Глава 13. «Слишком счастлив»

Утро началось не с будильника, а с того, что в окно ударил луч— яркий, почти белый, отразившийся от зеркала на стене и расколовший темноту спальни надвое. Макс зажмурился, перекатился на бок и обнаружил, что смотрит прямо в лицо Лили. Она ещё спала, ресницы чуть подрагивали, губы были приоткрыты, дыхание выходило тёплыми толчками и касалось его ключицы. На плече у неё, там, где сбилась простыня, темнело пятно— его вчерашняя работа. Он не помнил, когда именно его оставил. Помнил только, что она в какой-то момент сказала «Сильнее», и он послушался. Простыни сбились в ногах, подушка съехала на пол, одеяло свешивалось с края кровати. В комнате пахло деревом, накануне они забыли закрыть балкон, и ночной воздух выстудил спальню до сквозняка. Он лежал и думал о том, что пропустит тренировку. Впервые в жизни, по собственной воле, не из-за травмы и не из-за болезни. Просто потому что здесь было теплее. — Ты дышишь,— сказала она, не открывая глаз. — Я живой. — Это заметно.— Она приоткрыла веки, посмотрела на него сквозь ресницы. Давно проснулся? — Можно и так сказать, ты громко сопела. — Что? Фу, я таким не страдаю. — Откуда ты знаешь? Ты спала. — Я бы почувствовала. — Храп не чувствуют. Его слышат. — А ты, значит, слышал? — Я слышал, как ты сопела. Это почти то же самое. Она ткнула его пальцем в плечо, не сильно, но достаточно, чтобы он изобразил смертельное ранение. — Ладно,— сказала она, садясь и потягиваясь так, что хрустнули позвонки,— раз ты всё равно не спишь, вставай. Я хочу есть, хочу блинов. — Согласен. Он сел, свесил ноги с кровати, потёр лицо ладонями. Где-то в соседней комнате загудел телефон кажется, Брэд уже слал план тренировки. Макс проигнорировал. Через полчаса они вдвоём стояли у плиты. Вернее, стоял он, а она сидела на столешнице, болтала ногой и давала указания с видом главного инженера. — Теперь помешивай. Медленно. — Я мешаю. — Это не мешать. Это ковырять. Дай сюда. Она спрыгнула, отобрала у него ложку и принялась мешать сама— короткими, точными движениями, от которых тесто в миске начинало вести себя прилично. Макс стоял рядом и смотрел, как она хмурится, закусив губу, и убирает волосы за ухо левой рукой, потому что правая была занята. — Ты красивая, когда готовишь,— сказал он. — Я всегда красивая. — Но сейчас особенно. — Потому что я держу ложку? — Потому что ты дома. Она обернулась через плечо и посмотрела на него— долгим, спокойным взглядом, от которого у него внутри что-то перевернулось. — Блины пригорят,— сказал он. — Сам ты пригоришь. Она отвернулась, но он успел заметить, как уголки её губ дрогнули вверх. Блины действительно пригорели. Они ели их со сгущёнкой, так гарь не чувствовалась, при этом сидя на полу в гостиной, потому что так было быстрее, а им обоим не хотелось ждать. За окном гремел порт— краны, грузовики, крики докеров. В Монако начинался новый день. ... Пресс-конференция проходила в шатре для СМИ— пластиковые стулья, белые стены, кондиционеры, которые не справлялись с майской духотой. Пахло разогретым пластиком и кофе из автомата. Макс вошёл одним из последних, сел слева от центра. Рядом уже сидел Леклер— развалившись на стуле, одну ногу закинув на другую, и лениво листал что-то в телефоне. — Ты опоздал,— сказал Шарль, не поднимая головы. — На две минуты. — В Монако две минуты— это пробка на полчаса. Как ты вообще доехал? — На машине. — Гениально. Я думал, ты пешком по воде, как мессия. — Это ты у нас местный святой. — Я хотя бы не заставляю журналистов ждать. Они злые, когда ждут. Ты видел их лица? Как у ротвейлеров перед кормёжкой. — Видел. Поэтому и опоздал. Пусть устанут. Леклер хмыкнул и убрал телефон в карман. В зал уже набились журналисты. Человек сорок, не меньше. Кто-то переговаривался, кто-то проверял диктофоны, кто-то пил уже третью чашку кофе за утро. Кондиционер натужно гудел, но толку от него было мало, духота стояла такая, что у дальней стены журналист из испанского пула обмахивался блокнотом. В первом ряду сидел Эрик ван Харен из «De Telegraaf»— главный нидерландский корреспондент, который освещал Формулу-1 уже лет пятнадцать и знал Макса с тех пор, как тот впервые сел в карт. Они не были друзьями, но между ними существовало что-то вроде профессионального уважения. Эрик задавал вопросы по делу и не лез в личную жизнь без повода. Сегодня, судя по его лицу, повод был. Рядом с ним сидела Камилла Росси из итальянского «Autosprint»— острая на язык, с вечной полуулыбкой и манерой задавать вопросы так, будто она уже знает ответ. Ещё дальше корреспондент из «Bild», пара человек из британского пула, несколько местных журналистов. Пресс-атташе «Red bull» дал отмашку, и конференция началась. Первые пять минут прошли спокойно. Говорили о трассе в Монако— самая медленная в календаре, самая требовательная к точности. О шинах— «софт» против «медиума», кто какую стратегию выберет. О новом асфальте в одном из секторов. Макс отвечал коротко, по делу. Леклер добавил пару фраз про то, что домашняя гонка— всегда особенная, но он старается не думать об этом как о чём-то сверхъестественном, иначе начнёт нервничать. — Ты нервничаешь?— спросил Макс, не поворачивая головы. — Я? Нет. А ты? — Я никогда не нервничаю. — Ну да. Леклер фыркнул, и несколько журналистов заулыбались. Напряжение в зале чуть спало, но ненадолго. Эрик поднял руку. — Макс, вопрос не совсем о гонке. — Задавай. — В Бахрейне ты финишировал четвёртым. В Баку— четвёртым. В Барселоне— третьим, но с отставанием в сорок секунд от победителя. Здесь, в Монако, ты квалифицировался пятым. Четыре гонки— ни одного подиума, если не считать Барселону. В прошлом сезоне на этом же отрезке у тебя было две победы. Что изменилось? Макс помолчал. Он знал эту статистику. Знал её лучше, чем кто-либо в этом зале. И ответ у него был— честный, но не тот, который он мог озвучить. — Темп есть,— сказал он.