом всех, кто сидел вокруг. — Когда Лили позвонила, я сначала не поверила,— начала она.— Мы с мамой сидели на кухне. Пили чай. Я сказала: «Мама, она предлагает приехать». Мама сказала: «А он обрадуется?» — Я сказала,— подтвердила Софи. — Я ответила: «Не знаю. Но если не приедем, он точно не обрадуется». — И вы приехали,— сказал Макс. — Мы приехали,— Виктория кивнула.— И несколько суток, считай ждали. Два дня, пока ты был на тренировках, пока ты думал, что никто не помнит о твоём дне рождении или не хочет говорить. Она посмотрела на Лили. — Она не спала. Готовила. Пекла торт. Уже переживала, что он не получится. Я сказала: «Получится». Она не поверила. — Получился, — тихо сказала Лили. — Получился,— повторила Софи. Виктория взяла бокал. — За Макса. За то, чтобы он знал: мы помним. Всегда. Она подняла бокал выше. — Даже когда он не звонит. Даже когда он не пишет. Даже когда он думает, что он один. Макс смотрел на неё. Не отводил взгляд. — Спасибо,— сказал он. — Не за что,— ответила Виктория. Они чокнулись. Софи не вставала. Она сидела, сложив руки на столе, и смотрела на сына. Свечи отражались в её глазах, делая их тёплыми. — Я не буду говорить долго,— начала она.— Ты не любишь долгих речей. — Не люблю,— подтвердил Макс. — Я помню, как ты впервые сел за руль. Тебе было четыре года. Ты сказал: «Мама, я буду чемпионом». — Я помню,— сказал Макс. — А я помню, как ты плакал, когда врезался в барьер в семь лет. — Я не плакал. — Плакал,— она улыбнулась.— Я была рядом. Я видела. Он не ответил. Только сжал руку Лили под столом. — Ты всегда был упрямым,— продолжала Софи.— Всегда. Даже когда был неправ. Даже когда уставал. Даже когда хотел бросить. — Я просто не боялся. — Боялся. И до сих пор боишься. Но теперь у тебя есть кто-то, кто боится вместе с тобой. Она посмотрела на Лили. — Береги её. — Берегу,— ответил Макс кладя Лили на тарелку самый большой и сочный стейк. — Ты с ума сошёл? Я не съем!— она хотела ещё возмутиться, но Макс её перебил. — Тише, мама тост говорит. Лили это не красиво,— он внимательно посмотрел на Софи и кивнул. Лили на секунду замолчала, а потом ущепнула Макса за бок. И сделала самое невозмутимое лицо, которое только смогла. Макс дернулся и пролил себе в тарелку немного вина. Софи подняла бокал. — За моего сына. За его счастье!... — Я тебе руки откушу если будешь щипаться, ясно?— прошептал он ей на ухо. Лили улыбнулась. Она чувствовала его присутствие— тепло его бедра через ткань брюк, его руку, которая лежала на её колене под столом, перебирала складки шёлкового платья. Он делал это не специально так, привычно, как будто не замечая. Но она замечала. Каждое движение. Она слушала Викторию, кивала, улыбалась. А под столом её рука опустилась на его колено. Не резко. Медленно, как будто невзначай, поправляя платье. Сначала её пальцы коснулись его запястья случайно, как будто. Он не шелохнулся. Тогда она провела пальцами по его руке, от запястья до локтя, легко, как пером. Он выдохнул. Она услышала— тихий, сдавленный звук, который никто за столом не заметил. Только она. Лили улыбнулась. Отодвинула бокал, Наклонилась в сторону, ближе к нему, делая вид, что рассматривает блюдо с сыром. Под столом её рука сжала его колено. Ткань брюк была тёплой от его тела. Она чувствовала под пальцами твёрдые мышцы, напряжённые, как перед стартом. Провела большим пальцем по внутренней стороне бедра— лёгкое, почти невесомое движение. Он замер— не перестал кивать Виктории, но всё его тело напряглось. Лили чувствовала это подушечками пальцев, как стальные мышцы под тканью стали твёрже, как его дыхание изменилось. Виктория продолжала рассказывать. Софи задавала вопросы. Павел разливал вино. Он не смотрел