Глава 15. Иллюзия

Макс улетел во вторник утром, во вторую неделю июня. Лили стояла в прихожей босиком, в коротком шёлковом халате, и наблюдала, как Макс в пятый раз проверяет карманы. Он всегда так делал перед отъездом— паспорт, телефон, бумажник, ключи. Паспорт, телефон, бумажник. По кругу. Как будто если он проверит ещё раз, реальность изменится и ему не придётся уезжать. — В Австрии есть что-то, чего нет в Монако? — Она прислонилась плечом к дверному косяку и скрестила руки на груди. — Шницель. Настоящий. — Вези шницель. — Он не долетит. — Тогда зачем ты меня дразнишь? — Затем что ты красивая, когда злишься. — Я не злюсь. — Тогда когда вредничаешь. Она закатила глаза и пихнула его ногой в бедро. Он перехватил её щиколотку, удержал на секунду, провёл большим пальцем по косточке и отпустил. Это был их обычный утренний ритуал: она вредничала, он отвечал, и так по кругу, как его проверка карманов. Потом он выпрямился, запустил руку в карман джинсов и вытащил связку ключей с брелоком «Red Bull». — Держи. Лили перевела взгляд с ключей на его лицо и обратно. — Ты серьёзно? — Я улетаю на две недели. «Honda» будет стоять без дела. А ты умеешь водить. — Я умею водить, но это твоя машина. Ты её любишь. — Я и тебя люблю. И ничего— доверяю. — Машина была первой. — Машина не обидится, если я дам ей от себя отдохнуть. А ты обидишься, если я буду обращаться с тобой как с фарфоровой куклой. — Я не фарфоровая кукла. — Я знаю.— Он вложил ключи ей в ладонь и сжал её пальцы своими.— Именно поэтому я их тебе и даю. Только, Лили… — Не гонять? — Да. Резина летняя, покрытие после Монако ещё не переложили, и я не хочу получать звонки из страховой. — Ты боишься за страховку? — Я боюсь за тебя. Но страховку тоже жалко. Она засмеялась и легонько толкнула его в плечо. Он поймал её руку, притянул к себе и поцеловал. Не так, как целовал перед гонками быстро, почти формально, а иначе: медленно, с задержкой, будто хотел запомнить. — Всё,— сказал он, отстраняясь.— Я уехал. Звони, если что. — Это ты звони. У меня тут тишина, никакой Австрии и никакой Британии. Скука. — Ты и скука— несовместимые вещи. — Я польщена. — Это констатация факта,— он подхватил чемодан и открыл дверь. Уже на пороге обернулся.— Ключи от «Mercedes» у Павла? — У папы. — Может, попросишь обратно? Пока меня нет. — Может, попрошу. — Она скучает по тебе. Машина. Я знаю, как это выглядит. — Ты что, разговариваешь с машинами? — Это часть профессии. Он ушёл. Дверь закрылась с тихим щелчком. Лили осталась в прихожей, сжимая в одной руке ключи от «Honda», а другой придерживая халат на груди. Она подошла к окну и выглянула: его такси уже отъезжало от дома. Перевела взгляд на ключи— металл нагрелся от её ладони, брелок качнулся и замер. Две недели. Две недели без него, но с его машиной. С его доверием. С его просьбой не гонять, которую она, конечно, нарушит— хотя бы пару раз, на пустом серпантине, просто чтобы почувствовать, как двигатель отзывается на педаль. Она положила ключи на тумбочку и пошла варить кофе. День предстоял долгий. Остаток вторника прошёл в тишине. Лили убралась в доме, не потому что любила уборку, а потому что нужно было чем-то занять руки. Вечером легла спать рано, но долго ворочалась, привыкая к пустой половине кровати. Подушка с его стороны лежала нетронутой. Она перевернула её, чтобы не было видно вмятины от его головы. В среду она съездила в супермаркет на «Honda»— машина слушалась руля идеально, и Лили поймала себя на том, что улыбается, выезжая на серпантин. Она не гнала. Ну, почти. Пару раз стрелка спидометра подползала к отметке, которую Макс бы не одобрил, но она тут же сбавляла газ. «Я обещала», напомнила она себе. И всё равно было весело. В среду вечером она набрала Аню. — Ты ещё не передумала? — Я никогда не передумываю,— ответила Аня.— Завтра буду. Готовь вино. — Уже купила. — Тогда готовь три бутылки. Я хочу напиться и обсудить с тобой всё, что накопилось за год! — Годится. — И предупреди дядю Пашу, что я приеду завтра. И мы спустимся в тир. Обязательно в тир. — Ты в прошлый раз не попала ни разу. — В прошлый раз у меня не было стимула. Теперь есть. Я хочу реабилитироваться. — Перед кем? — Перед собой. И перед дядей Пашей. — Ладно. Я напишу ему. Они попрощались до завтра. Лили отправила Павлу короткое сообщение: «Аня прилетает завтра. Хотим заехать к тебе вечером. Ты как?» Ответ пришёл через минуту: «Жду». ... Аня прилетела в четверг, в середине дня. Лили узнала её сразу, хотя они не виделись больше года, не по лицу, а по походке. Аня двигалась так, будто аэропорт был её личной территорией: быстрая, с идеально прямой спиной и разворотом плеч, говорящим: «Я знаю, куда иду, и вам советую не мешать». Короткие тёмные волосы были подстрижены в острое каре до подбородка, открывающее шею и скулы. Тяжёлые, прямые, они отливали вороновым крылом при электрическом свете. Лицо— узкое, с чёткими линиями: острый подбородок, высокие скулы, тонкий нос с едва заметной горбинкой. Аня считала, что несовершенства делают лицо запоминающимся, и не скрывала её. Брови сохраняли естественную форму, зелёные глаза блестели. Губы без помады, с чуть приподнятыми уголками, словно она знала что-то, чего не знали остальные. Одежда дополняла картину без единой лишней детали: белая хлопковая рубашка с закатанными до локтей рукавами, открывающая красивые руки с выступающими венами, чёрные брюки со стрелками, лакированные лоферы. Никаких украшений, кроме часов— подарка отца на совершеннолетие: тонкий ремешок из чёрной кожи, золотой циферблат. От неё пахло цитрусовым парфюмом и самолётным кондиционером— смесью, напомнившей Лили о детстве. Когда они были маленькими, Аня всегда пахла чем-то свежим, даже после долгих прогулок под дождём. — Ты выглядишь как директор модного дома,— сказала Лили, обнимая её. — Я и есть директор модного дома. Только без модного дома.