— В нескольких гонках мы были быстрее, чем показывает результат. В Баку ошибка в квалификации. В Барселоне проиграли стратегически. Здесь жёлтые флаги на быстром круге. Это не оправдания, это факты. — Факты,— повторил Эрик,— но в паддоке говорят о другом. Говорят, что ты стал меньше времени проводить на симуляторе. Что твой отец всё реже появляется в боксах. И что тебя часто видят с девушкой в ресторанах, на рынке, в порту. Это правда? В зале стало тихо. Кто-то перестал печатать. Камилла подняла голову от телефона и уставилась на Макса с тем самым выражением, которое появляется у журналистов, когда они чуют горячую тему. — Я не понимаю, какое отношение мой поход на рынок имеет к моим результатам,— сказал Макс ровно. — Прямое, если этот поход заменяет тренировку,— не отступал Эрик.— В прошлом году ты проводил на симуляторе по шесть часов перед каждым этапом. В этом в два раза меньше. Я проверял. — Ты хорошо подготовился. — Это моя работа. Макс откинулся на спинку стула. Он мог бы ответить резко, но Эрик был одним из немногих, кто не писал откровенную грязь. Он просто делал свою работу и делал её хорошо. — Мои тренировки— это моя зона ответственности,— сказал Макс.— Я работаю с Брэдом, мы корректируем программу в зависимости от этапа. Симулятор— не единственный способ подготовиться к гонке. — А твоя девушка? Она помогает тебе готовиться? Кто-то в зале тихо присвистнул. Леклер замер, не повернул головы, но перестал вертеть ручку, которую до этого крутил в пальцах. — Уточни вопрос,— сказал Макс. Голос его стал на полтона ниже. — Повторюсь, тебя часто видят с Лили Разумовской,— сказал Эрик.— Вы вместе абсолютно везде. Она была в паддоке на нескольких гонках. Вы живёте вместе? Макс почувствовал, как внутри закипает холод. Не ярость та, что бросает в драку. А та, что заставляет говорить медленно и чётко. — Моя личная жизнь остаётся моей личной жизнью,— сказал он. — Но она влияет на твою профессиональную,— встряла Камилла, не поднимая руки.— Ты сам сказал, что результаты упали. Ты стал реже появляться на симуляторе. Твой отец не приезжает на гонки. Всё это совпало с появлением новой девушки. Это не может быть случайностью. — В Формуле-1 вообще мало случайностей, — ответил Макс.— Но корреляция не равна причине. — Ты часто повторяешь эту фразу,— заметила Камилла. — Потому что она верная. — Или потому что она удобная? В зале снова стало тихо. Макс смотрел на Камиллу в упор, и она не отвела взгляд, она была опытным журналистом и знала, что молчание иногда давит сильнее, чем слова. — Вы вместе?— спросила она прямо.— Да или нет? — Я не обязан отвечать на этот вопрос. — Но ты не отрицаешь. — Я не подтверждаю и не отрицаю. Я здесь, чтобы говорить о гонках. Если у вас есть вопросы по стратегии на воскресенье— задавайте. Если нет, то давайте перейдём к следующему пилоту. — Подожди,— Камилла подалась вперёд.— В прошлом году в Спа твой отец разговаривал с Лили Разумовской в паддоке. Это видели несколько человек. О чём был разговор? Макс сжал челюсть. Он знал, что этот вопрос придёт. Слухи разлетаются очень быстро... Знал с того самого дня, когда Лили рассказала ему о встрече с отцом. И он был готов к нему, но это не делало ответ легче. — Тебе придётся спросить об этом у Йоса,— сказал он. — Но он говорил с ней о тебе. О ваших отношениях. И после этого ты стал реже появляться с отцом. Вы поссорились? — Мои отношения с отцом— не тема для пресс-конференции. — Почему? Потому что это неудобно? — Потому что это личное. — А твои результаты— это тоже личное? Твои фанаты хотят знать, что происходит. Ты— лицо команды. Ты— будущий чемпион, как все говорят. Но если ты сейчас теряешь концентрацию из-за девушки, то чемпионом ты не станешь. В зале воцарилась абсолютная тишина. Даже кондиционер, казалось, на секунду затих. Леклер рядом перестал дышать. Макс выдохнул. Медленно. Очень медленно. Положил руки на стол, ладонями вниз, чтобы никто не видел, как дрожат пальцы. — Я на трассе много лет,— сказал он.— За это время я слышал много версий того, почему я проигрываю. Слишком молод. Слишком горяч. Слишком агрессивен. Слишком много думаю. Слишком мало думаю. Теперь— слишком счастлив.— Он сделал паузу, глядя прямо на Камиллу. — Знаешь, что общего у всех этих версий? Ни одна из них не была правдой. Я проигрывал, потому что машина была не готова. Потому что резина не работала. Потому что я ошибался. И я выигрывал по тем же причинам. Это гонки. Здесь нет места «слишком счастлив». Есть только скорость. И в воскресенье я её покажу. Он замолчал. Камилла смотрела на него, чуть прищурившись. Потом кивнула коротко, почти незаметно. Она получила свой ответ. Не тот, которого ждала, но достаточно громкий, чтобы написать статью. — Если вопросов по гонке больше нет,— сказал Макс,— я закончил. Он встал и вышел. За спиной зашумели, защёлкали камеры, кто-то выкрикнул его имя. Он не обернулся. В коридоре его догнал Леклер. — «Слишком счастлив»,— повторил Шарль, поравнявшись с ним.— Сильно. — Само вырвалось. — Врёшь. Ты репетировал. — Может, и репетировал. — С ней? — С зеркалом. Леклер хмыкнул. — Знаешь, что я думаю? — Что? — Ты зря на них злишься. Они просто делают свою работу. А ты делаешь свою. И у тебя неплохо получается. — Спасибо за комплимент. — Это не комплимент. Это наблюдение.