Глава 14. Ты сильнее

Лили стояла перед открытым шкафом уже восьмую минуту. На кровати высилась гора вещей, которые она успела примерить и безжалостно отбраковать: два платья, оставшиеся лежать поверх покрывала в позах брошенных манекенов, брюки, которые она отложила за неимением подходящего верха, шёлковая блузка, выуженная из недр гардероба и отвергнутая по причине «слишком нарядно для экзамена», и один жакет, который вообще непонятно как оказался в этой куче— на улице стоял летний день, и даже по утрам воздух прогревался до двадцати трёх градусов. Ещё одно платье— тёмно-зелёное, с запахом висело на дверце шкафа и покачивалось от сквозняка, словно маятник, отсчитывающий секунды до выхода. Лили перевела взгляд на него, потом обратно на полку со свитерами, хотя свитера ей были сейчас нужны меньше всего. Это была классическая стадия предэкзаменационного паралича: когда до выхода оставалось сорок минут, а ты стояла перед шкафом и не могла выбрать, потому что выбор одежды вдруг становился равен выбору судьбы. — Ты собираешься на экзамен или на вручение Нобелевской премии?— поинтересовался Макс из постели. Он лежал на боку, подперев голову рукой, и следил за ней с тем выражением лица, которое появлялось у него, когда он наблюдал за чем-то одновременно утомительным и забавным. Простыня съехала до пояса, волосы после сна напоминали воронье гнездо, в которое кто-то добавил веток, на лице всё ещё красовались вчерашние отметины: пластырь над бровью, трещинка на нижней губе, синяк на скуле, который из багрового превратился в сизо-фиолетовый и теперь напоминал карту неизвестного архипелага. — На экзамен по клинической психологии,— ответила Лили, не оборачиваясь.— Профессор Бертье. Он принимает экзамены уже сорок лет и, говорят, заваливал студентов за неопрятный вид. — Ты всегда выглядишь опрятно. — Ты мне льстишь. — Я тебе факты сообщаю. Она сняла с вешалки очередной вариант— тёмно-синее платье с длинным рукавом и вырезом лодочкой,приложила к себе и повернулась к зеркалу. Макс склонил голову набок, оценивая. — Синий,— констатировал он. — Я вижу. Подходит? — Ты в нём как преподавательница, которая будет принимать экзамен у профессора Бертье. — Это хорошо или плохо? — Это значит, что он не посмеет тебя завалить. Она фыркнула и бросила в него соседнее платье, то самое зелёное, с дверцы. Он перехватил его в воздухе, не глядя, и аккуратно сложил рядом с подушкой. Реакция, отточенная годами за рулём, работала даже в полуспящем состоянии. — У тебя хорошая реакция,— заметила Лили. — Только дошло? — Ц-ц-ц.... Она натянула синее платье через голову, поправила вырез, одёрнула рукава. Покрутилась у зеркала, ткань легла ровно, без единой складки, длина была чуть ниже колена, ровно настолько, чтобы выглядеть серьёзно, но не по-старушечьи. Она поймала в отражении взгляд Макса. — Что?— спросила она. — Ничего. Просто смотрю. — Уже пять минут смотришь. — Я запоминаю. Чтобы было что вспомнить, пока ты будешь рассказывать Бертье про нейромедиаторы. — Ты даже не знаешь, что это такое. — Но ты знаешь. И поэтому всё у тебя будет хорошо. Она повернулась, подошла к кровати и наклонилась. Легко, одними губами, коснулась его лба, повыше пластыря, там, где кожа была чистая. Он прикрыл глаза, но ничего не сказал. Она выпрямилась и направилась к двери. — Завтрак через десять минут. Тосты. — Я надеялся на оладьи. — В следующий раз. ... Завтрак вышел на удивление мирным. Лили поджарила хлеб— тосты получились ровного золотистого цвета. Она нарезала фрукты: киви, клубнику, виноград, который Макс ел прямо из грозди, пока она раскладывала остальное по тарелкам. Кофе сварила в турке— насыщенный, с пенкой. Макс выпил свою чашку за три глотка и потянулся за добавкой. — Ты нервничаешь,— заметила Лили, наблюдая за его пальцами, которые барабанили по краю стола. — Нет. — Ты барабанишь. — Это кофеин. — Кофеин не заставляет людей выстукивать дробь по столу. Кофеин заставляет людей говорить быстрее. Ты молчишь и стучишь. Макс перестал стучать и положил руку на стол. — У меня встреча с Хорнером. — Я помню. В полдвенадцатого. Ты думаешь, он будет говорить про отца? — Я знаю, что он будет говорить про отца. Лили отставила чашку. Она не стала расспрашивать дальше, по его лицу было видно, что он уже прокрутил этот разговор в голове