— Аня обняла её в ответ крепко, по-сестрински, с коротким похлопыванием по спине.— Ты загорела. — Я живу в Монако. Здесь всегда солнце. — Нет, ты загорела по-другому. Не пляжно. Счастливо. — Это заметно? — Это бросается в глаза.— Аня отстранилась и оглядела её с ног до головы профессиональным взглядом дизайнера, который привык замечать детали.— Ты стала иначе одеваться. Более расслабленно. Меньше чёрного. Это он на тебя влияет? — Я на него тоже влияю. — Надеюсь. Потому что если он тебя обидит, мне придётся его убить, а у меня нет времени на тюрьму. — У тебя нет времени на тюрьму?— Лили рассмеялась. — У меня проект в Марселе. Сроки горят. Я не могу подвести клиента из-за того, что какой-то гонщик оказался идиотом.— Аня поправила ремешок рюкзака на плече и кивнула на выход.— Пойдём. Где такси или взяла каршеринг? Они вышли на улицу, в послеполуденную духоту. Аня надела очки и зашагала через парковку, но остановилась, когда Лили подвела её к машине. — Новая бибика? Решила всё же забить на свой принцип?— Анна растянулась в ехидной улыбке. — Что? Нет! Это машина Макса. — Я думала, гонщики «Red Bull» ездят на чём-то более пафосном. — У него есть «Porsche». Но он говорит, что эта удобнее. — Удобнее?— Аня обошла машину, разглядывая её.— Здесь даже подогрева сидений нет. — Зато есть руль. И кондиционер. И двигатель, который он любит. — Он любит двигатель? — Он говорит с ней. С машиной, прикинь. — В каком смысле говорит? — Ну, когда думает, что я не слышу. «Ну что, поехали, девочка». Примерно так. Аня расхохоталась. — Мне нравится! Честно. Доверить машину женщине, которая легко может её разбить— сильно. И разговаривать с двигателем и признаться, что машина на первом месте— это уровень! — Ну не надо, он меня тоже любит. — Но машина была первой! — Я не ревную.— она взмахнула руками. — Потому что ты понимаешь.— Аня открыла дверцу, бросила рюкзак на заднее сиденье и устроилась спереди. Провела ладонью по приборной панели, заглянула в бардачок, где лежал только страховой полис и запасные очки Макса.— У него тут порядок. Это подозрительно. — У него всегда всё под контролем. — А у тебя? — У нас обоих. Просто по-разному. Лили села за руль, завела мотор. Машина мягко заурчала, и они выехали с парковки. — Он сказал: «Не гонять»,— произнесла Лили, выруливая. — А ты, конечно, не станешь. — Я постараюсь. — Скука... покажи мне, на что способна эта машина. Я хочу понять, почему он с ней разговаривает. — Ты серьёзно? — Я всегда серьёзна, когда дело касается скорости. — Н-да? С каких пор? Помнишь, как мы катались по Питере?— спросила Лили, когда автомобиль выкатилась на трассу и стрелка спидометра поползла вверх.— Ты, я и Даниил и Лёша? Ночные заезды на Пулковском шоссе... Ты всё время кричала, когда кто-то из парней выжимал газ. Трусиха. Анна закатила глаза. — Я не трусиха! Просто я не самоубийца. Ты вообще на отцовском «BMW» ездила, который он не знал, что ты берёшь. Анна бросила на неё короткий взгляд, Лили смотрела прямо, без тени улыбки, и в её глазах горел тот самый огонёк, который Аня помнила с детства. Когда они были маленькими, именно Лили подбивала её на все авантюры: залезть на крышу, убежать из дома после полуночи, угнать у соседей велосипед. Аня всегда соглашалась, не потому что была ведомой, а потому что с Лили было весело, хоть она и младше. — Он знал,— ответила Лили, перестраиваясь в левый ряд.— Просто делал вид, что не знает. — Серьёзно? — Один раз спалил. Когда я вернулась в четыре утра, а он сидел на кухне и пил чай. Посмотрел на меня и сказал: «Колесо заднее левое подспущено. Подкачай завтра». И всё. Больше ничего. — И ты? — И я пошла спать. А утром подкачала колесо. Аня откинулась на спинку сиденья и расхохоталась. — Дядя Паша— легенда! Он всегда знал. Просто не вмешивался. — Он вмешивался, когда считал нужным. А когда понимал, что бесполезно, отпускал. — Он тебя до сих пор не до конца отпускает. — Поэтому я здесь.— Лили чуть повернула руль, и машина мягко вошла в поворот.— И поэтому сегодня поедем к нему. — Может настало время вернуть свою тачку? — Знаешь, я тоже так считаю и Макс меня в этом поддержал. Прошло достаточно времени и я повзрослела. — Это будет эпично. Я хочу присутствовать! — Ты будешь присутствовать. Ты же моя группа поддержки. — Я твоя группа давления,— поправила Аня.— Я буду сидеть и смотреть на дядю Пашу, пока он не сдастся. — Он не сдаётся под давлением, ты же знаешь. — Тогда я буду излучать любовь. На максимальной громкости. Лили улыбнулась и снова нажала на газ. «Honda» послушно рванула вперёд, и Аня, вжавшись в сиденье, одобрительно присвистнула. — А ты не разучилась! — Это как ездить на велосипеде. — Вот это я и хотела услышать.— Аня опустила стекло и подставила лицо ветру. — Гони, кузина. Покажи мне, на что способна эта машина! И Лили показала. ... Дом встретил их тишиной и запахом кофе, Лили забыла выключить машину перед выходом. Аня переступила порог, скинула лоферы у двери и прошлась босиком по паркету. Солнце лилось сквозь панорамные окна гостиной, заливая светом серые стены и книжные полки. Она обошла комнату по кругу молча, с профессиональным прищуром и Лили вдруг поняла, что Аня оценивает пространство. Не как гостья. Как дизайнер. — Мило,— сказала она наконец.— Светло. Пропорции не нарушены. Дядина рука чувствуется в планировке, но мебель ты выбирала сама. — Откуда ты знаешь? Вспомнила? — Потому что Павел никогда бы не купил этот диван.