— Леклер бросил на него короткий взгляд.— Она того стоит? — Стоит,— сказал Макс без колебаний. — Тогда не парься.— Шарль хлопнул его по плечу.— И засос свой замажь. Он скоро светиться начнёт. — Он и так светится. — Ну, тогда хотя бы пластырь наклей сверху. Скажешь порезался при бритье. — Я не бреюсь. — Тогда скажи, что она тебя укусила. — Она и укусила. Леклер рассмеялся коротко, искренне и свернул к своему моторхоуму. Макс остался в коридоре, прислонился к стене и закрыл глаза. Засос на шее горел. Камеры всё ещё щёлкали где-то за дверью. Но он думал не о них. Он думал о том, что скажет Лили, когда он вернётся домой. ... Йос смотрел трансляцию в пустом гостиничном номере. Стандартный номер— кровать, стол, кресло, телевизор на стене. Он сидел в кресле, прямой, как на переговорах. На подлокотнике стакан с виски, один кубик льда. Лёд ещё не начал таять. Он ждал. На экране Макс вошёл в шатёр для СМИ и сел за стол. Рядом плюхнулся Леклер— французишка, вечно ухмыляющийся и что-то шепнул ему, прежде чем камеры включились. Макс повернул голову, ответил коротко, и уголок его рта дрогнул. Йос заметил это движение. Заметил, потому что сам почти никогда не видел его таким— расслабленным, почти весёлым. Дома, с ним, Макс никогда так не улыбался. Первые вопросы были техническими. Йос слушал вполуха, но мозг фиксировал каждое слово, он не умел иначе. Макс отвечал коротко, по делу, не давая лишнего. Это была его школа. Йос учил его: «Никогда не говори больше, чем нужно. Каждое лишнее слово— это оружие, которое ты сам вкладываешь в руки противника». Сын усвоил урок. Он всегда хорошо усваивал уроки, когда они были подкреплены. Журналист из «De Telegraaf» зачитал статистику. Четвёртое место в Бахрейне. Четвёртое в Баку. Третье с отставанием в сорок секунд в Барселоне. Пятый в квалификации здесь, в Монако. Четыре гонки и ни одной победы. — В прошлом сезоне на этом же отрезке у тебя было две победы. Что изменилось? Макс ответил ровно: темп есть, стратегия подвела, жёлтые флаги. Ни слова о девчонке. Ни слова об отце. Но журналисты не отступали. Голландский корреспондент— ван Харен, старый знакомый, которого Йос помнил ещё по своим гонкам, подался вперёд и спросил в лоб: — Тебя часто видят с Лили Разумовской. Вы живёте вместе? Камера взяла крупный план. И Йос увидел это. Багровый след на шее сына, над воротником. Засос. Не спрятанный, не замазанный тональным кремом— выставленный напоказ, как медаль. Она оставила его специально. Она знала, что будет пресс-конференция. Знала, что камеры будут брать крупный план. Знала и всё равно оставила. Потому что ей было плевать. Потому что она хотела, чтобы все видели: это её территория. Её мужчина. Её трофей. Йос почувствовал, как внутри поднимается что-то холодное и липкое. Отвращение. Не к засосу— к ней. К этой девчонке, которая обращалась с его сыном как с собственностью. Которая метила его, как скот, и выставляла напоказ перед всем миром. Макс, его сын, сидел с этой меткой на шее и даже не пытался её спрятать. Он не стеснялся. Не оправдывался. Он отвечал журналистам спокойно, жёстко, с той самой интонацией, которую Йос узнавал, потому что это была его собственная интонация. «Моя личная жизнь остаётся моей личной жизнью». «Корреляция не равна причине». «Я здесь, чтобы говорить о гонках». Это было невыносимо. Сын использовал его оружие против него же. Йос помнил, как учил Макса этому. Мальчику было восемь, они сидели в гостинице после очередного картингового турнира. Макс проиграл, расплакался, и Йос не стал его утешать. Вместо этого он сказал: «Слёзы— для слабых. Если хочешь, чтобы тебя уважали, никогда не показывай, что тебе больно. Отвечай спокойно. Пусть они злятся. Пусть они кричат. Ты— молчи. Твоё молчание будет громче их крика». И Макс научился. Он замолкал, когда другие дети плакали. Он сжимал кулаки, когда проигрывал, и не говорил ни слова. Он стал идеальным учеником. А теперь он сидел перед камерами и использовал эту науку против отца. Защищал не себя— её. Защищал девчонку, которая год назад стояла за барной стойкой в дешёвом кабаке. Которая не принадлежала их миру. Которая пришла со стороны и перевернула всё, что Йос строил двадцать лет. Итальянская журналистка спросила про Спа — про тот разговор в паддоке. И Макс, не моргнув, ответил: «Вам придётся спросить об этом у Йоса». У Йоса. Не «у отца». Не «у моего отца». У Йоса. Как будто он уже не был ему сыном. Как будто он уже не был частью семьи. И в этот момент что-то внутри Йоса переключилось. Он смотрел на экран и видел не гонщика «Ред Булл». Видел мальчика, которого растил с четырех лет. Мальчика, который впервые сел за руль карта в четыре с половиной и сразу поехал быстрее старших. Которого он возил по всей Европе— Бельгия, Голландия, Италия, Германия— тратя на бензин больше, чем зарабатывал. Которого он заставлял тренироваться под дождём, когда другие дети сидели дома, потому что «гонки не ждут хорошей погоды». Которого он бил не часто, но достаточно, чтобы тот запомнил, когда тот ошибался на трассе. Которого он оставлял на заправках, когда проигрывал, и уезжал, не оборачиваясь, чтобы сын понял: второе место— это не результат. Это позор. Он делал это не потому что ненавидел. Он делал это потому что любил. Так, как умел. Так, как его самого никогда не любили. Он не знал другого способа. Его собственный отец ушёл, когда Йос был ребёнком, и никто не учил его быть родителем. Он учился сам на трассе, в боксах, в бесконечных переездах из одной гостиницы в другую. Он