Глава 10. Осколки прошлого

Портофино встретил их солнцем и тишиной. Городок спал— не тот сон, когда все в кроватях, а тот, когда жизнь течёт медленно, как смола, и никто никуда не спешит. Старые дома в три этажа, выкрашенные в жёлтый и терракотовый, теснились на скалах, спускаясь к самой воде. В порту покачивались небольшие яхты— не те, из Монте-Карло, а скромные, местные. Воздух пах солью, базиликом и чем-то ещё, неуловимым, что бывает только в Италии— радостью, может быть. Они заселились в родительский дом Лили, он был с белыми стенами, деревянными ставнями и террасой, увитой глицинией. Внутри было просто: старинная мебель, прохладный каменный пол, постельное бельё, пахнущее лавандой. Никакого минимализма, никакого бетона. Только дерево, камень и море за окном. — Здесь жили мои родители,— сказала Лили, когда они вошли.— Я помню каждую трещинку на потолке, папа подарил маме этот дом на их годовщину. Макс поставил сумки, подошёл к окну. Вид открывался на бухту, вода была такой прозрачной, что казалось, можно достать рукой до дна, хотя глубина наверняка была метров десять. — Хорошо здесь,— сказал он.— Спокойно. — Это потому, что ты ещё не видел местных рынков по субботам,— она улыбнулась.— Там такое столпотворение, что Монако покажется деревней. Они не планировали маршрутов. Не строили планов. Просто жили. Утром— завтрак в маленьком кафе на набережной, где хозяин узнал Лили и принёс ей корзиночку с тёплыми круассанами, не глядя на заказ. «Для дочери Павла»,— сказал он, подмигнув. Лили покраснела, а Макс рассмеялся. Потом прогулка по улочкам, где каждый камень помнил столетия. Лили рассказывала истории, не из путеводителей, а свои: вот здесь она упала и разбила коленку, когда гналась за Мишей; вот в этот магазинчик они с мамой заходили за мороженым; вот на этой скамейке отец читал ей вслух, пока она делала уроки. Она говорила легко, но Макс чувствовал, за каждым словом стоит боль. Не острая, а притупившаяся, как старый нож, который всё ещё режет, но уже не так глубоко. Он не перебивал. Просто шёл рядом и слушал держа её за руку. После обеда они вернулись в дом, и Лили сказала: — Я хочу вздремнуть. Присоединишься? — Не могу,— ответил он.— У меня тренировка по расписанию. — Здесь? — Здесь.— Он достал коврик, гантели, показал ей приложение на телефоне.— Брэд следит. Если я пропущу, он прилетит и убьёт меня. — Пусть прилетает,— зевнула она.— Я ему объясню, что отдых важнее. — Ты его не знаешь. Он не слушает объяснений. Лили ушла в спальню, а Макс остался в гостиной. Делал упражнения под тихую музыку, стараясь не шуметь. Через час она вышла растрёпанная, сонная, в его футболке, которая висела на ней как платье. — Ты ещё не закончил? — Заканчиваю,— он отжался последние десять раз, встал.— Ты голодна? — Просто умираю с голоду. Они пошли в маленький ресторанчик, который держала семья друзей её отца. Хозяин толстый, лысый, с огромными усами— узнал Лили, расцеловал в обе щеки, посадил за лучший столик у окна и принёс еды столько, что можно было накормить команду «Red bull». — Ты здесь знаменитость,— заметил Макс, жуя ризотто. — Я здесь своя,— поправила она.— Это разные вещи. Вечером они сидели на террасе, пили вино, смотрели на звёзды. Лили включила джаз тихо, так, чтобы не мешать соседям. Макс курил— редкий вечер, когда он позволял себе одну сигарету. «Данхилл». Её. — Расскажи что-нибудь смешное,— попросила она. — Из моей жизни? — Да. Ты всегда такой серьёзный. Я хочу узнать, умеешь ли ты смеяться над собой. Он задумался. Потом рассказал, как в семнадцать лет, когда только попал в «Формулу-1», заблудился в паддоке и случайно зашёл в боксы «Ferrari». Как его выгоняла охрана. Как он пытался объяснить, что он гонщик, но не знал, как сказать это по-итальянски, и в итоге просто показал на себя и сказал «Ферстаппен». Как потом его нашёл Хорнер и ещё месяц дразнил. Лили смеялась до слёз. — Ты был идиотом,— сказала она, вытирая глаза. — Был.— согласился он.— Немного изменился. — Немного? — Ладно, ни капли. Она толкнула его в плечо, и он поймал её руку, притянул к себе. Поцеловал в макушку. Она уткнулась носом в его шею и выдохнула. — Спасибо,— сказала она. — За что? — За то, что ты здесь. За то, что согласился на это безумие. За то, что не испугался моей езды. — Я испугался,— честно ответил он.