— Она кивнула на серый угловой, на котором Лили провела столько вечеров с Максом.— Он слишком мягкий. Дядя любит жёсткие формы. А ты любишь уют. — Это плохо? — Это по-человечески.— Аня подошла к стеллажу, пробежалась пальцами по корешкам. Психология, нейробиология, пара томов Толстого, Бродский, несколько французских романов в мягких обложках.— Достоевский. Ты серьёзно? — Он мой любимый. — Я знаю. Именно поэтому спрашиваю «серьёзно». Он ведь такой депрессивный... — Он честный. А ты— зануда. — Я не зануда. Я критик. — Это одно и то же, когда ты открываешь рот. Аня хмыкнула и взяла с полки фотографию в рамке: Лили и Макс на набережной, ветер, солнце, он смотрит на неё, а не в камеру. — Это он? Где это вы? — В порту. Месяц назад. — Мило. Очень мило. Прямо открытка для влюблённых,— она покачала фотографию. — Положи фотографию, пока я тебя не двинула. — О, а вот и моя Лиля!— Аня поставила рамку обратно и повернулась, сияя.— Я уж думала, ты растеряла характер рядом со своим пилотом. Сидишь тут, улыбаешься. Думаю: где та Лиля, которая в шестнадцать лет разнесла папину машину на Пулковском шоссе? — Я ничего не разносила. Я вписалась в фонарный столб. — Не пизди! Ты влетела в отбойник на скорости сто пятьдесят! — Сто тридцать! — Вот! На обледенелой дороге! — Был гололёд. И я была злая. — Вот!— Аня торжествующе ткнула пальцем в воздух.— Вот это я и хотела услышать. Ты была злая. Ты вообще сейчас злишься хоть иногда? Лили разлила остатки вина по бокалам и села в кресло напротив, поджав под себя ногу. — Злюсь. Ещё как. Когда его отец объявился с этим письмом в совет директоров, я полночи не спала— придумывала, как бы ему отомстить. Макс спал, а я лежала и представляла, как звоню папиному юристу, как мы подаём встречный иск за клевету, как я лично прихожу к Йосу в офис и говорю ему: «Ещё раз тронете моего мужчину и я сделаю так, что ваша фамилия будет звучать как ругательство во всех паддоках мира». — И ты не позвонила? — Не позвонила. Макс бы не хотел. Он до сих пор думает, что с отцом можно договориться. — А ты? — А я думаю, что некоторых людей можно только остановить.— Лили покрутила бокал в пальцах.— Но я жду. Если он перейдёт черту, я буду готова. Аня смотрела на неё с нескрываемым восхищением. — Ну моя! Я уж боялась, что ты превратилась в мудрую женщину, которая всех понимает и прощает. — Я всех понимаю. Но не всех прощаю. — Это правильно.— Аня подняла бокал.— За нас. За то, что мы не превратились в мудрых женщин. Лили чокнулась с ней и рассмеялась. Аня отпила глоток, поставила бокал на столик и вдруг подалась вперёд, глядя на Лили в упор. — Так. А теперь давай без увиливаний. Он хорошо трахается? Лили поперхнулась вином. — Аня! — Что «Аня»? Я серьёзно. Ты живёшь с мужиком, вы спите в одной постели, у тебя засосы на шее до сих пор видны, а ты мне тут рассказываешь про его отца и контракты. Мне это, конечно, интересно, но я хочу знать главное. Как он в этом деле? Насколько всё серьёзно? Лили вытерла губы салфеткой, отставила бокал и посмотрела на сестру с тем выражением, которое обычно появлялось у неё, когда она решала: возмутиться или рассмеяться. Она выбрала второе. — Ты хочешь, чтобы я оценила его по десятибалльной шкале? — Хочу. И с подробностями! Я твоя сестра, я имею право. — Ты моя двоюродная сестра.— она ткнула кузину в лоб. — Это даже ближе, чем родная. Генетическое разнообразие! Лили откинулась на спинку кресла и задумалась, не над ответом, а над тем, как сформулировать так, чтобы это не звучало как отчёт. — Знаешь, что самое крутое?— сказала она наконец.— Он не торопится. Никогда. Даже когда я сама тороплюсь. Он может остановиться на середине, посмотреть на меня и спросить: «Ты в порядке?» И это не ритуал, не вежливость, он правда хочет знать. Он смотрит на меня, и я чувствую, что он видит меня. Не тело. Не картинку. Меня. Аня присвистнула. — Так. Уже девять баллов. Продолжай. — Он внимательный. Иногда слишком, я стесняюсь. Он замечает то, что другие мужчины могут пропустить. Как я дышу. Как двигаются мои плечи. Я один раз попросила его не останавливаться, и он не остановился. Я потом ходила с улыбкой три дня. — Три дня?! Лили, это либо ты преувеличиваешь, либо я тебе реально завидую! — Не преувеличиваю.— Лили взяла бокал и сделала глоток.— И он не боится, когда я веду. Ну, в постели. Ему нравится, когда я беру контроль. Он не борется за власть, не пытается доказать, что он главный. Он просто… принимает. — Принимает— это когда ты сверху? — Это когда я говорю: «Теперь моя очередь». И он говорит: «Да». Аня откинулась на спинку дивана и уставилась в потолок. — Всё. Я официально завидую. Твой парень — гонщик «Red Bull», доверяет тебе машину, признаёт свою неправоту, разговаривает с двигателем и хорош в сексе! Это не человек. Это миф! — Он храпит,— напомнила Лили. — Храп лечится. А всё остальное— нет. Ты вообще понимаешь, как тебе повезло? — Понимаю. Ну ему тоже как бы не досталась безмозглая дура. — Ты права! Аня расхохоталась и потянулась за бутылкой. — Ладно. За тебя. За твоего гонщика. И за то, чтобы его отец подавился своим контрактом. — За это точно. Они допили вино. За окнами совсем стемнело. Лили посмотрела на часы, было только восемь, не поздно. — Слушай,— сказала она,— поехали к папе сейчас. Прямо сейчас. У него виски лучше, он будет рад нас видеть, и ты хотела в тир. — А ты не устала? — Я за рулём взбодрюсь. И я хочу пострелять. После разговоров о Йосе мне нужно выпустить пар. К тому же, я предупредила, что мы вечером заедем. — Поехали конечно. Только дай мне пять минут в душ, я после самолёта как выжатый