Глава 12. Близость.

Бахрейн встретил его жарой. Макс привык за годы гонок— когда воздух просто горячий, и ты знаешь, что будет тяжело, но справляешься. Здесь было иначе. Влажность накрывала, как мокрая тряпка, липла к коже, забивалась под комбинезон, смешивалась с потом и делала каждое движение вязким. Трасса «Сахир» плавилась под солнцем— асфальт дышал, и на первых кругах шины вели себя непредсказуемо, как дикие звери, которых только что выпустили из клетки. Механики нервничали, перекрикивались, меняли настройки. Инженеры колдовали над телеметрией с такой сосредоточенностью, будто от их расчётов зависела судьба человечества. А Хорнер ходил по паддоку с лицом человека, который лично отвечает за погоду и уже готов написать заявление об увольнении. Макс сидел в боксах перед квалификацией и смотрел в одну точку. На нём уже был гоночный комбинезон— тёмно-синий, с белыми вставками, номер 33 на груди, который он иногда машинально касался пальцами, как касаются талисмана. Шлем лежал рядом на скамье, и он смотрел на его затемнённое стекло, как в зеркало. Оттуда на него смотрел кто-то чужой— уставший, с красными глазами, с напряжёнными складками у губ, которые появились не вчера и не месяц назад, а, кажется, были с ним всегда. Перчатки он мял в руках. Сжимал, разглаживал, снова сжимал. Пальцы двигались сами, без участия мозга. Мозг был занят другим. Лили. Она осталась в Монако. У неё был зачёт по клинической психологии— он помнил, как она сидела на диване, поджав под себя ноги, с конспектом на коленях, и губы её беззвучно шевелились, повторяя симптомы шизофрении. Он тогда стоял в дверях и смотрел на неё— на то, как она хмурится, когда не может запомнить термин, как она откидывает волосы с лица, как она кусает колпачок ручки, погружённая в свои мысли. Он не хотел уезжать. Ему казалось, что если он уедет— что-то случится. Что-то плохое. С ней. Или с ними. — Ты чего застыл?— спросила она тогда, подняв голову. — Смотрю. — На меня? — На тебя. — Красивая? — Очень. Лили улыбнулась, он подошёл, поцеловал её в макушку, вдохнул запах шампуня— жасмин, который он теперь узнавал из тысячи. — Не скучай,— сказал он. — Не буду. У меня шизофрения...— она застонала уткнувшись в книгу. Он засмеялся. Она умела шутить даже над тем, что пугало. Теперь, сидя в боксах за две тысячи километров от неё, он снова чувствовал этот запах. Не на самом деле— в памяти. Жасмин. И тепло её кожи, когда она прижималась к нему ночью. И её дыхание на своём плече. И её голос, когда она говорила: «Я тебя люблю». Он думал об этом и не мог думать о трассе. — Ферстаппен!— голос Брэда ворвался в его мысли, резкий, как удар хлыста. Макс моргнул. Поднял глаза. Тренер стоял над ним с планшетом в руке и с таким выражением лица, будто только что увидел, как его любимая машина загорелась. — Я спросил про резину. Ты второй раз отвечаешь «да» невпопад. Первый раз я спросил про температуру асфальта, и ты сказал «да». Теперь я спросил про давление в шинах, и ты снова сказал «да». Это два разных вопроса, Макс. Ты вообще здесь? — Я в норме. — Ты не в норме. Ты где-то в другом месте. В каком я даже спрашивать не хочу. Макс сжал перчатки в кулак. Кожа скрипнула. — Я здесь,— сказал он.— Квалификация через двадцать минут. Я готов. — Ты не готов. Ты рассеян. Твои показатели на разминке были ниже обычного на пять процентов. Пять процентов, Макс. Это не шутки. — Это межсезонье кончилось. Я втягиваюсь. — Ты не втягиваешься. Ты витаешь в облаках. И я знаю, в чьих именно. Макс поднял глаза. Встретился взглядом с Брэдом. Тренер смотрел на него без осуждения— скорее, с беспокойством. Они работали вместе несколько лет, и Брэд знал его лучше, чем кто-либо, кроме, может быть, Лили. — Это не её вина,— сказал Макс. — Я не говорю, что её. Я говорю, что ты должен научиться переключаться. Трасс— это трасса. Дом— это дом. Если ты будешь путать одно с другим, ты сгоришь. Не в фигуральном смысле, а в прямом. На скорости триста двадцать. — Я знаю. — Знаешь, но не делаешь. Макс встал. Надел шлем. Застегнул перчатки. Поднял голову и на секунду, только на секунду, перед глазами вспыхнуло её лицо. То, как она улыбалась утром, когда он уезжал. То, как она сказала: «Возвращайся». — Я вернусь,— сказал он вслух. — Что?