Глава 16. Обратный отсчёт

До конца командировки оставалось четыре дня. Макс сидел в переговорной базовой штаб-квартиры «Red Bull» в Милтон-Кинсе и смотрел в монитор. На экране крутилась трёхмерная модель нового переднего антикрыла— инженеры показывали изменения воздушных потоков, зоны турбулентности, расчёты прижимной силы. Цифры, графики, векторные линии, которые извивались и меняли цвет в зависимости от угла атаки. Всё это должно было дать преимущество в две десятых на круге— вечность по меркам «Формулы-1». За окнами переговорной шумел ветер. Милтон-Кинс в июне был серым и неприветливым— низкое небо, моросящий дождь, температура плюс пятнадцать. После Монако и Зальцбурга это казалось почти зимой. Макс поёжился в своей толстовке и снова перевёл взгляд на экран. — Две десятых— это консервативная оценка,— говорил Хью, ведущий аэродинамик, водя лазерной указкой по монитору.— Если температура трассы будет выше тридцати, мы можем рассчитывать на три. Но нужно протестировать на симуляторе. — Я протестирую,— сказал Макс.— Когда? — Сегодня в четыре. У тебя ещё встреча с отделом стратегии в два. Макс кивнул и сделал пометку в телефоне. Четвёртый день в Милтон-Кинсе, четвёртый день совещаний, тестов и бесконечных обсуждений. Вчера был симулятор— четыре часа за виртуальным рулём, отработка новых траекторий. Позавчера— встреча со спонсорами, которые хотели, чтобы он записал видео для их корпоративного мероприятия. Он записал. Сегодня— антикрыло и стратегия. Завтра— финальные тесты и вылет домой. Он устал не физически, физически он был в порядке, Брэд следил за его нагрузками даже удалённо, а ментально. Ему не хватало дома. Не хватало просыпаться рядом с Лили, слышать, как она поёт на кухне, как ругается, когда у неё что-то не получается, как смеётся над его попытками приготовить завтрак. Ему не хватало её запаха— смеси жасмина и кофе, который въелся в подушку. Ему не хватало её голоса. Они созванивались каждый вечер, но это было не то. Телефон не передавал тепла её кожи. Экран не показывал, как она хмурится, когда читает. И он не мог обнять её через «FaceTime». Четыре дня. Ещё четыре дня и он сядет в самолёт. А пока нужно было работать. — Макс?— Хью смотрел на него выжидающе.— Ты с нами? — Да. Извините. Две десятых, три при высоких температурах. Я понял. Давайте дальше. Совещание продолжилось. Где-то в кармане завибрировал телефон, наверное, Лили прислала очередное сообщение. Он не стал проверять. Сначала работа. Сначала всё, что он должен сделать, чтобы вернуться домой с чистой совестью. Позже, в перерыве между встречей со стратегами и тестами на симуляторе, он набрал ей. Длинные гудки. Она ответила после третьего. — Привет,— её голос звучал запыхавшимся и довольным.— Я только что с пробежки. — В такую жару? — Здесь не жарко. Солнце уже село. — У нас дождь. — Где ты? — Милтон-Кинс. Англия. Серо, мокро и холодно. — Зато у тебя там антикрыло. — Откуда ты знаешь про антикрыло? — Ты вчера говорил. За ужином. По «FaceTime». Ты ел сэндвич и рассказывал мне про турбулентность. — Я рассказывал тебе про турбулентность? — Ты был очень увлечён. Я даже записала пару терминов. Хочешь, процитирую? — Не надо.— Он усмехнулся, и это была первая настоящая улыбка за весь день.— Как там твой «Mercedes»? — Стоит в гараже. Я на нём уже два раза съездила в супермаркет. Один раз на рынок. И ещё просто так, вечером, по набережной. — По набережной— это с ветерком? — По набережной — это с открытыми окнами и музыкой. Я слушала «Still Loving You». — Ты слушала «Still Loving You» в «Mercedes» на набережной? — А что? Тебе не нравится «Still Loving You»? — Мне не нравится, что я не сидел рядом. Лили тихо рассмеялась, и от этого ему стало спокойнее. — Осталось четыре дня,— сказала она.