несколько раз и не ждал от него ничего хорошего. Вместо этого она подошла к нему сзади и положила руки на плечи. Он не дёрнулся, не обернулся— просто замер, а потом медленно выдохнул. — Я вернусь,— сказал он. — Я знаю. И я сдам экзамен. — Уверен. — Я нет. Но твоя уверенность засчитывается. Он встал, надел рубашку и подошёл к зеркалу в прихожей. Засос по-прежнему выглядывал из-под воротника, как напоминание о том, что всё реально. Лили подошла к нему с косметичкой и села на стул напротив. — Закрой глаза,— скомандовала она. — Я не хочу, чтобы от меня пахло тональником. — Он без запаха. И от тебя пахнет кофе. Закрывай. Он подчинился. Она работала молча— тональный крем, спонж, несколько точных движений. Синяк на скуле, пластырь на брови, засос— она замаскировала всё за три минуты и отступила, оценивая результат. — Готово. Ты выглядишь как человек, который провёл спокойный вечер и лёг спать до полуночи. — Спасибо. — Не за что. Он надел пиджак и взял ключи от машины. — Удачи с Бертье. — Удачи с Хорнером. Он поцеловал её в висок и вышел. Она осталась в прихожей, глядя на закрытую дверь. Потом взяла сумку, проверила, лежит ли зачётка, и вышла следом. ... Университетский кампус встретил её гулом голосов и запахом свежескошенной травы, кто-то из администрации решил, что перед сессией газоны должны выглядеть безупречно. Лили прошла через главный двор мимо фонтана, который не работал уже второй год, и направилась к корпусу психологии. В коридоре перед аудиторией уже собралась группа. Человек пятнадцать, кто-то перелистывал конспекты, кто-то пил кофе из картонного стаканчика, кто-то просто стоял, привалившись к стене, и смотрел в одну точку. Лили знала почти всех в лицо, с некоторыми даже пересекалась на семинарах. — Разумовская!— окликнула её Марион, высокая блондинка с вечно растрёпанным пучком и способностью запоминать чужие оценки лучше, чем свои.— Ты готова? — Более-менее. — Я ничего не помню. Вообще! У меня в голове пустота! — Это нормально. У тебя каждый экзамен так. — В прошлый раз я хотя бы помнила, как зовут профессора. Сегодня я забыла даже это... Лили усмехнулась и присела на скамейку у окна. Марион плюхнулась рядом и тут же вытащила телефон. — Я вчера видела твоего парня в новостях,— сказала она, понизив голос.— Ну, того, гонщика. Он такой красивый! — Я в курсе. — У него на шее что-то было. Я не разглядела.. Это с тренировки? — С тренировки,— ответила Лили, не вдаваясь в подробности. Марион хмыкнула и перевела разговор на другую тему— кажется, она и не ждала подробностей. Ей просто нравилось говорить. Через десять минут дверь аудитории открылась, и на пороге возник профессор Бертье— сухой, подтянутый, с седыми висками и взглядом, который, казалось, видел каждого студента насквозь. На нём был твидовый пиджак, несмотря на жару, и очки в тонкой оправе, которые он то и дело поправлял на переносице. — Мадемуазель Разумовская,— произнёс он, заглянув в список.— Вы первая. Лили переглянулась с Марион, подхватила сумку и вошла в аудиторию. Экзамен длился час двадцать. Профессор Бертье задавал вопросы ровным, бесцветным голосом, не перебивал, не давал подсказок, не менялся в лице. Лили рассказывала про классификации психических расстройств, про критерии диагностики ПТСР, про разницу между органическими и функциональными нарушениями. Где-то на середине ответа она поняла, что говорит на автомате, слова всплывали откуда-то из глубин памяти, куда она их загрузила за последние несколько недель. Бертье слушал, иногда делал пометки в блокноте. Ни одного кивка. Ни одного «хорошо». Когда она закончила, он снял очки и потёр переносицу. — У вас есть пробелы в диагностических критериях тревожных расстройств, мадемуазель. Но в целом очень достойно. — Спасибо, месье. — Оценку узнаете ближе к вечеру. Можете быть свободны. Она вышла из аудитории с чувством, будто из неё выкачали воздух, а потом медленно закачали обратно. Марион всё ещё сидела на скамейке и грызла ноготь. — Ну как? — спросила она. — Нормально. Кажется. — Он тебя гонял? — По критериям тревожных расстройств. Я, наверное, напутала с генерализованным и паническим. — Ну, а что сказал? — Сказал достойно. — Значит, сдала.— Марион выдохнула.