— не понял Брэд. — Ничего. Пойдём. Квалификацию он провалил. Не так, чтобы совсем— пятое место на стартовой решётке. Не катастрофа. Но и не победа. Он ошибся на втором секторе: слишком поздно затормозил перед шпилькой, потерял три десятых. Три десятых— это вечность по меркам «Формулы-1». Три десятых— это разница между поулом и пятым местом. Три десятых— это цена, которую он заплатил за то, что на входе в поворот думал не о траектории, а о её глазах. Когда он вылез из болида, механики молчали. Брэд стоял с планшетом и смотрел на телеметрию с таким лицом, будто читал медицинское заключение. Хорнер не подошёл. Только бросил через плечо: «Завтра поговорим». Макс сорвал шлем. Швырнул его на скамью. Один из механиков— молодой, новенький— попытался что-то сказать, но осёкся под его взглядом. — Не сейчас,— бросил Макс и пошёл в душ. Вода была ледяной, но даже она не остужала то, что горело внутри. Он стоял, уперевшись лбом в холодный кафель, и прокручивал в голове поворот за поворотом, метр за метром, секунду за секундой. Где он ошибся? Где мог быть быстрее? Откуда взялись эти проклятые три десятых? Он знал откуда. Знал и ненавидел себя за это. Потому что в тот момент, когда нужно было переключиться на пониженную и войти в шпильку по идеальной траектории, он думал о том, как она сидит на диване, пьёт чай и повторяет латинские термины, которые он даже не пытался понять. Он думал о ней и терял скорость. Он думал о ней и терял себя. И самое страшное было в том, что ему это нравилось. Он вышел из душа через пятнадцать минут. Кожа была красной от горячей воды, хотя он и включал холодную попеременно— пытался взбодриться. Не помогло. Внутри всё ещё сидела глухая, ноющая пустота, которая появлялась каждый раз после неудач. Раньше она уходила через пару часов. Сейчас— задержалась. Он знал, что она не уйдёт, пока он не увидит Лили. И это осознание бесило его ещё больше. Он не хотел быть зависимым. Не хотел, чтобы кто-то имел над ним такую власть. Но она имела. И он ничего не мог с этим сделать. В пустом моторхоуме он сел на диван, откинулся на спинку и закрыл глаза. Телефон лежал рядом. На экране— сообщение от Лили: «Я смотрела квалификацию. Ты был хорош». Он не ответил. Потому что не чувствовал себя «хорош». Пятое место не «хорош». Пятое место— это позор для того, кто привык бороться за поулы. Он открыл глаза и уставился в потолок. Белый. С трещиной в углу. Он смотрел на эту трещину и думал о том, как в детстве отец говорил ему: «Второе место— это первое место среди проигравших». Тогда он не понимал. Теперь понимал слишком хорошо. Телефон завибрировал снова. «Ты врёшь, что в порядке. Я знаю. Я жду тебя». Он прочитал. Не ответил. Потому что не знал, что сказать. Завтра гонка. Может быть, он отыграется. Он отыгрался. С трудом, с борьбой, с парой рискованных обгонов, которые заставили Хорнера схватиться за наушники, а инженера— выдохнуть в эфир: «Макс, аккуратнее». Четвёртое место. Не подиум. Даже не третье. Четвёртое. Когда клетчатый флаг упал, Макс почувствовал, как внутри что-то обрывается. Небольно— глухо. Как падает тяжёлое на ковёр. Он знал это чувство. Оно возвращалось к нему после каждой неудачной гонки, и каждый раз он думал, что привык. Но не привыкал. Никогда не привыкал. Он вышел из болида, снял шлем, провёл рукой по мокрым волосам. Пот заливал глаза, но он не вытирал его. Механики хлопали по спине, говорили что-то ободряющее— «Ты боролся», «Хорошая