— Я просто не подал виду. — Врёшь ведь! — Может быть. Они замолчали. Джаз сменился другой композицией— медленной, тягучей, как мёд. Где-то вдалеке лаяла собака. Море шуршало галькой. — Лили,— сказал он. — М-м-м? — Я никогда не был так счастлив. Она подняла голову, посмотрела на него. В темноте её глаза блестели— не от слёз, от света звёзд. — Я тоже,— сказала она. ... На следующий день они пошли на скалы. Лили сказала, что знает одно место, откуда видно весь залив, и там почти никогда нет людей. Они шли по тропинке, петляющей между соснами и оливами, пока деревья не расступились, открывая вид на бескрайнее море. Серые камни, нагретые солнцем, спускались к воде уступами. На одном из них, самом плоском, они и сели. Лили скинула босоножки, опустила ноги в воду, холодную, но не ледяную. — Здесь хорошо думается,— сказала она. — О чём ты думаешь? — О разном. О прошлом. О будущем. О том, что мы делаем. — В каком смысле? Она повернулась к нему. Ветер трепал её волосы, бросал пряди на лицо, но она не убирала их. — В прямом, Макс. Я хочу, чтобы ты знал: что бы ни случилось, эти дни— самые счастливые в моей жизни за последние годы. Он смотрел на неё, и внутри снова разливалось то тепло, которое он уже научился узнавать. Не адреналин. Не азарт. А что-то другое. Глубокое. Настоящее. — Я тебя понимаю.— сказал он. — А что будет после?— спросила она.— Когда сезон закончится? Когда я закончу учёбу? Мы останемся в Монако? Или разбежимся? Вопрос повис в воздухе, как чайка над водой. Макс не знал, что ответить. Он никогда не думал о будущем дальше следующей гонки. Сезон, контракты, перелёты— это было его жизнью. А Лили… Лили была в этой жизни, но как? Надолго ли? — Я не знаю,— признался он.— Я никогда не умел планировать. Я живу сегодняшним днём. — Я знаю,— она не отвела взгляд.— И меня это пугает. — Почему? — Потому что я хочу знать, что у нас есть будущее. Не конкретные даты, не обещания. А просто… ощущение. Что мы не случайность. Что мы— выбор. Макс молчал. Она ждала. — Я не хочу тебя терять,— сказал он наконец.— Это единственное, что я знаю точно. — Этого мало,— тихо сказала она. — А что ещё? — Не знаю. Может быть, ничего. Может быть, я просто хочу услышать, что ты думаешь о нас. Не о гонках. Не об отце. О нас. Он взял её за руку. Провёл пальцами по браслету. — Я думаю, что ты единственное, что имеет значение. Всё остальное— работа. Важная, опасная, отнимающая всё время. Но работа. А ты— не работа. Ты— дом. Она посмотрела на него долгим взглядом. Потом кивнула— сама себе, своим мыслям. — Давай просто… будем... — Я согласен,— ответил он, поцеловав тыльную сторону ладони. Она улыбнулась. Но улыбка была грустной. ... На пятый день отдыха они сидели на террасе после ужина. Вино закончилось, свечи догорали, и где-то в кустах сверчок выводил свою бесконечную песню. Макс смотрел на море— чёрное, с серебряной дорожкой от луны и думал о том, как быстро летит время. Две недели казались вечностью, когда он соглашался на эту поездку. А теперь половина уже позади, и он злился на себя за то, что не может замедлить этот бег. Лили сидела рядом, поджав под себя ноги, и перебирала браслет на запястье. Она делала так, когда о чём-то думала. Макс заметил эту привычку ещё в первую неделю их знакомства. — Ты хочешь что-то сказать, — сказал он. Она подняла голову. — Откуда ты знаешь? — Ты теребишь браслет. Ты всегда так делаешь, когда собираешься с мыслями. Она посмотрела на свои пальцы, потом на него. — Ты наблюдательный,— сказала она. — Ты меня научила. Лили усмехнулась, но улыбка быстро погасла. Она отвела взгляд, снова посмотрела на море. — Я хочу рассказать тебе про гонки,— сказала она тихо.— Про те, в которых я участвовала. Про Питер. Про аварии. Про всё. Макс замер. Не ожидал, что она заговорит об этом сейчас. И не знал, хочет ли он слышать, потому что внутри уже начало расти тревожное предчувствие. — Я слушаю,— сказал он. Лили помолчала. Собралась. — Это было нелегально,— начала она.