— Я за тобой пойду. Если что, буду говорить про Фрейда. Он любит Фрейда. Лили усмехнулась и пошла к выходу. На парковке она села в машину и несколько минут просто сидела, глядя на приборную панель. Адреналин, который держал её весь последний час, схлынул, оставив после себя приятную пустоту. Она достала телефон и написала Максу: «Сдала. Еду домой». Ответ пришёл через две минуты: «Я знал». Она улыбнулась. ... Макс вернулся около шести. Лили сидела на диване с книгой, той самой, по нейропсихологии, которую она читала перед экзаменом, но уже без паники, просто чтобы занять руки. Услышала, как ключ поворачивается в замке, и отложила книгу. Он вошёл, снял кроссовки, бросил пиджак на стул в прихожей. Выглядел уставшим, но без той тяжести, которая была вчера. Подошёл и опустился рядом с ней на диван. — Как Хорнер?— спросила Лили. — Показал письмо от отца. Тот требует изменить мой контракт, добавить пункт о личном поведении. Хочет, чтобы команда могла контролировать, с кем я встречаюсь и что делаю в свободное время. — Это вообще законно? — Хорнер говорит, спорно. Но Йос— советник, у него есть доступ к совету директоров. Если он надавит, у меня будут проблемы. — И что ты будешь делать? — Пока ничего. Хорнер обещал затянуть рассмотрение. Сказал, чтобы я не давал лишних поводов. — Поводов? — Поводов— это скандалов. Пресс-конференций с громкими фразами. Публичных ссор с отцом.— Макс потёр переносицу.— Я устал от всего этого. Лили взяла его за руку и переплела их пальцы. Он не отнял, но и не сжал в ответ, просто позволил ей держать. — Господи, он тебя избил,— произнесла она тихо.— А сегодня хочет лезть в твой контракт. Это не про тебя. Это про него. Про его желание контролировать. — Я знаю. Но от этого не легче. — Не легче,— согласилась она.— Но ты не один. Макс посмотрел на неё долгим взглядом, каким смотрят, когда не находят слов. Потом встал, взял телефон и вышел на балкон. Она не пошла за ним. Знала, что он хочет позвонить матери. ... На балконе было тепло. Солнце уже клонилось к горизонту, вода в порту стала оранжевой, потом розовой, потом начала гаснуть. Макс стоял, облокотившись на перила, и слушал гудки в трубке. Он редко звонил матери. Не потому что не хотел, просто каждый раз, набирая её номер, он чувствовал смутную вину, которую не мог объяснить. Вину за то, что не звонил чаще. За то, что выбрал остаться с отцом, когда она ушла. За то, что научился жить без неё и это оказалось возможно. Он знал, что она не держит на него зла, но легче от этого не становилось. — Макс?— голос Софи выдернул его из мыслей. Он звучал удивлённо, но тепло.— Ты звонишь. Что-то случилось? — Ничего. Просто хотел услышать твой голос. На том конце повисла пауза. Он слышал, как мать выключает воду на кухне, наверное, мыла посуду или собиралась готовить ужин. Звякнула кастрюля, стукнула дверца шкафчика. Потом её голос, уже мягче: — Ты в порядке? — Да. Уже. — Я читала про пресс-конференцию. И про то, что отец написал заявление в совет директоров. Мне Марко рассказал. — Марко?— Макс выпрямился.— Хельмут? — Мы иногда созваниваемся.— В голосе Софи мелькнула ирония.— Он считает, что Йос перегибает. — Марко так сказал? — Марко сказал: «Твой бывший муж— идиот, но мы с ним работаем, так что я не могу сказать это ему в лицо». Я ответила, что знаю это уже тридцать лет. Макс невольно хмыкнул. Он представил себе этот разговор: мать на кухне, трубка зажата между плечом и ухом, одной рукой она мешает суп, а другой жестикулирует, объясняя Марко, что её бывший муж был идиотом задолго до того, как это стало очевидно для всех остальных. Она всегда умела говорить о Йосе с этой интонацией— не злой, не обиженной, а просто уставшей. Как говорят о погоде, которая никогда не меняется. — Я не знал, что вы общаетесь,— сказал Макс. — Мы не афишируем. Йосу это не понравилось бы. — Йосу многое не нравится. — Это правда.— Софи вздохнула.— Я хотела позвонить тебе после той конференции, но подумала, что у тебя и так полно звонков. Как Лили? — Хорошо. Она сегодня экзамен сдавала. — И как? — Говорит, хорошо. Но она всегда так говорит. — Я помню, как она пекла торт.— В голосе Софи появилась тёплая нотка.