гонка», «В следующий раз». Он не слушал. Брэд молчал. Хорнер не подошёл. И тогда пришли они. Журналисты окружили его у выхода из боксов, как стая. Микрофоны, камеры, диктофоны, всё смешалось в один гудящий, жужжащий рой. Они набрасывались на него каждый раз, когда он выходил из машины, но сегодня их было больше, чем обычно. Как будто они чуяли запах крови. Макс остановился. Заставил себя улыбнуться— профессиональной, ничего не выражающей улыбкой, которая давалась ему с каждым годом всё труднее. — Макс, вы выглядите уставшим! Сезон только начался, а вы уже не в своей тарелке. Это как-то связано с личными проблемами? — Всё в порядке. Просто тяжёлая гонка. — Ваш отец не приехал сегодня. Это первый раз, когда он пропускает гонку в Бахрейне. Ходят слухи, что вы поссорились. Это правда? Макс сжал челюсть. В висках застучало. Он почувствовал, как внутри закипает что-то горячее, та самая злость, которую он учился прятать годами, но которая сейчас рвалась наружу. — Мои отношения с отцом— не тема для пресс-конференции. Ясно? — А ваши отношения с Даниэллой Разумовской? Вы встречаетесь? Это серьёзно? Говорят, что именно из-за неё вы теряете концентрацию. Ваш отец даже разговаривал с ней лично, чтобы… Вот оно. Вот, что они хотели спросить с самого начала. Всё остальное было прелюдией. Макс поднял глаза на журналистку. Молодая, с острым лицом и цепкими глазами. Она смотрела на него с голодным любопытством, уже готовая записывать каждое его слово, каждую заминку, каждую вспышку гнева. Он вдруг подумал: «Откуда вы знаете про разговор в Бельгии? Кто вам рассказал? Йос? Или кто-то из его окружения?» Мысль мелькнула и исчезла, оставив после себя холодный, липкий страх. Его отец не просто давил. Его отец играл. И использовал журналистов как ещё одно оружие. — Следующий вопрос,— отрезал Макс. — Но Макс! Правда ли, что ваш отец выступает против ваших отношений? Лили Даниэлла весьма противоречивая личность, как вы уживаетесь? — Я сказал: следующий вопрос ибо я разобью вашу камеру кому нибудь об голову. Он развернулся и ушёл. За спиной щёлкали камеры, гудели голоса, кто-то выкрикивал его имя. Он не оборачивался. Шёл быстро, сжимая кулаки, и чувствовал, как внутри всё вибрирует от ярости. Она не должна была стать мишенью. Она не должна была проходить через это дерьмо из-за него. Но она проходила. И он ничего не мог сделать— только уйти, пока не взорвался. В моторхоуме он сел на диван, уперев локти в колени, и опустил голову. Ладони всё ещё дрожали. Сердце колотилось где-то в горле. Он думал о том, что скажет Лили, когда увидит эти заголовки. «Ферстаппен теряет концентрацию из-за романа с очередной дочерью спонсора». «Отец гонщика против новой девушки». «Кто такая Лили Разумовская и почему она проблема для команды?» Он уже видел эти строки. Они ещё не были написаны, но он знал: завтра они появятся. И она прочитает. И он не сможет её защитить. Дверь открылась. Вошёл Хорнер. Без стука, но Кристиан никогда не стучал, когда был зол. — Поговорим. — О чём? — О том, что происходит. Твои результаты падают. Ты отвлекаешься. Ты срываешься на пресс-конференциях! Твой отец звонил мне. Макс поднял глаза. Он знал, что этот разговор состоится. После того, что случилось в кафе, после того, как он впервые сказал отцу «нет», Йос должен был нанести ответный удар. И он нанёс. Не в лицо— через спину. Через босса. Через единственного человека, который мог повлиять на карьеру Макса так же сильно, как отец. — Что он сказал?— спросил Макс, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Получилось плохо. — Сказал, что ты потерял концентрацию. Что ты проводишь время не с теми людьми. Что твоя девушка отвлекает тебя, — Хорнер сел напротив, положил планшет на стол.