лимон. — Десять. Я пока соберу вино. — То, что мы не допили? — То, что мы не допили, допьём завтра. Я возьму свежее. У меня ещё есть. Аня умчалась в ванную, а Лили достала из шкафа бутылку красного, проверила ключи от автомобиля и написала Павлу короткое сообщение: «Мы скоро будем». ... К Павлу они приехали около десяти вечера. Особняк на холме встретил их светом в окнах и запахом нагретой за день земли, кипарисы вдоль подъездной дорожки отбрасывали длинные тени в свете фар. Лили припарковала автомобиль рядом с отцовским «BMW» серебристым, который Павел купил несколько месяцев назад назад. Аня вышла первой, потянулась, хрустнув позвонками, и оглядела фасад. — Ворота новые поставили,— заметила она. — В прошлом году. — Мне нравится. Дверь открылась, когда они ещё поднимались по ступеням. Павел стоял на пороге, в светлых домашних брюках и белой футболке. Домашний. Ждущий. Он увидел Аню, и его лицо изменилось, разгладились складки у рта, потеплели глаза, морщинки в уголках стали глубже. Так он смотрел только на неё— на свою единственную племянницу, которую любил какой-то особенной, трепетной любовью, не похожей ни на отцовскую, ни на братскую. Это была любовь человека, который помнил её новорождённой, держал на руках, когда она делала первые шаги, и видел, как она выросла в девушку, не боящуюся ничего. — Дядя Паша,— сказала Аня и, не дав ему сделать шаг, бросилась вперёд. Обняла его крепко, по-настоящему, уткнувшись носом в плечо. Пакет с бутылками глухо стукнул его по спине.— Ты не меняешься. Совсем. Это неприлично! — А ты всё такая же громкая.— Он обнял её в ответ, прижал к себе, и Лили увидела, как его пальцы чуть заметно дрогнули на её спине.— Я скучал. — Я тоже.— Аня отстранилась, но рук с его плеч не убрала, разглядывая его лицо.— Ты спал вообще в последнее время? — Спал. — Врёшь. У тебя круги под глазами. И седины прибавилось! — Это наследственное, тебя тоже ждёт. — Это трудоголизм. Ты работаешь по четырнадцать часов, а потом удивляешься, почему устаёшь. И отстань со своей наследственностью! — Я не удивляюсь. Я просто работаю. — Вот именно.— Аня наконец отпустила его и повернулась к Лили.— Ты слышала? Он не удивляется. Это клиника! — Я слышала,— сказала Лили, обнимая отца.— Но я уже перестала с ним спорить. — А зря. Надо спорить. Он без споров скучает. Павел посторонился, пропуская их в дом. — Проходите. Вино у вас с собой, я вижу. Это хорошо. У меня закончилось белое. — Мы ещё и красное принесли,— Аня помахала пакетом.— Где у тебя штопор? Я хочу открыть, пока мы не сели за стол. — На кухне. В верхнем ящике слева. — Я помню. Она уже шагала по коридору, и её шаги гулко отдавались на мраморном полу. Павел посмотрел ей вслед, потом перевёл взгляд на Лили. — Она совсем не изменилась. — Совсем. — Это хорошо. Мне её не хватало. Лили взяла отца под руку, и они прошли в гостиную. Там всё ещё пахло деревом, недавно топили камин, хотя на улице было плюс двадцать. Павел всегда мёрз по вечерам, даже летом: старая привычка, оставшаяся с петербургских зим. На журнальном столике стояли три бокала и ваза с фруктами. Фотография на каминной полке, Адель, Миша, Лили в детстве— была повёрнута к комнате под немного другим углом, чем обычно. Как будто он недавно брал её в руки и забыл поставить ровно. Аня вернулась с кухни с открытой бутылкой совиньона и штопором в зубах, потому что руки были заняты бокалами. — Ты как пират,— заметила Лили. — Я как человек, который хочет выпить.— Аня поставила бутылку на стол, вынула штопор изо рта и принялась разливать вино.— Дядя Паша, ты когда последний раз ел не в ресторане? — Вчера. Завтракал. — Завтрак— это кофе и круассан? — Кофе и омлет. — Омлет ты сам приготовил? — Мне приготовили. — Значит, не считается.— Она протянула ему бокал.— Завтра я приготовлю тебе нормальный завтрак. Яйца пашот, авокадо, тосты с лососем. Ты должен питаться как человек, а не как архитектор-трудоголик. — У меня нет авокадо. — Я куплю! Павел взял бокал, посмотрел на Аню поверх ободка. — Ты приехала сюда работать или меня кормить? — И то, и другое. Я многозадачная. — Я заметил. Они расселись в гостиной: Павел в своём кресле у камина, Аня на диване, поджав под себя ногу, Лили рядом с ней. Пили вино, говорили о пустяках, проект в Марселе, стройка в Лиссабоне, налоги в Монако, которые снова подняли. Аня рассказывала про клиентов из Лиона, которые никак не могли выбрать между лавандовыми и бежевыми шторами, и про то, как она пригрозила им жалюзями. Павел смеялся негромко, но искренне, и Лили в очередной раз подумала, что рядом с Аней он становился другим. Мягче. Живее. Как будто она включала в нём ту часть, которую он сам давно выключил. Через полчаса Лили встала. — Я схожу за водой. Вам взять что-нибудь? — Мне ещё виски,— сказала Аня.— Если дядя Паша не жадничает. — Я не жадничаю,— отозвался Павел.— Бутылка на кухне, в шкафу у окна. Лили вышла. Её шаги затихли в коридоре, и в гостиной повисла тишина не неловкая, а та, что возникает, когда двое людей остаются наедине и понимают, что сейчас состоится важный разговор. Аня отставила бокал, выпрямилась на диване и посмотрела на Павла в упор. — Дядя Паша, мне нужно спросить тебя кое о чём. — Слушаю. — Почему у тебя до сих пор ключи от её «Mercedes»? Павел не дрогнул. Он смотрел на Аню спокойно, без вызова, но и без желания уйти от ответа. Просто ждал продолжения. — Ты подарил ей эту машину на день рождение,— продолжала Аня.