верил, что только так можно вырастить чемпиона. И Макс вырос. Стал лучшим. Но цена этого— Макс никогда не смотрел на него с теплотой. Никогда не говорил «спасибо». Никогда не улыбался ему так, как улыбался сейчас Леклеру, сидя за столом перед камерами. И это разбивало Йосу сердце, не то чтобы он признавался себе в этом. Но где-то глубоко, под слоями льда и стали, под многолетней привычкой к контролю, под уверенностью в собственной правоте там, на самом дне, что-то болело. И эта боль требовала выхода. Он думал о Келли. Вот кто был правильной женщиной для его сына. Дочь трёхкратного чемпиона Нельсона Пике человека, которого Йос знал лично и уважал. Келли выросла в паддоке, дышала тем же бензином, что и Макс, понимала правила игры без лишних объяснений. Ей не нужно было рассказывать, что гонки— это не хобби, а жизнь. Она знала это с детства. Она знала, что титул важнее чувств. Знала, что брак с гонщиком— это контракт, где у каждого своя роль. И она была старше Макса на девять лет, достаточно, чтобы не устраивать истерик, достаточно, чтобы понимать, когда нужно промолчать, достаточно, чтобы не оставлять засосов на шее перед пресс-конференцией. Она была своей. Понятной. Предсказуемой. Лили была чужой. Она пришла из другого мира из мира, где отцы не бьют сыновей за ошибки на трассе. Где любовь не равна контролю. Где мужчина может быть счастливым и при этом оставаться чемпионом. Она была живым доказательством того, что всё, во что Йос верил— ложь. Что можно иначе. Что можно без боли. Что можно без него. Именно это было невыносимо. Не то, что она оставляла засосы. Не то, что она была дерзкой. А то, что она была права. Что её версия мира— та, где Макс мог быть счастливым, не переставая быть быстрым, была возможна. Просто не с ним. Не с Йосом. Он выключил телевизор. В комнате стало тихо, только кондиционер гудел под потолком да лёд потрескивал в стакане. Он сидел и смотрел на пустой экран. Думал о том, что слова больше не работают. Он пробовал давить, Макс дал отпор. Он пробовал угрожать, Макс сказал «вычёркивай». Он пробовал игнорировать— Макс не заметил. Всё, что Йос умел, перестало работать. И тогда внутри, где-то глубоко, поднялась старая, знакомая ярость. Та, которая в детстве заставляла его сжимать кулаки, когда он проигрывал. Та, которую он передал сыну по наследству. Та, которая не умела говорить— только бить. Он встал. Достал телефон. Набрал сына. — Нам нужно встретиться,— сказал он в трубку, когда Макс ответил. Макс молчал несколько секунд. Потом ответил— голос был уставшим, но твёрдым: — Хорошо. Где? — У меня в отеле. Сегодня вечером. — Я приеду. Йос положил трубку. Посмотрел на свои руки, они дрожали. Не от слабости. От предвкушения. Он знал, что этот разговор будет последним. После него всё изменится. Либо Макс одумается. Либо... Йос сделает то, что делал всегда, когда слова заканчивались. Он ударит. Потому что другого способа достучаться до сына у него не осталось. Потому что все остальные способы украла она. ... Павел позвонил в середине дня. Лили как раз вышла из университетской библиотеки, просидела там три часа над конспектами и чувствовала, что ещё немного, и латынь начнёт ей сниться. Телефон завибрировал в кармане джинсов, и она, даже не глядя на экран, знала, кто это. У отца была привычка звонить именно тогда, когда она была на грани, между усталостью и желанием всё бросить. — Дочь, ты сейчас где?— спросил он вместо приветствия. — У выхода из библиотеки. Пытаюсь вспомнить, зачем я вообще пошла на психфак. — Затем, что ты хотела понимать людей. А люди— это единственное, что стоит понимать.— Пауза.— Я в центре. Давай пообедаем. Тут есть одно место, итальянское, семейное. Клетчатые скатерти, официанты, которые помнят, как меня зовут. Тебе понравится. — Ты меня покупаешь? — Покупаю. Пастой. С морепродуктами. — Уговорил. Скинь адрес. Ресторан оказался в десяти минутах ходьбы, спрятанный в переулке за площадью, с увитой плющом террасой и деревянными ставнями, выкрашенными в блёкло-зелёный. Внутри пахло базиликом, нагретым хлебом и ещё чем-то, может быть, лимоном, может быть, оливковым маслом, и Лили сразу поняла, почему отец выбрал это место. Оно напоминало ему о тех временах, когда они всей семьёй ездили в Италию— мама, Миша, она сама и сидели в таких же ресторанчиках, где никто не говорил по-английски, а меню было написано от руки на клочке бумаги. Павел уже ждал её за столиком у окна. Он выглядел отдохнувшим, редкое состояние для человека, который руководил архитектурным бюро с офисами в трёх странах. На нём была светлая рубашка с закатанными рукавами, и он просматривал что-то в телефоне, но, когда Лили подошла, сразу отложил его и поднялся. — Ты похожа на студентку, которая не спала трое суток,— сказал Павел, целуя её в щёку. — Я и есть студентка, которая не спала трое суток. — Тогда тебе срочно нужны углеводы. Он подозвал официанта, пожилого итальянца с усами, которые шевелились, когда он улыбался и заказал пасту: себе карбонару, ей с морепродуктами, как обещал. И бутылку минеральной воды. И корзинку хлеба. И оливки— «потому что без оливок не обед, а недоразумение». — Ты сегодня в хорошем настроении,— заметила Лили. — Я сегодня подписал контракт, который три месяца висел в воздухе. Новый проект в Лиссабоне— жилой комплекс с зелёными террасами. Представляешь, они полгода спорили о высотности, а в итоге согласились на всё, что я предложил. — Поздравляю. — Спасибо.— Он разломил хлеб, протянул ей половину.