— Ночные гонки по промзонам. Без правил, без судей, без скорой. Кто быстрее, кто рискованнее, кто тупее. Мне было пятнадцать, когда я впервые села за руль в такой гонке. Я соврала отцу, сказала, что ночую у подруги. На самом деле я гоняла по пустым улицам Питера, где фонари не горят, и единственный свет— от фар встречных машин. Макс молчал. Смотрел на её профиль, спокойный, даже отстранённый, будто она рассказывала не о себе, а о ком-то другом. — Я быстро стала лучшей,— продолжала она.— У меня был дар. Или безумие. Отец не знал. Мать не знала. Только Миша знал. Он прикрывал меня, врал родителям, сидел со мной ночами, когда я возвращалась вся в синяках после аварий. — Аварий?— переспросил Макс. Она кивнула. — Первая в шестнадцать. Я влетела в отбойник на скорости сто тридцать. Машина всмятку, я с переломом ноги. Три недели в гипсе. Сказала родителям, что упала с лестницы. Мать поверила. Отец— нет. Но он ничего не сказал. Он вообще тогда мало говорил. Работа, стройки, перелёты. Его почти не было дома. Макс сжал кулаки под столом. Не от злости на неё, от страха. Она говорила так спокойно, будто перелом ноги— это как ссадина на коленке. — Ты продолжала?— спросил он. — Да.— она не отвела взгляд.— Я не могла остановиться. Скорость была единственным, что заставляло меня чувствовать себя живой. Не дочкой архитектора. Не отличницей. Не девочкой из хорошей семьи. А просто… собой. — И что было дальше?— он погладил её по коленке. Она замолчала. Долго. Так долго, что Макс уже подумал— не ответит. — У меня был друг,— сказала она наконец.— Лёша. Мы вместе начинали. Он был старше, учил меня, прикрывал, когда я дурила. Мы были… не парой, нет. Больше. Родственными душами. Он понимал меня так, как никто другой... — Что с ним случилось? Лили провела пальцами по браслету медленно, будто гладила живое существо. — Он разбился,— сказала она.— Гонка на Пулковском шоссе. Мокрая дорога, встречка, грузовик. Я была в машине, которая ехала следом. Видела всё. Он не вышел из переворота. Сгорел. Макс не мог дышать. — Я сидела на обочине, в грязи, и смотрела, как тушат его машину. А потом приехала полиция, скорая, начали задавать вопросы. Я назвала чужое имя, сказала, что ничего не видела. Повезло, что за рулём был знакомый, я тогда попросилась покататься. Нас отпустили. Я не спала три недели после этого. Каждый раз, когда закрывала глаза, видела огонь. Она говорила ровно, почти механически. Но Макс видел, её пальцы дрожат. — Это ведь была не последняя авария?— спросил он хрипло. Лили кивнула. — Это случилось через полгода. Я не гоняла после Лёши. Боялась. Но однажды ночью села за руль, просто чтобы покататься, без гонок, без скорости. И вписалась в поворот на мокрой дороге. Перевернулась. Макс закрыл глаза. Представил. Лили в машине. Переворот. И её нет. — Я на удивление отделалась ушибами,— сказала она.— Ремни, подушки, каркас. Немецкая инженерия,— она усмехнулась, но усмешка вышла кривой.— Отец узнал. Кто-то из полиции позвонил ему, потому что на машине были номера его компании. Он прилетел в тот же вечер. Смотрел на меня так, будто я уже умерла. — Что он сказал? — Ничего,— она покачала головой.— Он забрал ключи. Сказал: «Ты не готова». Я кричала, плакала, говорила, что это моя жизнь, что я сама решаю. Он молчал. А потом я узнала про маму и Мишу. Макс открыл глаза. Посмотрел на неё. — Ты узнала о них после аварии? — На следующий день,— она смотрела в море, не мигая.— Я сидела в своей комнате, злая на отца, и думала, как бы выкрасть ключи. А потом позвонили из больницы. И всё. Мир рухнул. И гонки стали неважны. — Лили…— он потянулся к ней, но она отстранилась. — Дай закончить,— сказала она.— Отец не отдал ключи и после этого. Я спросила, почему. Отец ответил: «Ты потеряла слишком много. Если ты сядешь за руль сейчас, ты не остановишься. Ты будешь гнать, потому что тебе больно. А больные гонщики умирают».— она запнулась.