— Я помню. Ты прислал мне десять фотографий, спрашивал, какой цвет лучше, а потом полночи рассказывал, как она обрадуется. Она и обрадовалась. Я видела видео. Она прыгала вокруг машины, как ребёнок. А теперь что? Тачка стоит в гараже уже три года. Лили взрослый человек. Она только что приехала сюда на машине своего парня. Он дал ей ключи. Он доверяет ей. А ты— нет? Павел взял паузу. Он не отвёл взгляд, он никогда не отводил взгляд, когда разговор становился серьёзным, но что-то в его лице изменилось. Ушла мягкость, появилась та тяжёлая, глубокая складка между бровей, которую он носил все последние годы. — Дело не в доверии,— сказал он наконец.— Я доверяю Лили больше, чем кому-либо. Дело в том, что я узнал и видел. — И что же?— спросила Аня, хоть и знала ответ. — Я забрал их после её аварии— той, на скользкой дороге. А на следующий день позвонили из больницы. И я просто не знал, как их вернуть. Если бы я не забрал ключи или вернул бы их сразу, она бы точно разбилась насмерть. Ты ведь прекрасно знаешь её характер, для меня до сих пор удивительно, как она не нашла обход. Анна молчала. — Я видел, как машина с моей женой и сыном превратилась в груду металла. Мне позвонили в четыре утра. Я был в командировке. Я сел в первый же самолёт, но когда прилетел, их уже не было. Ни Адель, ни Миши. Только протокол с места аварии и две могилы на Пискарёвском.— Он говорил ровно, почти без эмоций, но Аня слышала, как скрипнул его голос на слове «могилы».— Это случилось после того, как я подарил Лили «Mercedes». Три месяца. Она была счастлива. Она ездила. Она звонила мне и говорила: «Папа, эта машина— лучшее, что у меня было». А потом её мать и брат погибли в автокатастрофе. И я подумал: «Если она тоже сядет за руль и не вернётся— это убьёт меня». Аня выдохнула— длинно, с присвистом. — И она ведь действительно ни разу не попросила их обратно... — Ни разу. Три года. Она просто ждала, пока я буду готов. А я всё не был готов. — А сейчас? Павел взял свой бокал, повертел его в пальцах, посмотрел на свет сквозь стекло. — Сейчас я вижу, как она ездит на чужой машине. Машине человека, которого она любит. И я думаю: она уже взрослая. Она пережила то, что многих ломает. Она сильнее, чем я думал. Может быть, она всегда была сильнее. Просто я не хотел этого замечать. — Ты готов отдать ключи? — Да.— Павел посмотрел на дверь, за которой скрылась Лили.— Только не знаю, как начать. — Я могу начать за тебя,— предложила Аня.— Но будет лучше, если ты сам. — Я сам. В этот момент в коридоре послышались шаги, Лили возвращалась, неся бутылку виски и два стакана. Она вошла в гостиную и остановилась, заметив, что атмосфера изменилась. — Что тут у вас?— спросила она, переводя взгляд с Ани на отца. — Ничего,— ответила Аня, поднимая бокал.— Просто разговор двух взрослых людей. — Это звучит подозрительно. — Это звучит как тост,— поправил Павел. Он встал, подошёл к Лили и взял у неё бутылку.— Я хочу выпить. И сказать тебе кое-что. Лили посмотрела на него внимательно и молча опустилась на диван рядом с Аней. Павел плеснул себе виски, сделал маленький глоток и поставил стакан на каминную полку. — Ключи от «Mercedes»,— сказал он.— Я хочу, чтобы ты их забрала. Лили моргнула. Она не ожидала этого сейчас, вообще не ожидала. Она привыкла к мысли, что машина стоит в гараже и будет стоять там ещё неизвестно сколько. Привыкла не просить, не напоминать, не давить. — Почему сегодня?— спросила она. — Потому что я увидел тебя за рулём. Я и раньше замечал... ты выходила из машины, и у тебя было такое лицо…— Он запнулся, подбирая слова.— Ты была счастлива. Так же, как тогда, когда я подарил тебе «Mercedes». И я понял, что всё это время держал тебя на земле, боясь, что ты улетишь. Но ты не улетишь. Ты взрослая. Ты справляешься. — Пап… — Подожди.— Он поднял руку.— Дай мне договорить. Я не умею говорить такие вещи. Если я остановлюсь, то уже не начну. Лили замолчала. Аня рядом с ней замерла, даже дышать стала тише. — Когда сплыли твои аварии, когда погибли твоя мама и Миша,— продолжил Павел,— мир для меня раскололся на две части: то, что я могу контролировать, и то, что я не могу. Дороги я не мог контролировать. Скорость не мог. Других водителей не мог. Я мог только одно: убрать тебя от всего этого. Спрятать. Я думал, что если ты не будешь садиться за руль, то с тобой ничего не случится. Это была иллюзия. Я знал это уже тогда. Но иллюзия— это всё, что у меня оставалось. Он взял паузу, отпил ещё глоток виски. — Ты ни разу не попросила ключи обратно. Ты просто приняла это и ждала. Я думал: «Она злится. Она обижена. Она просто не хочет скандала». А теперь я вижу, что ты не злилась. Ты понимала. — Я злилась,— тихо сказала Лили.— Первый год очень злилась. Я думала, ты меня наказываешь. За ту аварию в шестнадцать. За то, что я вообще гоняю. Но потом поняла: ты не наказываешь. Ты боишься. И это другое. — Я до сих пор боюсь. Но это уже моя проблема. Не твоя.— Он подошёл к столу, выдвинул ящик и достал оттуда связку ключей с брелоком «Mercedes», знакомым ей до последней царапины.— Держи. Он стоит в третьем гараже. Аккумулятор заряжен, масло поменяно. Я следил за ним всё это время. Лили взяла ключи. Они легли в ладонь— холодные, тяжёлые, родные. Она сжала их и почувствовала, как к горлу подступает ком. — Спасибо, пап. — Не за что.— Павел сел обратно в кресло и потянулся за своим стаканом.— Только, Лили… — Что? — Аккуратнее. — Мне не шестнадцать, мне второй десяток пошёл. — Я знаю, но всё же. Аня, которая всё это время сидела тихо, как мышь, наконец подала голос: — У меня есть предложение. Давайте выпьем. За то, что дядя Паша наконец-то понял, что его дочь взрослый человек, которому можно доверять машину! — Я всегда это знал,— возразил Павел.— Просто мне нужно было время. — Три года— это много времени, дядя Паша. — Я архитектор. У нас всё медленно. Здания строятся десятилетиями. — А мосты сжигаются мгновенно,— парировала Аня.