на Лили. Но его рука, лежавшая на столе, сжалась в кулак. Костяшки побелели. Его глаза потемнели. Не злость— нет. Что-то другое. Горячее. Нетерпеливое. Он посмотрел на неё так, будто хотел сказать: «Ты знаешь, что ты делаешь?» И она знала. Лили чуть наклонила голову, улыбнулась— невинно, как будто ничего не случилось. Он откинулся на спинку стула. Отодвинулся от стола. Взял бокал с вином, сделал глоток. Кивнул в сторону выхода. Едва заметно. Только для неё. Она поняла. Он встал. Отодвинул стул. Поправил край футболки, хотя она не сбилась. — Выйду на минуту,— сказал он. Голос был ровным, чуть хриплым. Лили подождала несколько секунд. Сосчитала до пяти. Потом встала. — Я сейчас,— сказала она. Она не договорила. Виктория уже что-то рассказывала Павлу, Виктория смотрела в телефон. Никто не обратил внимания. Она вышла в коридор. Здесь было темно и тихо. Только тяжёлые портьеры на окнах, только старые картины на стенах, только далёкий свет из гостиной, который не добивал сюда. Лампы не горели— кто-то выключил, чтобы не мешать отдыху. Макс стоял у стены. Не прислонившись— прямо, напряжённо, как перед стартом. Его руки были сжаты в кулаки. Он смотрел на неё, и в его глазах горело что-то, от чего у неё перехватило дыхание. — Иди сюда,— сказал он тихо. Она подошла. Не специально, ноги сами понесли. Она остановилась в шаге от него, подняла голову. Он был выше. Намного. — Ты издеваешься?— спросил он. Голос сел, стал ниже. Лили не испугалась. Улыбнулась. — Немножко,— ответила она. — Ты за столом…— он не договорил. Сжал её запястье крепче.— Ты ведь знала, что я не смогу сидеть спокойно? — Знала. — И ты всё равно… — Да. Его вторая рука легла на её талию, пальцы впились в шёлк. Он придвинулся ближе— так близко, что она чувствовала его дыхание на своих губах. — Я не железный,— сказал он. — Я знаю. — Ты пользуешься этим. — Н-да? Она провела рукой по его груди медленно, сверху вниз, чувствуя, как напряжены мышцы под тканью футболки. Он замер. Она почувствовала, как его дыхание сбилось. Он поцеловал её. Сразу— глубоко, требовательно, как будто хотел выпить её до дна. Его язык ворвался в её рот, и она застонала— негромко, но он услышал, прижал её крепче. Её руки обвили его шею, пальцы впились в волосы. Он выдохнул прямо в её губы и она почувствовала этот выдох всем телом. Его руки скользнули ниже по талии, по бёдрам, сжали. Она выгнулась, прижимаясь к нему ближе. Стена была холодной, он— горячим, и она не чувствовала ничего, кроме него. Лили отстранилась первой. Тяжело дыша. Лоб прижат к его лбу. — Нам нужно идти,— сказала она. — Плевать,— ответил он. — Макс… — Плевать. Он начал целовать её шею жадно, быстро, оставляя горячие влажные следы. Она запрокинула голову, прикусила губу, чтобы не застонать снова. Его губы спустились ниже, к ключице. — Макс,— сказала она. Голос дрожал. — Что? — Папа ещё тост не сказал. Он замер. Поднял голову. Посмотрел на неё— глаза тёмные, расширенные. — Ты серьёзно?— спросил он. — Серьёзно. — Сейчас? — Сейчас. Она взяла его лицо в ладони. Провела большими пальцами по его скулам, по губам. — Нам нужно вернуться. Привести себя в порядок. И пойти. Он закрыл глаза. Выдохнул медленно, шумно. Его голова прижата к её груди. — Ты невыносима,— сказал он. — Я знаю. — Это пытка. — Это жизнь. Он открыл глаза. Они ещё горели. Он сделал шаг назад— неохотно, будто отрывал себя от неё силой. — Ладно,— сказал он.— Иди. Я догоню. — Приведи себя в порядок,— сказала она, поправляя его воротник. — Я в порядке. — Ты нет. У тебя помада на губах. Он провёл тыльной стороной ладони по губам. Посмотрел на красный след. — Чёрт,— сказал он. Лили улыбнулась. Поднялась на носки, поцеловала его в щеку. — Я тебя люблю,— сказала она. — Я знаю,— ответил он.