— Я не собираюсь лезть в твою личную жизнь. Ты взрослый человек. Но я прошу тебя: не позволяй этому влиять на работу. Ты нужен команде сосредоточенным. — Я сосредоточен. — Твой результат сегодня говорит об обратном. Макс сжал кулаки. — Это одна гонка. Я отыграюсь. — Дело не в одной гонке,— Хорнер постучал пальцем по планшету.— Дело в тренде. Три гонки подряд твои результаты падают. Ты теряешь позиции на старте, ты ошибаешься в квалификациях, ты рискуешь там, где не надо, и осторожничаешь там, где надо рисковать! Ты сам на себя не похож. — И вы думаете, это из-за неё? — Я думаю,— Кристиан помолчал, подбирая слова,— что ты влюблён. И это прекрасно! Правда. Но это делает тебя уязвимым. Твой отец это знает. Журналисты это чуют. Соперники это видят. Ты становишься мишенью. — Я всегда был мишенью. — Раньше ты был мишенью, которую трудно поразить. Сейчас легче.— Хорнер встал, поправил рубашку и одёрнул манжеты.— Я не запрещаю тебе встречаться с ней. Я не могу и не хочу. Но я прошу тебя подумать: если ты продолжишь в том же духе, твоя карьера пойдёт под откос. Не сразу. Но пойдёт. И когда это случится— ты будешь винить не отца. Не журналистов. Её. — Я никогда не буду её винить. — Будешь,— сказал Хорнер спокойно.— Потому что так устроены люди. Мы всегда ищем виноватых в тех, кого любим. Это легче, чем признать, что мы сами всё испортили. Он пошёл к двери, но на пороге обернулся. — Кстати,— сказал он,— твой отец не просто звонил. Он прислал официальное письмо. Через адвоката. С требованием пересмотреть твой контракт в сторону большей дисциплины. Он хочет, чтобы команда контролировала твоё личное время. Я пока не ответил. Но если ты продолжишь в том же духе— мне придётся. — Это угроза? — Это предупреждение. Сам решай, что с ним делать. Дверь закрылась. Макс остался один. Он сидел, глядя на пустую стену, и чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой узел. Письмо от адвоката. Официальное. Йос не просто давил. Он воевал. По-настоящему. Как он всегда делал— методично, без эмоций, используя все доступные рычаги. И следующим рычагом могла стать она. Макс вытащил телефон. Открыл чат с Лили. Написал: «Я еду домой». Она ответила через минуту: «Я жду». Он посмотрел на экран, на эти два слова, и почувствовал, как внутри что-то отпускает. Не до конца. Но достаточно, чтобы сделать следующий вдох. ... В самолёте он не спал. Сидел в кресле бизнес-класса, откинувшись на спинку, и смотрел в иллюминатор на облака, подсвеченные луной. Они были похожи на вату— мягкие, пушистые, нереальные. Рядом дремал его физиотерапевт, укрывшись пледом до подбородка и тихо посапывая. Где-то в хвосте инженеры играли в карты и вполголоса обсуждали настройки, словно боялись разбудить саму ночь. А Макс не спал. Думал. Он думал о том, что Хорнер сказал про письмо. О том, что Йос не остановится. О том, что Лили— единственное, ради чего он просыпается по утрам, и одновременно— то, из-за чего он теряет себя на трассе. Он не знал, как совместить эти две вещи. Не знал, возможно ли это вообще. Он думал о том, как она встретит его. Будет ли злиться за его молчание? Или сделает вид, что всё в порядке? Он надеялся на второе, но знал, что заслуживает первого. И ещё он думал о том, что никогда, ни за что, ни ради какого титула не откажется от неё. Даже если отец объявит ему войну. Даже если команда начнёт давить. Даже если вся его карьера, которую он строил с четырёх лет, полетит под откос. Потому что без неё всё это не имело смысла. Самолёт приземлился в Ницце в десять вечера. Такси домчало до Монако за полчаса, водитель гнал, нарушая скоростной режим, но Максу было всё равно. На серпантине его вдавило в сиденье, а он смотрел на море— чёрное, бесконечное, с серебряной дорожкой от луны и считал повороты. Три. Ещё три. Ещё два. Он знал эту дорогу наизусть, потому что проезжал по ней сотни раз— от её дома до своего, от своего до аэропорта, и каждый раз сердце билось быстрее, когда он подъезжал