— Я тогда не поняла. Думала, он просто наказывает меня. А потом, через год, поняла. Он ждал, пока я буду готова. Не к скорости. К жизни. Макс сидел, не двигаясь. Внутри всё кипело— злость, страх, восхищение, ещё что-то, чему он не мог дать название. Он злился на неё за то, что она рисковала. За то, что не сказала раньше. За то, что он мог никогда её не встретить— потому что она могла разбиться в той первой аварии, во второй, в любой из тех ночей, когда гоняла по тёмным улицам Питера. — Ты злишься?— спросила Лили, глядя на него. — Да,— сказал он.— Нет. Не знаю. — Это нормально. — Не нормально!— он повысил голос, и сам испугался этого.— Ты могла погибнуть! Не один раз, а несколько! Твой друг разбился, ты видела это, но ты всё равно села за руль? — Я знаю,— тихо сказала она. — Ты знаешь?— он встал, прошёлся по террасе, сжал перила так, что побелели костяшки.— Ты не представляешь, что я сейчас чувствую! Я боюсь. Я боюсь за тебя. Я боюсь, что однажды ты сядешь в машину и не вернёшься. — Я больше не гоняю,— сказала она. — А если бы я не узнал? Если бы ты продолжала молчать? Если бы я дал тебе свою машину покататься как сегодня? Я не хочу проснуться и увидеть в новостях твою... Он не договорил. Не мог. Лили встала, подошла к нему. Положила руки на его сжатые кулаки. — Но ты узнал,— сказала она.— И я не гоняю. И ключи у отца. И я здесь. С тобой. — А если бы…— начал он. — Не надо «если бы»,— перебила она.— Их нет. Есть только сейчас. И я жива. И я люблю тебя. Он посмотрел на неё. На её янтарные глаза, в которых отражались луна и море. На её губы, которые говорили такие страшные вещи так спокойно. На её руки— тонкие, сильные, с браслетом брата, который она никогда не снимет. — Я не могу тебя потерять,— сказал он.— Не после того, как нашёл. — Не потеряешь,— она коснулась его щеки.— Я обещаю. Я буду осторожна. — Ты врёшь,— он покачал головой.— Ты не умеешь быть осторожной. Ты дрифтуешь на моей машине и улыбаешься при этом. — Немножко умею,— она улыбнулась.— Ради тебя. Он обнял её. Крепко, так, что она ойкнула. Прижал к себе и уткнулся носом в её волосы. Пахло свежестью, солью и чем-то ещё— тем самым, её, от чего у него внутри разливалось тепло. — Я люблю тебя,— сказал он в её макушку.— Но если ты когда-нибудь сядешь за руль в гонку— я лично запру тебя в своём подвале. — В твоей квартире нет подвала,— заметила она. — Найму строителей. Она рассмеялась тихо, счастливо. И он рассмеялся вместе с ней. Потому что иногда смех— единственное лекарство от страха. Они простояли так долго, глядя на море, пока свечи не догорели окончательно. ... На последний день они вернулись на тот же пляж. Лили собирала камни— гладкие, серые, отполированные морем. Клала в карман, перебирала, что-то искала. Макс сидел на камне, смотрел на неё. — Нашла!— сказала она, выпрямляясь.— Держи. Она протянула ему небольшой камень— овальный, тёплый, с белой прожилкой посередине. — Что это? — Чтобы ты помнил, что счастье бывает простым,— сказала она.— Не в победах. Не в титулах. А вот в таких вещах. В камне, который тебе подарила девушка, потому что он красивый. Он взял камень. Повертел в руках. — Я положу его в машину,— сказал он.— В бардачок. Чтобы всегда был рядом. — Не потеряй. — Не потеряю. Она подошла, обняла его. Он прижал её к себе, чувствуя, как бьётся её сердце— ровно, спокойно, как море в штиль. — Ты не представляешь, как много ты для меня значишь,— прошептал он ей в макушку. — Представляю,— ответила она.— Потому что ты значишь для меня столько же. ... Они вернулись в Монако на следующий день. Макс уезжал на последние этапы сезона. Лили провожала его у дверей, как всегда, с чашкой чая в руках, в его футболке, сонная и красивая. — Не разбейся там,— сказала она. — Какая ты милая. Я постараюсь. — Не старайся, а сделай. И просто будь осторожен. Он поцеловал её в лоб. Потом в губы. Долго, нежно, как прощаются навсегда— хотя знал, что вернётся через две недели. — Я люблю тебя,— сказал он. — Я знаю,— ответила она.— Я тебя тоже. Он ушёл. Она стояла у двери, пока лифт не закрылся. Потом вернулась в спальню, легла на его сторону подушки, вдохнула запах. В бардачке машины лежал серый камень с белой прожилкой. На запястье Макса— кожаный браслет. В её сердце— надежда. И страх. Потому что она знала: счастье бывает хрупким. И не всегда длится долго. Но сейчас, в эту минуту, она позволяла себе верить.