— Я тебя тоже. Она поправила платье, волосы. Открыла дверь. Свет из гостиной ударил в глаза. Вошла. Села на своё место. Выдохнула. Макс зашёл через десять минут. Сел рядом. Его рука нашла её колено под столом. Сжала. Он был спокоен. Ровен. Только пальцы дрожали. Она накрыла его ладонь своей. — Всё хорошо, — прошептал он. — Врёшь,— ответила она так же тихо. Макс усмехнулся. Павел поднялся из-за стола. Он делал это медленно, с достоинством человека, который привык, чтобы его слушали. Поправил манжету рубашки. Взял бокал. — Я не буду долго говорить,— начал он. И повернулся к Максу. — Я следил за тобой. Не всегда, потому что у меня есть своя жизнь. Но те гонки, которые смотрел запомнил. Ты рискуешь там, где другие осторожничают. Ты не сдаёшься, когда всё идёт не по плану. — Спасибо,— сказал Макс. — Это не комплимент,— Павел усмехнулся.— Это наблюдение. Он отпил вино. — Я не знаю, что будет через год. Я не знаю, останешься ли ты в этой команде, будешь ли ты чемпионом, женишься ли на моей дочери. Это не моё дело. Тишина. — Но я знаю одно: ты не сломаешься. А она— не бросит. Он поднял бокал. — За тебя, Макс. Лили встала последней. Поправила платье, волосы упали на лицо, блёстки на щеках блестели в свете свечей, делая её похожей на что-то неземное, далёкое, почти нереальное. — Давно я не говорила тосты,— сказала она.— Надеюсь не разучилась. Я умею слушать. Но сегодня я буду говорить. Макс смотрел на неё. Восхищался. — Мы вместе полгода....— сказала Лили. — Всего полгода?— переспросила Виктория. — Всего. — А мне казалось, что больше...— Виктория загадочно улыбнулась. Она посмотрела на Макса. — Я сколько хотела сказать, а теперь не знаю как начать. Я вообще мало что знала. Просто надеялась, что всё пройдёт и будет хорошо. Хотела, чтобы у тебя был праздник. Хотела показать насколько ты для меня и для всех значишь. Хотела, чтобы ты был в окружении людей, которые тебя любят бескорыстно,— она сдержала подступившие слёзы.— Я просто хотела, чтобы ты не был один. Виктория опустила вилку на стол. Звякнуло тихо, но в тишине комнаты прозвучало громко. Софи подняла глаза, они блестели. Павел положил ладонь на стол, рядом со своей тарелкой, и замер. Я очень тебя люблю,— сказала Лили, глядя прямо на Макса.— Ты принес свет. Мне стало легче дышать и жить... Макс не дал ей договорить. Он встал резко, так что стул отодвинулся с глухим скрипом. Шагнул к ней. Обнял. Крепко, так, что она почувствовала, как бьётся его сердце. Его лицо оказалось у неё в волосах, он не говорил ничего. Виктория отвела взгляд, не потому что ей было стыдно, а потому что момент был слишком личным. Софи смотрела на сына и на Лили, и её лицо было спокойным, только морщинки у глаз стали глубже. Павел не сводил глаз с дочери. Лили отстранилась первой. Провела пальцами по его щеке, стирая невидимую слезинку, свою или его, она не знала Она подняла бокал. — За тебя, Макс. Очокнулись. Негромко. Виктория подняла свой бокал и чокнулась с пустотой, ни с кем конкретно, просто чтобы не оставаться в стороне. Софи улыбнулась. Павел кивнул. Все выпили. Никто не проронил ни слова. Тишина была тёплой— не той, которая давит, а той, которая обнимает. Они сели. Его рука снова руку Лили под столом. Сжала. Она накрыла его ладонь своей и не убирала. ... Виктория встала из-за стола первой. Подошла к брату. В руках у неё был небольшой свёрток, завёрнутый в крафтовую бумагу и перевязанный бечёвкой. Она держала его так, будто это было что-то очень личное. — Это тебе,— сказала она, протягивая свёрток. Макс развязал бечёвку. Бумага развернулась не сразу— Виктория замотала её на совесть, знала, что брат не любит сюрпризы, но любит, когда всё сделано аккуратно. Внутри— резиновые коврики в багажник. Чёрные, с красной прострочкой по краям. С логотипом «Red Bull» и номером 33, вышитым серебряной нитью. — Чтобы бардак не возил,— сказала Виктория.