к их дому. Дверь открылась до того, как он успел достать ключи. Она стояла в проёме, босиком, в его старой толстовке— той самой, с выцветшим номером 33, которую она забрала у него месяц назад поносить и которая теперь, кажется, навсегда стала её. Рукава были длинными и закрывали пальцы, она придерживала дверь одной рукой, а другой сжимала телефон, экран ещё горел. Она только что прочитала его сообщение. — Ты приехал,— сказала она. Не вопрос. Констатация. — Я обещал. — Ты замёрз? — Нет. — Врёшь. У тебя губы синие. — Это от лампы. Свет такой. — Лампа жёлтая. Она покачала головой, но улыбнулась и отступила в сторону, пропуская его. — Проходи. У меня чай. — С бергамотом? — С мятой. Бергамот кончился. — Жаль. — Ты ненавидишь бергамот. — Я к нему привык. — Это другое. — Это прогресс. Она заперла дверь на замок и пошла на кухню, он— за ней. На ходу скинул куртку, бросил на стул в прихожей, стянул кроссовки. Дом пахла ей— жасмином и чем-то ещё, тонким, почти неуловимым. На кухне горел свет, на плите стоял чайник, на столе— открытая книга по нейропсихологии и кружка с недопитым чаем. Его кружка— чёрная, с рисунком персонажа из "Ледникового периода» ждала его на столешнице, уже с заваркой. — Ты читаешь на ночь?— спросил он, кивая на книгу. — До сих пор готовлюсь к экзамену. Там глава про память. Ирония в том, что я ничего не запоминаю. — Может, у тебя шизофрения? — Очень смешно,— она повернулась к нему, протянула кружку.— Пей. И рассказывай. Он сел за стол, обхватил кружку ладонями. Тепло разлилось по пальцам, но внутри всё ещё было холодно. Лили села напротив, поджав под себя ногу, и смотрела на него внимательно, спокойно, без давления. Она умела ждать. — Хорнер вызвал меня,— начал Макс.— После гонки. — Я догадалась. — Отец прислал официальное письмо. Через адвоката. Требует пересмотреть мой контракт. Хочет, чтобы команда контролировала моё личное время. Лили поставила кружку на стол. Её лицо осталось спокойным, но пальцы сжались вокруг керамики. — Это из-за меня,— сказала она. — Это из-за него. — И что ты будешь делать? Макс поднял на неё глаза. — Я не откажусь от тебя. Если он хочет войны—хорошо — Макс… — Что? — Это не война,— она взяла его за руку через стол. Её пальцы были тёплыми от кружки.— Это твой отец. Ты не можешь воевать с ним так же, как с соперниками на трассе. Он бьёт не в лоб. Он бьёт в спину. А ты даже не видишь, откуда летит. — И что ты предлагаешь? Сдаться? — Я предлагаю быть осторожнее.— Она сжала его пальцы.— Я не хочу, чтобы ты терял всё из-за меня. — Ты— это всё, что у меня есть,— сказал он.— Я скорее потеряю карьеру, чем тебя. Она посмотрела на него долгим взглядом. Потом встала, обошла стол, села рядом. Не напротив, а рядом, плечом к плечу. Положила голову ему на плечо. — Ты невыносим,— сказала она. — Знаю. — Ты готов разрушить свою жизнь ради женщины. — Это не разрушение. Это выбор. Я сделал его. И я не жалею. — Пока не жалеешь. — Никогда не пожалею. Она закрыла глаза. Он чувствовал, как её дыхание становится ровнее, как напряжение уходит из её плеч. — Я смотрела квалификацию,— сказала она тихо.— И гонку. И интервью. — Я знаю. — Ты был злой. — Я был уставший. — Ты был злой,— повторила она.— На себя. На отца. На журналистов. И, наверное, на меня. — Я не злюсь на тебя. — Злишься. Просто не показываешь. Он замолчал. Она была права. Он злился на неё— не за что-то конкретное, а за то, что она стала его слабостью. За то, что из-за неё он не мог думать о гонках. За то, что она заняла в его голове место, которое раньше принадлежало только трассе. Но эта злость была несправедливой, и он знал это. Она была несправедливой и детской— как злость на дождь за то, что он мокрый. — Ты отвлекаешь меня,— сказал он.