— Как у тебя с учёбой? — Нормально. Экзамены через две недели. Клиническая психология, нейропсихология, статистика. Статистику я ненавижу. — Статистику все ненавидят. Это нормально. — Макс сказал то же самое. — Максу нравится разбираться в статистике? — Он разбирается в том, что ненавидят все. Павел усмехнулся и отпил воды. Лили заметила, что он не заказал вина— значит, после обеда у него ещё были дела. Может быть, встреча. Может быть, просто не хотел пить в одиночестве. — Я смотрел пресс-конференцию,— сказал он, когда принесли пасту. Лили намотала спагетти на вилку и подняла на него глаза.— Он держался. Не сорвался. Ответил по делу. — Я знаю. Я ещё не видела, но он звонил. — Хорошо. Значит, ты в курсе. — Ты поэтому меня позвал? Чтобы обсудить пресс-конференцию? — Нет.— Павел помешал пасту, но есть не спешил.— Я позвал тебя, потому что хотел тебя увидеть. Просто так. Без повода. Лили смотрела на него несколько секунд. Он говорил искренне, она знала эту его интонацию. Редкую, тихую, без деловых ноток. Так он говорил, когда они оставались вдвоём после долгой разлуки. — Я видел Даниила,— сказал Павел, меняя тему.— Пару дней назад. В Ницце. Лили отложила вилку. — Квята? — Да. Он был в аэропорту, ждал рейс. Мы разговорились. — Как он? — Усталый. Но довольный.— Павел наконец начал есть.— Они с Келли ждут ребёнка. Девочку, кажется. Он сказал, что хочет назвать Пенелопой. — Ужасное имя. — Я тоже так думаю.— Он прожевал, запил водой.— Он спрашивал о тебе. Передавал привет. Лили кивнула, ничего не ответив. Она помнила Квята с детства. Не как гонщика— как мальчика, который однажды появился в их доме вместе со своим отцом. Это было ещё в России, в Питере, задолго до того, как кто-то из них узнал, что такое Формула-1. Отец Даниила и Павел были знакомы по какому-то строительному проекту, то ли автодром, то ли картодром, Лили уже не помнила деталей. Помнила только, как они с Даниилом сидели на кухне и ели мамины пирожки с вишней, а взрослые обсуждали что-то своё в гостиной. Ей тогда было давят или десять, и она ещё не знала, что этот худой мальчик с серьёзным взглядом через несколько лет станет пилотом и будет гоняться на одной трассе с её будущим мужчиной. — Он всё ещё называет тебя «Лиля». — Так меня называли только в детстве, только он и Аня. — Он помнит.— Павел посмотрел на дочь.— У него хорошая память на людей. Это редкое качество. — Особенно для гонщика. — Особенно для человека. Они замолчали. Официант принёс добавку хлеба, они не просили, просто он заметил, что корзинка опустела. Павел поблагодарил его по-итальянски, и Лили снова подумала о том, как органично отец смотрелся в любой стране, в любом городе, в любом ресторане. У него был дар— везде чувствовать себя дома. — Аня звонила,— сказал Павел. — Когда? — Вчера вечером. Сказала, что хочет приехать в Монако на пару недель. У неё проект в Марселе, какой-то частный дом, дизайн интерьеров. Она решила, что проще жить здесь и мотаться туда на машине, чем снимать квартиру во Франции. — Аня в Марселе?— Лили оживилась.— Я думала, она в Вене. — Она была в Вене. Теперь она в Марселе. Ты же знаешь свою двоюродную сестру, она не сидит на месте. — Знаю.— Лили улыбнулась. Аня была старше неё на два года и жила так, будто у неё в запасе было десять жизней: дизайнер интерьеров, немного художник, немного путешественник, немного авантюрист. Она могла сорваться в другую страну за один день и прислать открытку оттуда через месяц. Они не виделись много лет. — Когда она приезжает?— спросила Лили. — На следующей неделе. Если ничего не сорвётся.— Павел сделал глоток воды.— Я хочу, чтобы ты знала: я рад, что она будет здесь. Тебе нужно больше семьи рядом. — У меня есть ты. — Я— это один человек. Один человек— это мало. Особенно сейчас. — Сейчас— это когда? — Когда пресса пишет о тебе гадости, а отец твоего парня лезет в ваши отношения.— Павел сказал это спокойно, без драматизма, но Лили услышала сталь в его голосе.— Я не говорю, что ты не справляешься. Ты справляешься. Просто я хочу, чтобы у тебя была поддержка. Не только я. Аня. Друзья. Люди, которым ты не безразлична. — У меня есть Макс. — Макс— это хорошо. Макс— это любовь. Но любовь не должна быть единственной опорой. Если что-то случится ты знаешь, что я имею в виду, ты не должна остаться одна. Лили смотрела на него и думала о том, как сильно он изменился за последние годы. Раньше он был жёстче, требовательнее, больше работал и меньше говорил. После смерти мамы и Миши он стал другим— мягче, внимательнее, осторожнее. Как будто потеря научила его ценить то, что осталось. — Ты поэтому настоял на обеде?— спросила она.— Чтобы сказать мне это? — Я настоял на обеде, потому что люблю тебя и хотел тебя увидеть. А это...— он повёл рукой,— это просто разговор. Слова, которые нужно было сказать. — Ты их сказал. Спасибо. — Не за что.— Павел подозвал официанта и попросил счёт.