— А то я знаю, как ты машину содержишь. — Я содержу машину в порядке,— возразил Макс. — Ты содержишь её в порядке, потому что у тебя есть Лили. Без неё ты бы возил в багажнике грязные кроссовки и пустые бутылки. — Неправда. — Правда. Он не ответил. Только провёл пальцем по вышитому номеру. — Спасибо,— сказал он. — Не за что,— ответила Виктория.— Не потеряй. Софи не вставала. Она достала конверт из сумочки— конверт, который лежал на самом дне, прижатый к подкладке. — Это тебе,— сказала она, протягивая конверт через стол. Макс взял его. Конверт был плотным, кремового цвета, без подписи. Он открыл его медленно, обратным концом ножа для писем — не хотел порвать. Внутри— фотография. Старая, выцветшая, с неровными краями. На ней он маленький, лет пять, в карте, с огромным шлемом на голове. Шлем съехал на глаза, видна только улыбка. Рядом Софи, молодая, с короткими светлыми волосами, держит его за руку. — Твоя первая победа — сказала Софи.— Ты тогда сказал: «Мама, я буду чемпионом». — Я помню,— сказал Макс. — Ты не мог помнить. Тебе было пять. — Я помню. Он смотрел на фотографию. На свою улыбку. На её улыбку. — Ты всегда помнишь то, что важно,— сказала Софи. Он поднял голову. — Спасибо, мама. — Будешь показывать своим детям,— она подмигнула Лили. Павел прокашлялся. Он встал. Подошёл к столу, но не сел обратно. Взял небольшую коробку— деревянную, тёмную, с инкрустацией. Положил её перед Максом. — Это тебе,— сказал он. Макс открыл коробку. Внутри часы. Chronograph, с чёрным циферблатом и серебряным ободком, с хронографом и тахиметром. На задней крышке — гравировка: «M.V. 30.09.2018. Всегда быстрее». Он взял часы в руки. Они были тяжёлыми— настоящими, не подделкой. — Это не просто прекрасная вещь,— заметил Павел.— Это символ. Ты всегда стремишься к большему, быстрее, выше. Но иногда полезно смотреть на циферблат и понимать: важна не только скорость. Важны моменты, которые ты проживаешь. — Я постараюсь запомнить,— ответил Макс. — Не постарайся. Запомни. Макс кивнул, и их взгляды встретились. В этом коротком молчании было больше уважения, чем в долгих речах. Виктория, наблюдавшая за этим, не выдержала и встряла с места: — Ну что, теперь официально можно считать, что он влился в семью? — Можно,— ответил Разумовский. — А раньше нельзя было?— спросил Макс. Все рассмеялись. Макс начал искать глазами свою девушку, но её нигде не было. Лили исчезла на несколько минут. Макс опустил голову. Павел разлил по бокалам виски и коньяк, и в комнате повисла та уютная, располагающая к разговору тишина, когда слова не нужны, но их ждут. Вскоре дверь приоткрылась, и Лили вернулась, неся в руках небольшую, но изящную коробку, перевязанную шёлковой лентой. Макс сидел в кресле у камина и, когда увидел её, чуть наклонил голову. — Это тебе,— сказала Лили, протягивая коробку. Он взял её, пальцы его были спокойны, но Лили знала— внутри он напряжён. Он не любил сюрпризы, и подарки тоже не любил. Слишком много лет подарки были не радостью, а проверкой. — Ты можешь не открывать, если не хочешь,— сказала она тихо. — Я хочу,— ответил он. Он развязал ленту. Снял крышку. Внутри, на бархатной подложке, лежал холст. Небольшой, аккуратно завёрнутый в прозрачную плёнку. Макс поднял его. Осторожно, будто боялся повредить. Снял плёнку. И замер. На холсте был он. Его портрет. Масло, тёплые, живые тона. Серые и синие оттенки, которые он так любил. Его лицо— сосредоточенное, с лёгкой улыбкой в уголках губ. Его глаза, которые смотрели с холста так, как он смотрел на неё в жизни. На холсте не было ни одного лишнего мазка. Каждая деталь, каждый блик, каждая тень— всё было выписано с такой любовью, что у него перехватило дыхание. Он перевёл взгляд с портрета на Лили. Она стояла, закусив губу, и смотрела на него выжидающе, с лёгкой тревогой в глазах. — Ты нарисовала?