— Это правда. Но без тебя я вообще не хочу просыпаться по утрам. Она подняла голову, посмотрела на него. — Это проблема? — Это факт. Я учусь с этим жить. — Вместе,— поправила она. — Вместе,— согласился он. Она встала, взяла его за руку и потянула к спальне. — Идём,— сказала она.— Ты устал. Я вижу. Завтра поговорим. — Сейчас ещё не поздно. — Поздно. И ты еле стоишь на ногах. — Я вынослив, всё нормально. — Вот именно что «нормально». ... В спальне горел только ночник— мягкий, жёлтый свет, который не мешал видеть и не заставлял жмуриться. Простыни пахли лавандой, которую она очень любила и вечно покупала благовонии с ней, запах которых въелся во весь дом. Лили отпустила его руку и подошла к окну, задёрнула шторы плотно, до конца. Комната погрузилась в полумрак. — Садись,— сказала она, кивая на кровать, и вышла в ванную. Макс сел. Уперев локти в колени, опустил голову, потёр лицо ладонями. Усталость навалилась, как бетонная плита, но внутри всё гудело— предвкушение, желание, страх. Он думал о том, что скажет ей, но слова путались, как траектории на мокрой трассе. Он не умел говорить. Он умел только делать. Дверь ванной открылась. Он поднял голову. И забыл, как дышать. Она стояла возле зеркала— босиком, распущенные волосы волнами падали на плечи, и на ней был тёмный пеньюар, который она купила себе сама, не для него, а просто потому что захотела. Тонкие бретельки на плечах, глубокая линия выреза уходила вниз, открывая ложбинку между грудей. Под пеньюаром угадывалось красивое чёрное бельё— лифчик с кружевными чашечками, которые почти ничего не скрывали, и трусики-бразилианы, сидевшие низко на бёдрах. Чулки— тёмные, ажурные, с вертикальной полосой сзади, которая поднималась от пятки к бедру и исчезала под кружевом. Макс смотрел на неё и чувствовал, как кровь приливает к лицу, к шее, к низу живота. Она была прекрасна— не холодной, отстранённой красотой, а живой, горячей, опасной. Как удар в солнечное сплетение. — Ты…— начал он. — Я, — перебила она и улыбнулась, той самой улыбкой, хищной и нежной одновременно.— Что, Ферстаппен, язык проглотил? — Вроде того. — Это прогресс. Обычно ты говоришь слишком много. — Я?! Это ты всегда... — Заткнись,— сказала она ласково и пошла к нему. Она двигалась медленно, как хищница, знающая, что добыча никуда не денется. Бёдра покачивались в такт шагам, кружево скользило по коже, и Макс, не отрываясь, следил за ней взглядом, от щиколоток к коленям, к бёдрам, к талии, к лицу. В горле пересохло. Она остановилась в шаге. Протянула руку, коснулась пальцами его подбородка, заставила поднять голову. — Ты сегодня был далеко,— сказала она. — Не только физически. Ты был там, где я не могла тебя достать. — Я здесь. — Докажи. Он схватил её за талию и рванул на себя. Она упала на него, уперевшись ладонями в его грудь, и он тут же перевернул их— она на спине, он сверху. Одно движение, быстрое, хищное. Пеньюар задрался, открывая бедро. — Ты торопишься,— сказала она, тяжело дыша. — Ты сказала «докажи». Я доказываю. — Это не доказательство. — А что? — Поцелуй меня. По-настоящему. Он наклонился и поцеловал её. Не нежно, не спрашивая разрешения, а жёстко, жадно, как будто тонул, а она была единственным воздухом. Его язык ворвался в её рот, её зубы прикусили его нижнюю губу— не больно, но чувствительно. Он зарычал низко, гортанно, и углубил поцелуй ещё сильнее. Их языки сталкивались, боролись, сплетались. Её пальцы вцепились в его футболку и потянули вверх. Он оторвался от неё на секунду, чтобы стянуть ткань через голову, и снова набросился, теперь на шею. Губами, языком, зубами. Он целовал её яремную впадину, то место, где бился пульс, он всасывал кожу, оставляя красные пятна, и она стонала, не сдерживаясь, громко, как он просил. — Ещё,— выдохнула она, запрокидывая голову, открывая горло. — Здесь?