— Но ты не сжёг. Это главное. Павел поднял стакан. — За моих девочек. За то, что они у меня есть! — За нас,— сказала Лили, и они чокнулись. Виски обжёг горло. Лили закрыла глаза на секунду, чувствуя, как внутри отпускает что-то, что было зажато последние три года. Когда она открыла глаза, ключи всё ещё лежали в её ладони, тёплые от её кожи. — Завтра поеду на нём домой,— сказала она. — А я поведу «Honda»,— подхватила Аня.— Хочу почувствовать, что такого особенного в этой машине, что твой парень с ней разговаривает. — Ты не сядешь за руль этой машины,— отрезала Лили. — Это ещё почему? — Потому что Макс доверил её мне. А я доверяю тебе не настолько. Я попрошу водителя папы отвести машину. — Это дискриминация! — Это забота о чужом имуществе. — Я аккуратный водитель! — Ты в прошлом году взяла машину напрокат и вернула её с вмятиной на двери. — Это был не я. Это был столб! — Столб не двигается, Ань... — Он стоял слишком близко... Павел, слушавший эту перепалку, негромко рассмеялся и Лили вдруг поняла, что не слышала его смеха уже много месяцев. Настоящего смеха, а не вежливого смешка на деловых встречах. — Ладно,— сказала она, убирая ключи в карман.— Раз уж у нас сегодня вечер откровений, предлагаю спуститься в тир. Мы хотели реабилитироваться. — Я хотела,— подтвердила Аня.— Но сначала ещё один вопрос. Дядя Паша, ты правда думаешь, что она не будет гонять? — Я думаю, что она обещает постараться. Это максимум, на который я могу рассчитывать. — Это минимум,— поправила Лили.— Я обещала стараться. — Вот это я и хотел услышать,— сказала Аня и поднялась.— Пошли в тир. У меня есть шанс попасть хотя бы в одну бутылку! — В прошлый раз ты не попала ни разу,— напомнила Лили. ... Подвал особняка встретил их прохладой и запахом ружейного масла. Павел включил свет, длинные лампы дневного спектра зажглись одна за другой, заливая тир ровным белым светом. Вдоль стен тянулись стеллажи с оружием, и Аня, проходя мимо, провела пальцем по стеклянной дверце одного из шкафов. — Ты когда-нибудь считал, сколько у тебя стволов?— спросила она. — Коллекция не про количество,— ответил Павел, доставая из шкафа две пневматические винтовки.— Она про качество. — Это ответ человека, у которого их слишком много, чтобы считать. — Это ответ человека, который не хочет, чтобы его племянница знала точную цифру. — Боишься, что я проболтаюсь? — Боюсь, что ты начнёшь просить пострелять из каждого. Аня хмыкнула и взяла у него винтовку. Павел установил шесть бутылок на дальней стойке, три на уровне глаз, две чуть выше, одну на ящике. Лили взяла вторую винтовку, проверила вес, привычно прижала приклад к плечу. — Начинай,— сказал Павел Ане.— Покажи, чему ты научилась в прошлый раз. — В прошлый раз я не попала ни разу. Это было унизительно. — Значит, сегодня ты можешь только улучшить результат. — Или подтвердить его. — Не настраивай себя на поражение. — Я не настраиваю. Я реалистка. Аня встала на позицию, прицелилась. Выстрел— бутылка зазвенела, но устояла. Второй— снова мимо. Третий— пуля чиркнула по горлышку, и бутылка покачнулась, но не упала. — Ты дёргаешь плечом,— заметила Лили.— Расслабь его. — Я расслаблена! — Ты напряжена. У тебя рука дрожит. — Это потому что ты на меня смотришь. — Я не смотрела в прошлый раз. Тебе это не мешало. — В прошлый раз я была пьянее. Аня сделала ещё три выстрела. Одна бутылка разбилась та, что стояла ближе всех. Две другие устояли. — Одна из шести,— констатировал Павел.— Прогресс. — Я требую виски. — После Лили. Лили встала на позицию. Она не торопилась— проверила приклад, поправила ремешок, прищурилась, ловя свет. Винтовка легла в руки как продолжение тела, знакомая тяжесть, привычный изгиб рукояти. Она любила этот момент перед первым выстрелом: мир сужался до прорези прицела, всё лишнее отступало. Не было ни дома, ни мыслей, ни тревог. Только она, винтовка и стеклянная мишень в двадцати метрах. Первый выстрел. Бутылка разлетелась вдребезги— не просто упала, а взорвалась фонтаном осколков, которые веером разлетелись по бетонному полу. Лили уже перезаряжала, не глядя на результат. Её движения были экономными и точными, никакой суеты, никаких лишних жестов. Плечо плотно прижато к прикладу, спина прямая, взгляд не отрывается от цели. Она входила в ритм, знакомый до дрожи: выдох, спуск, звон стекла, перезарядка. Каждый выстрел отдавался в теле короткой вибрацией—не болью, а наоборот, сбросом напряжения. Как будто с каждым разбитым стеклом из неё уходила частица того, что копилось месяцами: страх за Макса, ненависть к Йосу, бессилие перед системой, в которой она была чужой. Второй выстрел. Ещё одна бутылка вдребезги. Лили вошла во вкус. Это было почти медитативно— заряжать, целиться, выдыхать, нажимать на спуск. Мир сузился до прорези прицела и стеклянной мишени. Она не думала о том, как выглядит со стороны. Не думала о том, что Павел смотрит на неё с тем самым выражением, которое бывало у него только в этом тире— смесь гордости, узнавания и тихой, запрятанной глубоко тревоги. Он видел, как она стреляет, и видел в ней себя. Только она была лучше. Спокойнее. Точнее. Третий выстрел— третья бутылка. Четвёртый— четвёртая. Пятый— бутылка на верхней полке разбилась с особенным, высоким звоном. Осталась последняя— та, что на ящике. Лили задержала дыхание, чуть сместила прицел, учитывая расстояние. Палец плавно нажал на спуск. Шестая бутылка разлетелась вдребезги. — Шесть из шести,— произнёс Павел. В его голосе не было удивления, только спокойное удовлетворение человека, который знал, что так будет. Аня, наблюдавшая сбоку, покачала головой. — Ты страшный человек, Лиля. Ты умеешь водить так, что твой парень боится сидеть на пассажирском, умеешь стрелять так, что я чувствую себя инвалидом, и вкусно готовишь. Что дальше? Полетишь в космос? — Я боюсь высоты. — Единственное, чего ты боишься. И то, сомнительно. Лили перезарядила винтовку и повернулась к отцу. — Давайте поедем на охоту? — Нет. Ты выпила. И я хочу, чтобы ты приезжала тренироваться, а не покорила все мишени за один вечер.