— спросил он. Голос его был тише, чем обычно. — Да,— кивнула она. — Я не знал, что ты рисуешь. Она отвела взгляд, потом снова посмотрела на него. — Я рисую очень редко, — сказала она.— Только когда люблю. Он молчал. Его пальцы скользили по краю холста, и Лили видела, как он старается осознать, что этот подарок, не просто вещь, а часть её самой. — Ты никогда не говорила,— прошептал он. — Ну, знаешь, все мы полны секретов…— она замолчала, тяжело сглотнула. В гостиной стало совсем тихо. Софи замерла с бокалом в руке, Виктория перестала теребить край ковра. — Это твой первый портрет?— спросил он. — Второй,— ответила Лили.— У меня всё никак не получалось. Думала, что больше никогда не смогу. — Но ты смогла. — Да, — она шагнула ближе. — Смогла. Потому что ты принёс свет. Он поднял портрет, рассматривая его под мягким светом камина. Краски словно дышали, и казалось, что изображённый на холсте Макс смотрит на живого с тихой гордостью. — Он похож,— сказал он. — Я старалась,— она улыбнулась.— Я хотела, чтобы ты знал, каким я тебя вижу. — Каким же? — Любящим. Он поставил холст на столик, поднялся и обнял её. Крепко, так, что она почувствовала, как бьётся его сердце. Лили уткнулась носом в его плечо, и в этот момент все слова были лишними. Павел, наблюдавший за этой сценой из своего кресла, дождался, когда Лили отойдёт, поднялся и бесшумно приблизился к Максу. Он положил руку ему на плечо, слегка сжал. — Она давно не рисовала,— сказал он тихо, чтобы Лили не слышала.— С тех пор, как погибли Адель и Миша. Рисование было тем, что она любила с детства. Она рисовала, когда была счастлива. А когда счастье ушло, ушли и краски. Макс слушал, не перебивая. — Она рисовала только тогда, когда всё было хорошо,— продолжил Павел, его голос дрогнул, но он сдержался.— После трагедии она не прикасалась к кистям. Даже рисунки свои старые спрятала, чтобы не видеть. Последний портрет, который она нарисовала висит у нас в гостиной, единственный который мне удалось сохранить. Ты бы знал, сколько раз она пыталась его сжечь, даже с ружья расстрелять. Он постоянно был на реставрации. В итоге она смирилась. А теперь…— он кивнул на портрет,— теперь она снова взялась за кисть. Ради тебя. — Я не знал,— выдохнул Макс. — Никто не знал,— ответил Павел.— Кроме меня. Она скрывает это ото всех. И от тебя тоже. Цени этот подарок, Макс. Не потому, что он дорогой или сделан руками любимого человека. А потому что она подарила тебе часть себя. Часть, которую хранила под замком много лет. Макс повернулся к Павлу, и тот увидел в его глазах что-то, чего раньше не замечал— благодарность. — Я буду ценить,— сказал Макс. Павел кивнул, отошёл к своему креслу, но на губах его застыла лёгкая, почти незаметная улыбка. Лили всё это время стояла у камина, глядя на огонь. Она не слышала слов отца и Макса, но чувствовала их взгляды. Макс подошёл к ней, взяв за руку, и прошептал: — Спасибо тебе. За всё. — Ты уже говорил,— ответил она. — Я повторю. Столько раз, сколько нужно. Она улыбнулась и легонько коснулась губами его щеки. Блёстки остались на его коже, и он улыбнулся в ответ— той самой редкой, настоящей улыбкой, которую никто не видел, кроме неё. — Этот портрет будет висеть в моей комнате. Всегда,— сказал он. — Не в гостиной?