— он коснулся губами ключицы. — Ниже. Он спустился ниже, к груди. Потянул зубами бретельку лифчика, она соскользнула с плеча, открывая сосок— твёрдый, напряжённый. Макс взял его в рот, обвёл языком, втянул, и она выгнулась дугой, вцепившись пальцами в его плечи так, что наверняка останутся следы. — Сильнее,— прошептала она. — Терпи. — Я не хочу терпеть. Я хочу тебя. Он стянул лифчик, отбросил в сторону. Провёл ладонью по её груди, животу, бёдрам по чулкам, которые так и манили прикоснуться. Кружево скользило под его пальцами, и он задержался на внутренней стороне бедра, где чулок заканчивался, оставляя полоску голой кожи. Он провёл по этой полоске языком медленно, снизу вверх, почти до края трусиков. Лили вскрикнула и схватила его за волосы. — Ты с ума сошёл! — А ты как хотела? — Я хотела, чтобы ты не останавливался. — Тогда не командуй. Он стянул с неё трусики— медленно, наблюдая, как кружево скользит по бёдрам, как она приподнимается, помогая ему, как её дыхание сбивается. Бельё полетело на пол следом за бюстгальтером. Теперь на ней остались только чулки, которые он оставил. Он провёл руками по её бёдрам— по чулкам, по гладкой коже, по влажному входу. Она была готова— горячая, мокрая, ждущая. Он ввёл два пальца внутрь, медленно, и она застонала, сжавшись вокруг них. — Макс,— выдохнула она. — Что? — Я хочу тебя. Сейчас. Немедленно. — Потерпи.. Он вошёл в неё одним движением до конца. Она вскрикнула и вцепилась в его плечи, ногти впились в кожу. Он замер, давая ей привыкнуть, глядя на её лицо— приоткрытые губы, закрытые глаза, ресницы, которые дрожали. — Смотри на меня,— сказал он. Она открыла глаза. В них горел огонь— янтарный, тёмный, дикий. — Не больно?— спросил он. — Нет. — Хорошо? — Лучше не бывает. Он начал двигаться. Медленно и глубоко— сначала, давая им обоим почувствовать каждую секунду. Она подавалась навстречу, её бёдра поднимались, чтобы встретить его, и ритм ускорялся сам собой, как двигатель, который набирает обороты. — Быстрее,— попросила она. — Нет. — Макс! — Я хочу тебя чувствовать. — Ты меня чувствуешь. Я вся твоя. Всегда была. Его это сломало. Он ускорился резко, сильно, и она вскрикнула, обхватив его ногами, скрестив лодыжки у него на пояснице. Чулки скользили по его коже, создавая дополнительное трение, и от этого ощущения у него сносило крышу. — Ещё,— выдохнула она. — Ещё что? — Ещё сильнее. Я хочу чувствовать тебя завтра. — Ты будешь чувствовать меня неделю. — Обещаешь? — Клянусь. Он перевернул её. Теперь она была сверху. — Теперь моя очередь,— сказала она. Она наклонилась и поцеловала его в губы— медленно, глубоко, не прерывая движения бёдер. Её волосы упали на его лицо, защекотали щёки, и Макс вдохнул её запах. Где-то на грани сознания мелькнула мысль о том, что он бы отдал каждую секунду своего времени ей. Потом её губы скользнули ниже, к шее. Она целовала её нежно, почти невесомо, и Макс прикрыл глаза, чувствуя, как тёплые волны расходятся от каждого прикосновения. Он не заметил, когда именно поцелуи стали другими, более влажными, с лёгким нажимом зубов. Она втянула кожу губами, задержалась на секунду, отпустила. Провела языком. Снова втянула и теперь сильнее. — Что ты делаешь?— спросил он хрипло. — Оставляю след. — Зачем? — Захотелось. Она отстранилась на пару сантиметров, разглядывая результат. На его шее, чуть выше ключицы, расплывалось красное пятно. Она коснулась его пальцем— легко, почти задумчиво. — Теперь у тебя будет синяк,— сказала она.