— А теперь ешь пасту, пока она не остыла. И расскажи мне про свои экзамены. Я хочу знать, что ты сдашь их лучше всех. — Ты говоришь как тренер. — Я говорю как отец. Лили улыбнулась и намотала спагетти на вилку. За окном гудел город, официант принёс счёт, и где-то в глубине ресторана заиграла музыка, что-то итальянское, с мандолиной, тихое и ненавязчивое. Павел расплатился, оставил чаевые, щедрые, как всегда и они вышли на улицу. Солнце уже клонилось к закату, воздух стал мягче, море внизу блестело. Лили обняла отца на прощание, и он задержал её в объятиях чуть дольше обычного. — Передай Ане, что я её жду,— сказала она. — Ты ведь сама можешь ей написать. И, Лили... если что-то случится, ты знаешь, где меня найти. — Знаю. Она села в машину и поехала домой. ... Дома было тихо. Лили скинула туфли у порога, бросила ключи на полку в прихожей и прошла в спальню. Не включая верхний свет, ей хватало торшера у кровати и того мягкого, оранжевого заката, что лился в окна. Расстегнула блузку, стянула джинсы, потянулась за шёлковым халатом, коротким, до середины бедра, глубокого изумрудного цвета, который она купила себе сама ещё до того, как встретила Макса, и о котором он потом сказал, что «слишком красивый, чтобы носить его просто так». Она тогда ответила: «Я и есть красивая, чтобы носить его просто так». Он не нашёлся, что возразить. Забралась на диван с ноутбуком, нашла запись пресс-конференции, посмотрела. Он держался. Она смотрела, как он парирует вопросы— сухо, жёстко, с той самой интонацией, которую она узнавала из тысячи и чувствовала, как уголки губ сами ползут вверх. Не от гордости, от чего-то более тёплого. От того, что он использовал её слова. «Корреляция не равна причине», фразу, которую она когда-то прочитала ему из учебника, валяясь на диване. Он тогда закатил глаза, но запомнил. И теперь эта фраза звучала на пресс-конференции перед полным залом. Она досмотрела до конца, до его финального «Если вопросов по гонке больше нет, я закончил» и закрыла ноутбук. Потянулась за телефоном, открыла чат с Аней. «Посмотрела конференцию. Твой будущий жених держался как бог». Ответ пришёл через минуту: «Я видела. Он сказал „слишком счастлив“. Это про тебя?» «Думаю, да». «Тогда ты должна мне ужин. Я говорила, что он в тебя по уши влюблён». «Ты говорила, что он козёл». «Одно другому не мешает. Ты знаешь, что я приеду?» «На следующей неделе, папа сказал». «Папа сказал— папа сделал. Ждите. И готовьте вино. Я собираюсь напиться и рассказать тебе всё, что думаю о твоём гонщике». Лили улыбнулась, отправила в ответ смеющийся смайлик и отложила телефон. За окном окончательно стемнело. Она посидела ещё немного, глядя на огни порта, потом выключила торшер и перебралась в спальню. Макс обещал приехать вечером. Она легла, не запирая дверь, у него были свои ключи, он уже давно не звонил в дверь, просто открывал и входил, и каждый раз, когда она слышала этот звук с порога клацанье замка, шорох кроссовок, внутри что-то расслаблялось. Он пришёл. Он дома. Она вышла в коридор и замерла. Он стоял у двери, привалившись плечом к косяку, будто ноги держали его с трудом. В одной руке всё ещё были зажаты ключи, она машинально отметила, что костяшки пальцев сбиты в кровь, кожа содрана, и кровь запеклась бурыми дорожками. Вторая рука безвольно висела вдоль тела. Но не это заставило её замереть. Его лицо. Рассечённая бровь, глубокая царапина, из которой сочилась сукровица, уже начавшая запекаться тёмной корочкой. Нижняя губа разбита и опухла та самая губа, которую она целовала сегодня утром, когда он уходил на тренировку, а она, ещё сонная, пробормотала: «Не гоняй слишком быстро». На скуле расплывался синяк, тяжёлый, тёмный, с багровыми прожилками по краям, который к утру станет фиолетовым. Футболка была порвана на плече, не по шву, а по ткани, будто кто-то схватил его и рванул. На груди, над воротником, виднелись тёмные пятна— не то кровь, не то грязь, в прихожей было не разобрать. Он стоял в лужице света от лампы, которую сам же и включил, и молча смотрел на неё. В его глазах было что-то, чего она не видела раньше— не боль, не страх, а глухая, застарелая усталость, смешанная со стыдом. Так смотрят люди, которые не хотят, чтобы их видели сломленными, но уже не могут держать спину. — Привет,— сказал он хрипло. Она ничего не ответила. Подошла ближе— не быстро, не дёргаясь, спокойно, как подходят к раненому зверю и взяла его за запястье. Он не отдёрнул руку. Она повела его в гостиную. — Сядь,— сказала она. Он опустился на диван, тяжело, будто ноги подкосились. Она на секунду задержалась, глядя на него сверху вниз, потом вышла в ванную. В зеркале мелькнуло её собственное лицо— спокойное, слишком спокойное для того, что она чувствовала внутри. Открыла шкафчик, взяла аптечку, белый пластиковый ящик, который когда-то заставила его купить «на всякий случай». Вернулась в гостиную, поставила ящик на журнальный столик, села рядом, поджав под себя ногу. — Отец?— спросила она, открывая аптечку. Голос был ровным, почти будничным. — Да. — Пиздец. Он криво усмехнулся, но губа сразу отозвалась болью, и усмешка превратилась в гримасу. Она достала перекись, вату, пластырь. Разорвала упаковку стерильных салфеток, одну положила на стол, другую смочила перекисью. Повернулась к нему, взяла за подбородок осторожно, кончиками пальцев, и повернула его лицо к свету. — Смотри на меня. Он поднял глаза. В них всё ещё стоял этот дурацкий стыд, и она вдруг поняла: ему стыдно не за то, что отец его избил, а за то, что она это видит. Стыдно, что он не смог дать сдачи. Стыдно, что он пришёл к ней таким разбитым, слабым, нуждающимся. Как будто её любовь зависела от того, сколько ударов он может выдержать. — Будет щипать,— предупредила она. — Переживу. Она приложила салфетку к рассечённой брови. Он зашипел сквозь зубы, но не отдёрнулся. Она работала молча, аккуратно, методично, так, как учили на курсах первой помощи. Промыла рану, убрала запёкшуюся кровь, наклеила пластырь телесный, не белый, чтобы меньше бросался в глаза. Когда она закончила, то наклонилась и, прежде чем перейти к губе, поцеловала его в лоб легко, почти невесомо, одними губами. Потом в висок, где под кожей ещё пульсировала жилка. Потом в переносицу, между бровей, где уже начинала залегать морщина от боли. Он замер под её губами, перестал дышать. — Что ты делаешь?