— спросила она с лёгкой иронией. — В гостиной я буду смотреть на тебя живую. А портрет— только для меня. Она засмеялась, а Виктория из своего угла театрально закатила глаза. — Вы такие… сладкие, что у меня зубы болят, — проворчала она, но в голосе её чувствовалась теплота. — Завидуешь?— парировал Макс. — Как бы не так!— фыркнула она, но улыбнулась. — Врёшь,— сказала Лили. — Иди на хрен. ... Комната погрузилась в полумрак. Теперь светились только свечи на торте, огонь в камине да уличные фонари за окном— далёкие, бледные, почти невидимые. Пламя отражалось в лицах, в хрустале бокалов, в серебре приборов. Лили вынесла торт сама, не доверила никому, даже Виктории, которая уже тянула руки к стеклянному колпаку, нетерпеливо постукивая пальцами по скатерти. Лили шла из кухни в столовую медленно, держа блюдо перед собой, как нечто очень хрупкое. Белый шёлк её платья струился при каждом шаге, все смотрели на неё, на её сосредоточенное лицо, на её руки, которые чуть дрожали от напряжения. Торт был красивым. Лили знала это. Она рассматривала его со всех сторон, прежде чем вынести, поправляла съехавшие шарики, стирала сахарную пудру, которая легла неровно. Три коржа, промазанных тёмным шоколадным кремом. Верх— шоколадная крошка и серебряные шарики. Свечей двадцать одна, белые, тонкие, с золотыми фитильками, они торчали из крема неровными рядами, но это придавало торту особый шарм. Домашний. — Ну наконец-то!— воскликнула Виктория, когда Лили поставила блюдо на стол.— Я уже думала, мы до утра не дождёмся. — Терпение,— сказала Софи. — Я не умею терпеть. — Тебе стоит научиться. — Зачем? — Чтобы радоваться моменту. Виктория хотела возразить, но посмотрела на торт, на его неровные слои, на серебряные шарики, отражающие пламя свечей и замолчала. Улыбнулась. — Ладно,— сказала она.— Я радуюсь. — Загадывай желание!— сказала Виктория. Макс посмотрел на Лили. Она стояла рядом, сжав руки перед собой. Улыбалась. Он закрыл глаза. На секунду— всего на секунду, его лицо стало беззащитным, как в детстве, когда он верил, что желания сбываются. Потом открыл глаза. Задул свечи. Все захлопали. Виктория громче всех. — Что загадал?— спросила она. — Не скажу, — ответил Макс. — Тогда не сбудется. — Наоборот сбудется. Лили разрезала торт. Первый кусок Максу, Второй Софи, Третий Виктории, Четвёртый Павлу. Пятый себе. Софи попробовала, отложила вилку. — Очень вкусно.— утвердила она. — Спасибо за помощь, без вас ничего бы не вышло,— ответила Лили. — О чём ты? Ты сама всё сделала.— прошептала женщина. Лили выдохнула шумно, как после долгой задержки дыхания. — Я боялась, что не получится,— призналась она. — Получилось,— сказал Макс. — Правда? — Правда. Не вру. Она улыбнулась. Виктория доела свой кусок, облизала ложку. — Ты умеешь печь,— сказала она. — Учусь,— ответила Лили. — Учись дальше. Я приеду на дегустацию. — Приезжай. ... Они сидели долго. В комнате горел камин. Угли потрескивали, рассыпались, светились оранжевым. Пахло дымом и шоколадом. Виктория рассказывала о Париже— о своей работе, о художниках, о том, как она чуть не подралась с куратором на вернисаже. Софи слушала, кивала, иногда качала головой. Павел разливал вино. Лили смотрела на Макса. Он сидел рядом, не говорил ничего. Слушал. Улыбался. Иногда сжимал её пальцы. — Ты как?— спросила она тихо. — Хорошо,— ответил он. — Правда? — Правда. Я не помню, когда мне было так хорошо. Она положила голову ему на плечо. Он поцеловал её в макушку. Виктория заметила. Не сказала ничего. Только улыбнулась. Потихоньку все начали расходиться. Виктория зевнула первой. — Я спать,— объявила она.— Завтра рано вставать. — Во сколько?