— Она тогда сказала, что у неё всё горит, но торт получился. Передай ей от меня спасибо. За тот день. — Передам. — И скажи, что я её жду в гости. Обоих. — Обоих— это меня и её? — Тебя в первую очередь. Ты мой сын. Но её — тоже. Она теперь часть семьи. Макс замолчал. Он стоял и смотрел на море— тёмное, бесконечное, с огнями порта на горизонте. В горле стоял ком, который он не мог проглотить. «Она теперь часть семьи». Он знал это. Знал, что Лили стала для него семьёй в тот самый момент, когда он выбрал её— не отца, не карьеру, не привычную жизнь. Но услышать это от матери было другим. Это значило, что она приняла его выбор. Что она не осуждает, не тревожится, не ждёт, что всё развалится. Что она верит. — Мам,— сказал он, и голос дрогнул.— Ты правда так думаешь? Про Лили? — Я правда так думаю. Я видела её всего один раз, но я видела, как она на тебя смотрит. И как ты смотришь на неё. Этого достаточно. — Ты не боишься, что отец разрушит это? — Боюсь.— Софи не стала врать.— Но я боюсь не за тебя. Ты справишься. Я боюсь за него. Потому что он не понимает, что делает. Он думает, что защищает тебя, а на самом деле разрушает то, что у вас осталось. — У нас ничего не осталось,— сказал Макс глухо.— После вчерашнего— ничего. — Что было вчера? Макс помолчал. Он не хотел рассказывать. Не хотел, чтобы мать знала, что её бывший муж снова поднял на него руку. Но она ждала, и он не мог соврать. — Он ударил меня. Снова. На том конце повисла тишина. Он слышал, как мать медленно выдыхает, не удивлённо, не испуганно, а так, будто она ждала этого. Будто знала, что рано или поздно это случится. — Сильно? — Достаточно. Лили обработала. — Она умеет? — Она многое умеет. Софи помолчала. Потом заговорила— медленно, тщательно подбирая слова: — Когда ты был маленьким и он впервые тебя ударил, я сказала себе: «Это в последний раз». Я сказала ему: «Если ты ещё раз поднимешь на него руку, я уйду и заберу детей». Он не послушал. Я ушла. Но я не смогла забрать тебя— ты был слишком привязан к гонкам, к трассе, к нему. И я знала, что ты не простишь мне, если я разлучу тебя с карьерой. Это было самое трудное решение в моей жизни. Я до сих пор не знаю, правильное ли оно. — Правильное,— сказал Макс.— Ты не могла по-другому. — Может быть. Но я всё равно чувствую вину. Потому что он бил тебя снова, когда я уже не могла защитить. — Ты не виновата. — Я знаю. Но чувство вины не проходит. Оно просто живёт рядом. Как сосед, которого ты не можешь выселить. Я справляюсь. Но я хочу, чтобы ты знал: если ты решишь уйти от него, если ты решишь, что больше не хочешь его видеть, я поддержу. Что бы ни случилось. Даже если это повлияет на твою карьеру. — Карьера— это не всё. — Нет.— Софи чуть повысила голос.— Не всё. Я рада, что ты это понял. Мне жаль, что для этого понадобилось, чтобы он тебя избил. — Мне тоже. — Но теперь ты знаешь. И ты не один. У тебя есть Лили. У тебя есть сестра. У тебя есть я. Мы все на твоей стороне. Макс закрыл глаза. В порту загудел корабль— низко, протяжно, и звук этот разнёсся над водой, отразился от холмов и затих где-то вдалеке. Он стоял и думал о том, как странно устроена жизнь: мать, которая ушла от отца много лет назад, теперь была единственным человеком, который понимал его боль до конца. Потому что она сама прошла через неё. — Я люблю тебя, мам. — Я знаю. Ты стал чаще это говорить. Раньше ты вообще не говорил. — Лили научила. — Тогда передай ей ещё одно спасибо. И приезжайте. Обещай мне. — Обещаю. После сезона. — Я запомню.— Софи помолчала.— Макс, я хочу, чтобы ты знал: ты не такой, как он. Ты никогда не был таким. Ты умеешь любить. Он— нет. И это самое большое различие между вами. Макс не ответил. Он не мог, в горле стоял ком. Он просто стоял и слушал, как мать дышит в трубку. — Спокойной ночи, сын. — Спокойной ночи. Он сбросил звонок и ещё несколько минут стоял на балконе, глядя, как огни порта отражаются в тёмной воде. Потом вернулся в комнату. Лили всё ещё сидела на диване с книгой. Она подняла голову, когда он вошёл, и ничего не спросила. Просто подвинулась, освобождая место. Он сел рядом, положил голову ей на колени и закрыл глаза. Она запустила пальцы в его волосы. — Как мама?— спросила она. — Хорошо. Передавала тебе спасибо. За торт. — Это было полгода назад. — Она помнит. Лили улыбнулась и продолжила перебирать его волосы медленно, размеренно. За окном шумело море. В комнате было тихо. Он дышал ровно и глубоко, и она чувствовала, как напряжение уходит из его плеч, из спины, из челюсти. Уходит и растворяется в тишине.