— спросил он. — Обрабатываю. — Губами? — В слюне содержится лизоцим. Фермент с антибактериальным действием.— Она отстранилась и посмотрела на него с серьёзным лицом.— Так что это наука. — Ты это выдумала, чтобы меня поцеловать. — Возможно. Но ты всё равно не проверишь. Он хмыкнул, почти улыбнулся, но разбитая губа не дала. Она снова потянулась к его губам, чтобы обработать трещину, но он перехватил её запястье. Мягко, без усилия. Просто остановил. — Не надо,— сказал он. — Почему? — Потому что это низко.— Он не смотрел на неё, уставился куда-то в угол дивана, где лежала скомканная подушка.— То, что ты видишь меня таким. Разбитым. Слабым. Как побитая собака, которая приползла к твоему порогу. Лили замерла. Его пальцы всё ещё держали её запястье, но хватка уже ослабла, он не удерживал её, а словно цеплялся. Так держатся за поручень в метро, когда поезд резко тормозит: не потому что хотят удержать кого-то, а потому что сами боятся упасть. Она высвободила руку не резко, а спокойно, давая ему понять, что не злится. Отложила ватку на край стола. Повернулась к нему всем телом, поджав под себя вторую ногу. — Ты меня сейчас слышишь?— спросила она. — Слышу. — Тогда слушай меня внимательно, милый.— Она подняла руку, сжатую в кулак, не сильно, просто обозначая жест.— Тебе добавить? Он моргнул. — Что? — Я спрашиваю: тебе добавить? Потому что если ты ещё раз назовёшь себя слабым, я тебя ударю. Не сильно, но чувствительно. Он смотрел на неё, не мигая. В его глазах что-то дрогнуло— может быть, удивление, может быть, что-то ещё. — Ты? Меня? — Да. Я. Тебя.— Она чуть подалась вперёд, и её колено коснулось его бедра.— Ты только что встал перед своим отцом и сказал ему «нет». Ты знаешь, сколько людей никогда не могут этого сделать? Ты знаешь, сколько взрослых мужиков живут с этим годами, с грузом отца, который давит, давит, давит и никогда не решаются открыть рот? А ты сказал. В двадцать один год. Один. Против человека, который старше тебя вдвое. И ты сидишь тут и говоришь мне, что ты слабый? Он молчал. Смотрел на неё и молчал. — Ты не слабый,— сказала она тише.— Ты раненый. Это разные вещи. Слабый— это тот, кто сдаётся. А ты пришёл сюда. Ко мне. С разбитым лицом и с этими дурацкими ключами, которые ты до сих пор сжимаешь в кулаке. Ты пришёл домой. Это не слабость, Макс. Это…— она запнулась, подбирая слово,— …это мужество. Только другого рода. Он смотрел на неё долго. Очень долго. В комнате было тихо, только холодильник гудел на кухне да где-то внизу, на улице, проехала машина. Потом его разбитые губы дрогнули не в улыбке, а в намёке на неё. — Ты правда могла бы меня ударить?— спросил он. — Могла бы. И ударила бы.— Она разжала кулак и положила ладонь ему на грудь, туда, где сердце.— Но потом поцеловала бы. Так что ты всё равно в выигрыше. — Спорный выигрыш. — Хочешь проверить? — Нет.— Он накрыл её ладонь своей. Его пальцы были холодными и всё ещё чуть дрожали.— Я тебе верю. — Вот и правильно. Она забрала у него ключи, он так и держал их в кулаке всё это время, положила на столик. Потом взяла новую ватку, смочила перекисью и закончила обрабатывать губу. Он сидел смирно, позволяя ей делать свою работу. Не шипел больше. Только иногда морщился, когда перекись попадала в трещинку. — Я не захотел возвращаться к себе,— сказал он, когда она закончила. — А тебя никто и не гонит. — У меня там пусто. — У тебя здесь ключи. И зубная щётка. И половина шкафа.— Она кивнула на его футболку, которая лежала на стуле.— Ты уже живёшь здесь, Макс. Просто ещё не привык. — Я привык. Просто… иногда мне кажется, что это сон. Что я проснусь и ничего этого нет. — Это не сон.— Она взяла его за руку, переплела их пальцы.— Я настоящая. И ты настоящий. И это,— она кивнула на его лицо,— тоже, к сожалению, настоящее. Он выдохнул длинно, с присвистом и притянул её к себе. Она обняла его, стараясь не задеть ушибы, но он сам прижал её крепче. Уткнулся носом в её волосы и замер. Лили чувствовала, как бьётся его сердце, часто, неровно, всё ещё на адреналине. — Пойдём спать,— сказала она через какое-то время. — Я не хочу спать. — Тогда просто лежать. Рядом. — Рядом,— повторил он.— Это я могу. Она помогла ему встать, он не нуждался в помощи, но и не отказывался. Довела до спальни, уложила на кровать. Он лёг на спину, глядя в потолок, и она легла рядом. Лили забралась на кровать со своей стороны и легла, стараясь не потревожить его плечо. Между ними осталось сантиметров тридцать, не пропасть, но достаточно, чтобы он заметил. — Ты чего?— спросил он, поворачивая голову. — Ничего. — Ты легла так, будто я заразный. — У тебя плечо болит. И ребро. И губа. И бровь. И скула. И костяшки. Продолжать список? — Это всё мелочи. — Это не мелочи. Это последствия встречи с твоим отцом. — Последствия встречи с моим отцом— это не синяки,— сказал он тихо.— Последствия встречи с моим отцом— это то, что я до сих пор не могу уснуть без того, чтобы не проверить, заперта ли дверь. Лили помолчала. Она знала эту его привычку, он всегда проверял замок, даже когда она уже проверила. Всегда садился лицом к выходу в ресторанах. Всегда просыпался от резких звуков. — Иди сюда,— сказал он. — Макс... — Лили, я серьёзно. Иди сюда.— Он протянул руку и, прежде чем она успела возразить, обхватил её за талию и одним движением перетащил на себя. Она охнула, упёрлась ладонями в его грудь, но он уже прижал её к себе, и сопротивляться было поздно. Да и не хотелось. — Ты с ума сошёл?— Она попыталась приподняться.