— спросила Лили. — Во сколько скажешь. Ты здесь главная. Она подошла к брату. Обняла его— коротко, крепко, по-свойски. — С днём рождения, идиот. — Спасибо. — Не скучай. Она повернулась к Лили. Чмокнула её в щеку— быстро, как будто стесняясь. — Спасибо Разумовская,— поблагодарила она. — За что?— спросила Лили. — За то, что он перестал быть один. Ты даже не представляешь, как это важно. Она ушла. Её шаги затихли в коридоре, потом хлопнула дверь спальни на втором этаже. Софи встала медленно. Поправила платье, которое всё время сползало с плеча. Подошла к сыну. Она смотрела на него долго— так долго, что он не выдержал первым. — Мам?— спросил он. — Я скучала,— сказала она. — Я знаю. — Ты не звонишь. — Знаю. — Ты не приезжаешь. — Знаю. — Я люблю тебя. Он встал. Обнял её. Она была ниже, чем он помнил, и пахла старыми духами, теми самыми, французскими, которые она покупала в одном магазине на протяжении тридцати лет. — И я тебя. Она поцеловала его в лоб. Потом в щеку. Потом отстранилась. — Спокойной ночи,— сказала она. Она ушла. Легко, бесшумно, будто не касалась пола. Лили смотрела ей вслед— на её спину, на её плечи, на походку, в которой чувствовалась сила человека, который прошёл через многое и не сломался. Павел погасил верхний свет. Оставил только торшер у окна. Торшер отбрасывал тёплый круг на ковёр, на ножки кресел, на край камина. В комнате стало темно и уютно. — Я тоже пойду спать,— сказал Павел.— Вы остаётесь? — Остаёмся,— ответила Лили.— Давай я вас проведу. — Как хочешь. Лили с отцом проводили гостей до спален. Шли по коридору медленно, Павел чуть впереди, Лили чуть сзади. Он спрашивал: — Ты устала? — Немножко,— отвечала она. — Ты молодец. — Спасибо, папа. — Я горжусь тобой. Иди спать, спокойной ночи. — Спокойной ночи. Он поцеловал её в лоб— привычно, как в детстве, когда она была маленькой и он провожал её перед сном. ... Когда Лили вернулась в гостиную, Макс сидел у камина. Он не зажёг свет. Не включил телевизор. Не взял телефон. Просто сидел в кресле— глубоком, кожаном, которое Павел купил в Италии три года назад. Сидел и смотрел на огонь. Камин догорал. Угли светились оранжевым, потрескивали, рассыпались пеплом. Пламени почти не было— только тепло, только ровный жар, разливающийся по комнате. В воздухе пахло дымом и хвоей— от ёлки, которая стояла в углу, просто потому что Лили попросила отца купить её. Тишина была густой, как мёд. Лили подошла к дивану. Не села. Встала сзади, опёрлась руками о высокую спинку, наклонилась вперёд. — Ты чего не спишь?— спросила она. — Жду тебя,— ответил он, не оборачиваясь. — Я уже здесь. Она заглянула ему в лицо— спокойное, расслабленное, без той маски, которую он носил при людях. На его руки— лежащие на подлокотниках, пальцы чуть согнуты. На браслет— застёжка которого немного, потемнела от времени. — Устал?— спросила она. — Нет,— ответил он. — Врёшь. — Может быть. Она хотела сказать что-то ещё, спросить, понравился ли ему вечер, не слишком ли много было шума, не устал ли он от её сюрпризов. Он протянул руку назад, не глядя, нащупал её запястье. Пальцы у него были тёплыми, сухими. Он сжал. — Иди сюда,— сказал он. Она не успела ответить. Он опрокинул её через диван на себя— резко, неожиданно, с такой силой, что она потеряла равновесие. Вскрикнула коротко, испуганно. Платье взметнулось, волосы упали на лицо. Она упала к нему на колени, ударившись коленом о подлокотник, оперевшись руками ему в грудь. — Ты с ума сошёл?— спросила она, пытаясь выпрямиться. — Возможно, ты меня свела,— ответил он. Он держал её за талию крепко, не отпуская. — Я могла упасть. — Я поймал. — А если бы не поймал? — Поймал бы. Она смотрела на него. Сверху вниз— он был ниже, потому что сидел, а она стояла на коленях, уперевшись в его бёдра. — Пусти,— попросила она. — Нет. — Мне неудобно. — Тебе удобно. — Откуда ты знаешь? — Ты не вырываешься. Она замерла. Потому что он был прав. — Ты набегалась сегодня,— сказал он.