— Здесь. И здесь. Она наклонилась снова, и он почувствовал её губы на другой стороне шеи— там, где кожа тоньше и где пульс бился особенно громко. Она поцеловала это место, а потом резко, без предупреждения укусила. Макс дёрнулся. Не от боли— от неожиданности. Её зубы сомкнулись на коже, не прокусывая, но достаточно сильно, чтобы он почувствовал. Тёплая волна ударила в затылок, в позвоночник, в пах. — Блядь, Лили,— выдохнул он. Она не ответила. Только провела языком по месту укуса— медленно, почти лениво и прикусила снова, чуть выше. — Ты специально,— сказал он. — Конечно. — Чтобы все видели? — Чтобы ты чувствовал,— она подняла голову и посмотрела на него. — Завтра. И послезавтра. И когда поедешь на следующую гонку. Будешь смотреться в зеркало и вспоминать. — Я и так помню. — А теперь не забудешь. Она начала двигаться медленно, контролируя каждый сантиметр, и Макс закрыл глаза, потому что это было слишком. Слишком хорошо. Слишком остро. — Смотри на меня,— повторила она его слова. Он открыл глаза. Она наклонилась, поцеловала его глубоко, с языком, не прекращая двигаться. Её бёдра задавали ритм, и он подчинялся, потому что сопротивляться было невозможно. Он чувствовал, как она сжимается вокруг него, и этот ритм, эти движения, эти звуки, её стоны, его дыхание, скрип кровати— всё смешалось в одну дикую, первобытную симфонию. — Я сейчас,— выдохнула она. — Со мной. — Да. С тобой. Всегда. Она кончила, выгнувшись дугой, и её мышцы сжались вокруг него так сильно, что он кончил следом, уткнувшись лицом в её шею, рыча что-то неразборчивое. Они рухнули на простыни— мокрые, обессиленные, счастливые. Тишина обрушилась на них, как мягкое одеяло. Слышно было только их дыхание— частое, постепенно выравнивающееся. Море шумело за окном. Чайки кричали в порту. А здесь, в этой комнате, мир сжался до размеров кровати. Лили лежала на его плече, и её пальцы лениво выводили круги на его груди. — Ты жив?— спросила она через несколько минут. — Кажется,— ответил он хрипло. — Проверь. — Живой. Вроде. — Вроде? — Пульс есть. Значит, живой. Она приподнялась на локте, заглянула ему в глаза. — Это было... — Да,— сказал он, не дав ей договорить. — Я хотела сказать «великолепно». — Я тоже. Она улыбнулась и легла обратно, положив голову ему на плечо. Он обнял её, прижал к себе, уткнулся носом в её волосы. Пахло им и сексом. — Знаешь,— сказала она тихо,— когда ты вошёл сегодня и сел за стол с таким лицом, будто я тебе чужой человек, я подумала: всё. Он решил, что я— проблема. Что проще уйти, чем бороться. Макс накрыл её руку своей. — Я не могу уйти,— сказал он.— Думал. Но это идиотизм. — Думал? — Да. Думал: может, отец прав. Может, без меня ей будет легче. Может, это я её тяну на дно. — И что? — Ничего,— он ответил.— Я думаю о тебе всё время. На трассе, в самолёте, в душе. Ты как... как шум мотора. Всегда в голове. От этого нельзя избавиться. — Это плохо? — Это страшно. Потому что если ты уйдёшь, я не знаю, как я буду гонять. — Я не уйду,— она сжала его пальцы.— Я тебе уже говорила. — Я помню. Но иногда мне нужно, чтобы ты повторяла. Она улыбнулась— не широко, уголками губ. Потом наклонилась и поцеловала его в плечо. — Я не уйду,— повторила она. — Даже когда ты идиот. Даже когда ты врёшь, что в порядке. Даже когда ты смотришь на меня так, будто я тебе чужой человек. — Я не смотрел. — Смотрел. Ты сидел на кухне и смотрел в стол, как будто он был важнее меня. — Я боялся,— сказал он.— Не тебя. Себя. Того, что я могу сказать что-то не то. Того, что я облажаюсь. — Ты не облажался. Ты приехал. Ты говоришь со мной. Ты здесь. — Я здесь,— повторил он. Она взяла его руку и поднесла к губам. Поцеловала браслет— тот самый, кожаный, который она подарила ему больше полгода назад. — Обещай мне кое-что,— сказала она. — Всё что угодно. — Что в следующий раз, когда тебе будет страшно, ты не будешь отталкивать меня. Ты придёшь ко мне и скажешь: «Лили, мне страшно». И я обниму тебя. И мы справимся. — Вместе,— сказал он. — Вместе. Макс поцеловал её в лоб. — Обещаю. Он обнял её, прижал к себе, чувствуя, как её дыхание становится ровнее, как она проваливается в сон. За окном светало. Первый луч коснулся подоконника. Макс смотрел в потолок и думал о том, что сегодня он не выиграл гонку. Сегодня он выиграл кое-что поважнее. Сегодня он понял, что быть с ней— это не слабость. Это его главная сила.