— У тебя рёбра! — У меня рёбра в порядке. Он бил по лицу, а не по корпусу. — Откуда ты знаешь? Ты не врач. — Я гонщик. Я знаю, где у меня что болит. Мышцы, связки, суставы, нас учат этому с детства. Потому что если ты не знаешь, что у тебя повреждено, ты не можешь пилотировать. — Это другое. — Это то же самое.— Он положил ладонь ей на спину и начал медленно перебирать её волосы.— Лежи спокойно. — Я не могу спокойно, когда ты меня таскаешь, как мешок с картошкой. — Ты не мешок с картошкой. Ты весишь... сколько ты весишь? — Не важно. — Ну вот. Даже не почувствовал. Она фыркнула и опустила голову ему на плечо— на здоровое, он предусмотрительно подставил именно его. Его пальцы продолжали перебирать её волосы медленно, ритмично, распутывая пряди одну за другой. Она чувствовала, как напряжение уходит из плеч, из шеи, из спины. Как будто его руки умели не только держать руль на скорости триста, но и лечить. — Вот так,— сказал он.— А не на другом конце матраса. — Я не на другом конце. Я была рядом. — Ты была на расстоянии вытянутой руки. Это не рядом. Это почти соседний дом. — Ты преувеличиваешь. — Я знаю разницу между сантиметрами и метрами. Сантиметры— это когда ты входишь в поворот. Метры— это когда ты из него вылетаешь. Ты была в метре от меня. — Сантиметров тридцать, не больше. — Тридцать сантиметров— это уже поражение. — В чём? — В близости,— сказал он, и его голос стал чуть ниже.— Я не хочу, чтобы между нами было поражение. Она подняла голову и посмотрела на него. Он смотрел в потолок, но пальцы продолжали гладить её волосы размеренно, успокаивающе. — Ты говоришь красивые вещи. Это нетипично. — Это всё ты. Раньше я говорил только «нормально» и «я в порядке». — Ты и сейчас так говоришь. — Но теперь я иногда добавляю «я тебя люблю». Это прогресс. — Это огромный прогресс. — Я стараюсь.— Он повернул голову и поцеловал её в лоб.— А теперь лежи и не спорь. Она вздохнула и устроилась удобнее, голова на его плече, рука на его груди, нога между его ног. Он продолжал перебирать её волосы, иногда чуть потягивая пряди, распутывая узелки, которые образовались за день. — Леклер сегодня весь брифинг на мой засос пялился,— сказал он. — Серьёзно? — Сидит рядом со мной, косится и молчит. Минуты три молчал. Я уже думал, он там уснул с открытыми глазами. А потом наклоняется и шёпотом: «Это у тебя что, аллергия?» Лили прыснула. — Аллергия? — Я говорю: «На что?» Он говорит: «Не знаю, на укусы, может». Я говорю: «Это не аллергия». Он говорит: «Я понял». И опять молчит. Ещё минуту. Потом опять наклоняется: «Она что, дантист? Потому что след отличный. Ровный. Профессиональный». Лили уже смеялась в голос. — Он правда так сказал? — Я тебе говорю. Я ему: «Ты на трассу смотри, а не на мою шею». А он: «Я смотрю. Но она у тебя теперь светится. Ты как светофор. Только вместо красного— засос». Лили уткнулась лбом в его плечо и засмеялась. Он почувствовал, как её плечи трясутся, и это было, наверное, лучшее ощущение за весь день. — Он вообще нормально к тебе относится?— спросила она, отсмеявшись. — Леклер? Нормально. Он не лезет в душу и не строит из себя брата навек. Просто иногда мы сидим в моторхоуме, он пьёт свой дурацкий чай, я— воду, и мы смотрим телеметрию. Не потому что должны, а потому что оба не можем уснуть после гонок. И это... не знаю. Легче. Когда кто-то рядом. — Он твой друг? — Я бы не называл это так. Друг— это громко. Скорее, он тот, кто не задаёт лишних вопросов, когда ты не хочешь говорить. И тот, кто может подъебать, но не переходит границу. Этого достаточно. — Иногда этого больше чем достаточно. — Да. Иногда. Она замолчала, переваривая. Потом сказала: — Знаешь, ко мне скоро приедет Аня,— сказала Лили. — М-м? — Двоюродная сестра. Я тебе не рассказывала? Макс не ответил, он всё ещё перебирал её волосы, медленно, почти машинально, и она чувствовала, как его пальцы скользят по затылку. За окном шумело море, в комнате было темно, только ночник горел на тумбочке. — Она дизайнер интерьеров,— продолжала Лили.— Живёт то в Вене, то в Марселе. Сейчас у неё проект в Марселе, она решила пожить здесь пару недель и мотаться туда на машине. — У нас?— уточнил он. — Да. Ты не против? — Нет. — Она приедет на следующей неделе. Мы не виделись больше года. В детстве мы были очень близки, она старше на три года и вечно таскала меня за собой. То в заброшенный сад за бабушкиным домом, то на крышу гаража— говорила, что оттуда звёзды лучше видно. Один раз я упала с велосипеда, разбила коленку, а она дула на неё и повторяла: «До свадьбы заживёт, до свадьбы заживёт». Ей самой было десять. — Ты любишь её. — Конечно. Она моя семья. Макс кивнул, Лили почувствовала это движение, потому что лежала головой у него на плече. Его пальцы продолжали расчёсывать её волосы, но теперь медленнее, с паузами. — У неё острый язык,— добавила Лили.— Она может сказать что-то резкое и даже не заметить. Но если ты ей ответишь тем же, она не обидится. Она вообще редко обижается. Говорит, что обида— это пустая трата времени. Он ничего не сказал. Его рука замерла в её волосах. — Она спрашивала о тебе, когда я ей писала. Я сказала, что ты ворчишь по утрам и не даёшь мне спать своими тренировками в шесть утра. Тишина. — Макс? Он не ответил. Его дыхание стало ровным и глубоким, рука всё ещё лежала на её затылке, но пальцы больше не двигались. Она приподняла голову и посмотрела на него. Глаза закрыты, рот чуть приоткрыт, пластырь на брови чуть отклеился с краю. Он спал. — Ну естественно.... Лили опустила голову обратно на его плечо и закрыла глаза. За окном шумело море, в порту мигал маяк, и в комнате было тихо и тепло.