— Посиди. — Я хочу с тобой поговорить. — Давай поговорим. — Сидя у тебя на коленях? — А что здесь такого? Она смотрела на него. На его глаза, в которых отражался свет от камина. На его улыбку— ту самую, которую она видела только когда они оставались вдвоём. Тёплую. Спокойную. Настоящую. Она не стала вырываться. Устроилась поудобнее— повернулась боком, положила голову ему на плечо, поджала под себя ноги, чтобы не свешивались. Её платье собралось складками на бёдрах, туфли— чёрные лодочки упали на пол, сначала одна, потом вторая. Он обнял её. Погладил по плечу. По руке. По волосам— медленно, успокаивающе. — Ты хотела поговорить?— спросил он. — Да,— ответила она. — Давай. Лили замолчала. — Я слушаю. — Я забыла,— сказала она. — О чём? — О чём хотела поговорить. Ты меня сбил, во всех смыслах. Он усмехнулся. Не сказал ничего. Она чувствовала, как его пальцы перебирают её волосы— нежно, как будто она была чем-то очень хрупким. Она закрыла глаза. Прислушалась к его дыханию— ровному, спокойному. К биению его сердца — глухому, размеренному. К потрескиванию углей в камине. — Ты спишь?— спросил он через некоторое время. — Нет,— ответила она. — Врёшь. — Немножко. Она и правда почти спала. Глаза слипались, тело наливалось тяжестью, мысли путались, обрывались. Она пыталась бороться— хотела ещё поговорить, хотела спросить, понравился ли ему портрет, понравился ли ему вечер, не жалеет ли он, что они приехали. Но язык не слушался. — Макс,— сказала она. — М-м-м? — Спасибо. — За что? — За то, что ты есть. Он не ответил. Только поцеловал её в макушку.Она вздохнула. Расслабилась. Провалилась в сон. Он почувствовал это. Её дыхание стало ровным, глубоким. Тело обмякло, перестало напрягаться. Рука, которая лежала на его груди, разжалась, пальцы расслабились. Она не шевелилась— просто спала, доверчивая, тёплая, уставшая. Он улыбнулся. Не широко— уголками губ. Гладил её по голове, гладил волосы, убирал пряди с лица. Камин догорал. Угли светились всё слабее, рассыпались, остывали. В комнате стало прохладно. Он потянулся за пледом и накрыл её плечи, укутал. Она не проснулась. Только придвинулась ближе, уткнувшись носом в его шею. Он смотрел на огонь, обнимал её, слушал её дыхание. И думал. О том, как она стояла у плиты— в фартуке, с мучным пятном на щеке и мешала соус. Как сказала: «Я не умею печь». А торт получился красивым. И вкусным. О том, как она встретила его мать и сестру в аэропорту. С белыми розами.... О том, как она молчала несколько дней. Как переживала и боялась. О том, как она нарисовала его портрет. Как Павел сказал: «Она давно не рисовала. С тех пор, как погибли мама и Миша». О том, как она сегодня подняла бокал и сказала: «Я хочу, чтобы ты знал: ты не один». Он запомнил это. Навсегда. Она вздохнула во сне. Её рука сжала его футболку— не сильно, но ощутимо. Она не хотела, чтобы он уходил. Он не ушёл. Сидел в кресле до тех пор, пока угли не погасли окончательно, превратились в серый пепел, остыли, стали почти невесомыми. За окном начало светать. Небо на востоке порозовело, чайки закричали в порту. — Я люблю тебя, цветочек,— прошептал он. Она не ответила. Спала. Макс осторожно поднял её на руки. Она даже не проснулась, только вздохнула и сильнее уткнулась носом в его шею. Он отнёс её в спальню, положил на кровать, укрыл одеялом. Потом лёг рядом. Она сразу придвинулась, обняла его во сне. Он поцеловал её в лоб. Закрыл глаза. За окном шумело море. А в уведомлениях так и осталось висеть сообщение «С днём рождения, сын». Макс прочтёт, но позже, сейчас есть вещи поважнее их с отцом драмы. Наверное.