— ответил Павел. — Тогда в выходные. — В выходные— днём. На трезвую голову. — Договорились. В этот момент на столике завибрировал телефон Лили. Экран засветился именем «Макс». Аня перехватила трубку раньше, чем Лили успела среагировать. — Алло, Макс? Это Анна. У нас тут семейные разборки. Дядя Паша уговаривает Лили не идти стрелять по птицам! В трубке повисла пауза. Потом голос Макса— медленный, осторожный: — Что? — Ну, знаешь, голуби, чайки. У нас тут на холме их много. Лили говорит, что по бутылкам скучно, а движущаяся мишень— это слишком просто. Ей нужен живой объект. — Что ещё раз? — Ну не то чтобы живой. В смысле— летающий. Она говорит, что чайки— отличные мишени. Быстрые, непредсказуемые. Настоящий вызов! Лили, которая в этот момент перезаряжала винтовку, подняла голову. — Аня, что ты несёшь? Я пошутила! — Она отнекивается,— продолжала Аня в трубку, ничуть не смутившись.— Говорит, что никогда бы не стреляла по чайкам! Но я же вижу этот блеск в её глазах, Макс. Это блеск охотницы! Ты там как, живой? У тебя пульс в норме? Макс молчал. Не просто молчал— он, кажется, забыл, как дышать. Сидел в своём гостиничном номере в Зальцбурге, в тысяче двухстах километрах от Монако, и пытался осознать, что только что услышал. Его девушка. С винтовкой. Хочет стрелять по чайкам. И её отец её уговаривает не делать этого. Картинка не складывалась. Он представил Лили— свою Лили, которая по утрам варила ему кофе и ворчала на разбросанные кроссовки, лезла ему на шею, когда видела паука— стоящей где-то на холме с винтовкой наперевес, выслеживающей чаек. От этой мысли у него зашевелились волосы на затылке. — Анна,— произнёс он наконец голосом человека, который только что пережил микроинфаркт,— дай трубку Лили. — Не дам! Она сейчас перезаряжает винтовку. У неё руки заняты. — Аня!— Лили наконец отложила оружие и потянулась за телефоном.— Отдай! — Подожди, он сейчас в обморок упадёт. Ему нужно время. — Я не упаду,— голос Макса прозвучал глухо, будто он говорил, закрыв лицо ладонью.— Я просто пытаюсь понять. Птицы...винтовка... — Это шутка!— крикнула Лили, вырывая трубку.— Макс, это шутка. Я не стреляю по птицам. Я вообще никогда не стреляла ни по чему живому. Аня просто издевается. В трубке послышался длинный, прерывистый выдох. — Слава богу,— сказал он.— Я уже начал представлять, как ты сидишь в засаде с винтовкой, а над тобой кружат чайки. — Я не сижу в засаде. Я в тире. В подвале. С папой и Аней. Мы стреляем по бутылкам. Это безопасно. Почти. — Почти? — Ну, Аня один раз чуть не попала в лампу. Но это было в прошлый раз. — В прошлый раз? — Я промахнулась,— донёсся голос Ани откуда-то сзади.— Это была техническая ошибка! Макс снова замолчал. Лили слышала, как он дышит— медленно, размеренно, словно считает про себя до десяти. — Хорошо,— сказал он наконец.— Хорошо. Я спокоен. Ты в тире. Ты стреляешь по бутылкам. Твой отец рядом. Твоя сестра больше не будет брать трубку. Я всё понял. — Ты правда спокоен? — Нет. Но я учусь. — Это прогресс. — Это выживание.— Он помолчал.— Я люблю тебя. Позвони мне, когда доберёшься до дома. И пожалуйста, будь осторожнее. — Обещаю. — Врёшь. — Я не вру. Я действительно никогда не стреляла по птицам. — Я не об этом. О том, что доберёшься до дома и позвонишь. — Я доберусь и позвоню. Честно. И, Макс? — Да? — У меня теперь есть ключи от моей машины. Пауза. На этот раз долгая. Лили буквально слышала, как он переваривает информацию. — Павел всё же отдал? — Ну да. Они у меня в кармане. — Значит, у тебя теперь две машины. — Получается, да. — И ты завтра поедешь на «Mercedes» домой. — Именно. — По серпантину. — По серпантину. Макс глубоко вздохнул. — Я рад за тебя. Правда рад. Но можно я попрошу тебя кое о чём? — О чём? — Пожалуйста, не гоняй на нём. Хотя бы первый день. Дай мне время привыкнуть к мысли, что у моей девушки теперь есть машина мощностью в четыреста пятьдесят лошадиных сил. — Я обещаю, что постараюсь. — Это всё, о чём я прошу. — Спокойной ночи, Макс. — Спокойной ночи. Я люблю тебя. — Я знаю. Она сбросила вызов и повернулась к Ане. Та стояла у стены с бокалом виски в руке и улыбалась. — Ты дурочка,— сказала Лили. — Я знаю. Но ты бы слышала его голос. Чистая паника вперемешку с любовью. Он теперь до утра не уснёт. — Ты жестока. — Фу, нет! Твой парень должен знать, в какую семью он попал. Теперь он знает.— Аня подняла стакан.— За чаек! — За дуру, которая это придумала,— поправила Лили. Они чокнулись. Павел, наблюдавший за ними, покачал головой, но ничего не сказал, только разлил остатки виски по стаканам. ... Макс положил телефон на тумбочку и уставился в потолок. Гостиничный номер в Зальцбурге был стандартным— кровать, стол, кресло, телевизор на стене. Он провёл здесь уже четыре дня и за это время успел выучить каждую трещину на штукатурке. Переговоры с австрийскими спонсорами закончились вчера, сегодня были тесты на симуляторе, завтра предстоял перелёт в Лондон для встречи с инженерами. Всё шло по плану. Всё было скучно, размеренно и предсказуемо. До звонка Лили. Теперь он лежал и переваривал информацию. Его девушка получила обратно ключи от «Mercedes». Три года машина стояла в гараже, и вот сегодня Павел их отдал. Макс представил, как Лили садится за руль— этот блеск в глазах, который он видел всего пару раз, но запомнил навсегда. Как она заводит мотор. Как выезжает на трассу. Он перевернулся на бок. Серпантин, на котором она когда-то показала ему, что значит «немножко дрифтую». Он тогда вжался в пассажирское сиденье и мысленно попрощался с жизнью, а она только смеялась. И теперь у неё автомобиль. Четыреста пятьдесят лошадиных сил. Задний привод. И характер, который не позволяет ей ездить медленно. Он сел на кровати и потёр лицо ладонями. Спать не хотелось. Вообще. Он проверил телефон— от Лили пока ничего, значит, они с Аней ещё у Павла. Он представил себе эту картину: Лили с винтовкой, Аня с бокалом, Павел где-то на заднем плане. Семейный тир. Стрельба по бутылкам. И чайки. Чёртовы чайки, которых, конечно, никто не собирался отстреливать, но Аня сказала и у него на секунду остановилось сердце. Он встал, подошёл к мини-бару и открыл его. Виски. Тот самый «Macallan», который он пил в баре «У Джорджа» в их первую встречу. Он достал маленькую бутылочку, открутил крышку и сделал глоток прямо из горла. Поморщился. Виски был тёплым. Он думал о Лили. О том, как она изменила его жизнь не сразу, не вдруг, а медленно, слой за слоем, как вода точит камень. До неё он не знал, что можно просыпаться утром и хотеть вставать. Что можно смотреть на кого-то и чувствовать, как внутри разливается тепло. Что можно доверять настолько, чтобы отдать ключи от машины. Она всегда была больше, чем он думал. Всегда. Телефон завибрировал. Сообщение от Лили: «Мы дома. Я не гнала. Почти. Спокойной ночи, кактус». Он улыбнулся— глупо, в темноту номера, где никто не мог его видеть. «Кактус». Она придумала это прозвище пару месяцев назад, когда увидела, как она подписана у него в телефоне «Цветочек». «Ну, раз я цветочек, ты— кактус. Колючий снаружи, сладкий внутри». Он тогда хмыкнул и сказал: «Я не сладкий». Она ответила: «Ещё какой». И поцеловала его в плечо. Теперь это прозвище прилипло. Она называла его так в сообщениях, по телефону, иногда вслух, когда они оставались вдвоём. И каждый раз у него внутри что-то теплело. Он набрал ответ: «Спокойной ночи, цветочек. Завтра позвоню. Не гоняй» Она прислала в ответ смайлик. Подмигивающий. Который не обещал ничего хорошего. Макс отставил бутылочку, лёг обратно в кровать и закрыл глаза. Завтра предстоял перелёт в Лондон, встречи, разговоры, рукопожатия. А ему хотелось только одного: вернуться домой. К ней. В их дом, где пахло кофе и её духами, где на диване валялся её плед. Он заснул с мыслью о том, что через десять дней вернётся. И она будет ждать. Как всегда. . . Гостиная была залита мягким послеполуденным светом— тем самым, который бывает только у моря, когда солнце уже клонится к закату, но ещё не начало жечь оранжевым. За панорамными окнами шумели волны, и он слышал их мерный, убаюкивающий ритм, который обычно навевал на него сон. Но сейчас он не спал. Он сидел на диване и гладил живот женщины, лежащей у него на коленях. Её голова покоилась на его бедре, светлые волосы разметались по ткани его джинсов, и он не видел лица, только макушку, только пряди, которые он машинально перебирал свободной рукой. Живот был большим и тугим, налитым той особенной тяжестью, которая появляется на последних месяцах. Он чувствовал под ладонью тепло кожи, и— да, вот опять— лёгкое движение внутри. Маленький толчок. Он гладил этот живот и чувствовал странное, почти неестественное спокойствие. И всё было правильно. Всё было на своих местах. Он был дома. Это был его дом. Потом женщина пошевелилась. Медленно, лениво, как просыпаются после долгого сна. Она повернула голову, и он увидел её лицо. Келли. Она смотрела на него своими серыми глазами. — Ты рад?— спросила она. Голос прозвучал глухо, будто через подушку. Он хотел ответить, но слова застряли в горле. Что-то было не так. Что-то было очень, очень неправильно, но он не мог понять, что именно. Он смотрел на неё— на её лицо, на её живот, на свои руки, которые всё ещё лежали на этом животе, и чувствовал, как внутри разрастается холод. — Это же твой ребёнок,— сказала Келли.— Ты должен быть счастлив. Он отдёрнул руки. Резко, непроизвольно, как отдёргивают от огня. Но ладони уже были пусты, живот исчез. Келли сидела напротив, в кресле у камина, и смотрела на него. Она не была беременна. Она была такой же, как всегда, идеально одетая, с идеальной укладкой, с бокалом красного вина в тонких пальцах. Он попытался закричать. Из горла вырвался только хрип. . . Макс открыл глаза. Номер в зальцбургском отеле был залит лунным светом. Кондиционер тихо гудел под потолком. Телефон на тумбочке показывал 03:47. Он лежал, вцепившись пальцами в простыню, и слушал, как бешено колотится сердце. Футболка прилипла к спине. Дыхание сбилось— он дышал так, будто только что финишировал в гонке. Он сел. Потёр лицо ладонями. Сон всё ещё стоял перед глазами, не размытый, не туманный, а яркий, почти реальный. Кожа Келли под его пальцами. Толчок изнутри. Её голос: «Ты должен быть счастлив». Его передёрнуло. Он встал, подошёл к мини-бару, плеснул в стакан остатки виски. Выпил залпом, не чувствуя вкуса. Потом подошёл к окну и уставился на спящий Зальцбург. Где-то вдалеке горели огни старого города. Часы на башне показывали без четверти четыре. Он думал о Лили. О том, что через девять дней вернётся домой. О том, что она, наверное, сейчас спит— одна, на их кровати, в их доме. И о том, что он никогда, ни за что, не откажется от неё. Даже если его подсознание пытается убедить его в обратном. Даже если этот сон что-то значит.