— Я считаю. — Не поверишь, я тоже. — Аня передаёт привет. Она всё ещё здесь. Говорит, что твоя «Honda»— лучшая машина, на которой она когда-либо ездила. — Она ездила на моей машине?! — Я была рядом. Она аккуратно. — Ты разрешила ей сесть за руль? — Она очень просила. Макс закрыл глаза и потёр переносицу. Он представил себе эту картину: Аня за рулём его машины, Лили на пассажирском, и обе что-то обсуждают, смеются, может быть, спорят. Это было… странно, но почему-то приятно. Его машина. Его девушка. Её сестра. Как будто всё это было одной большой, немного сумасшедшей семьёй, в которую он каким-то образом попал. — Только не давай ей ключи от «Mercedes», — сказал он. — Не дам. Это моя машина. — Это наша машина. — Наша— это когда ты вернёшься и сядешь за руль. А пока— моя. — Договорились. Четыре дня. — Четыре дня. Я люблю тебя. — И я тебя. Он сбросил звонок и пошёл на симулятор. Впереди было четыре часа виртуальных кругов, расчёты, графики, бесконечные цифры. Но теперь это не казалось таким уж утомительным. Потому что через четыре дня он вернётся домой. И она будет ждать. .. Симулятор находился в соседнем крыле— специальное помещение без окон, с климат-контролем, настроенным на постоянные девятнадцать градусов. Макс вошёл, кивнул технику, который уже возился с настройками, и сел в кокпит. Тот самый кокпит— идентичный тому, что стоял в настоящем болиде: то же кресло, тот же руль, те же педали. Только вместо асфальта— панорамные экраны, на которых сейчас загружалась трасса «Red Bull Ring» в Шпильберге. Две недели назад, когда он только прилетел в Австрию, он уже проходил эту трассу, на реальном асфальте, во время тестов. Но тогда погода была идеальной, а сейчас инженеры хотели проверить поведение машины в дождевых условиях. На экранах заморосил виртуальный дождь. — Начинаем с сухого,— сказал Хью через динамик.— Три круга для разогрева, потом переходим на мокрую трассу. Следи за поведением задней оси в четвёртом повороте, там новая геометрия антикрыла даёт дополнительную прижимную силу, но на мокром асфальте может быть избыточная поворачиваемость. — Понял. Макс надел перчатки, положил руки на руль и выдохнул. Это был его ритуал, короткий выдох перед стартом, который он повторял каждый раз, садясь за руль, будь то реальная гонка или симулятор. Он не замечал этого за собой, но Лили однажды сказала: «Ты всегда выдыхаешь перед тем, как нажать на газ. Как будто прощаешься с собой прежним и здороваешься с тем, кто будет гнать». Он тогда посмеялся, но запомнил. Первый круг прошёл ровно. Второй— чуть быстрее. На третьем он начал атаковать, входил в повороты позже, тормозил резче, разгонялся раньше. Виртуальный болид слушался идеально: задняя ось держала траекторию, переднее антикрыло давало именно ту прижимную силу, которую обещали расчёты. Две десятых— нет, даже три— были реальны. — Отлично,— сказал Хью.— Теперь дождь. На экранах потемнело. Виртуальный асфальт покрылся водяной плёнкой, отражающей свет фар. Макс сбросил скорость, перестроил стиль вождения— мягче, плавнее, без резких движений. На мокрой трассе ошибка стоила дороже. Четвёртый поворот. Он вошёл в него осторожно, но заднюю ось всё равно повело, слишком большая прижимная сила на переднем антикрыле создала дисбаланс. Болид заскользил, Макс поймал его рулём, но потерял три десятых. — Задняя ось не держит,— сказал он в микрофон. — Видим. Слишком большая разница в прижимной силе между передней и задней осью. Нужно скорректировать настройки заднего антикрыла. — Корректируйте. — Следующий круг с изменёнными настройками. Продолжай. Он прошёл ещё шесть кругов. С каждой корректировкой машина становилась послушнее, возвращался, время круга улучшалось. К концу сессии он уже шёл по мокрой трассе с темпом, близким к сухому. Хью был доволен. Макс тоже, хотя и вымотан до предела. Когда он выбрался из кокпита, часы показывали начало седьмого вечера. Техник протянул ему полотенце и бутылку воды. Макс вытер лицо, сделал несколько глотков и потянулся к телефону. На экране было два сообщения от Лили. «Мы с Аней сегодня готовим ужин. Спорим, у кого лучше получится соус. Она говорит, что у меня нет шансов». И второе, через час: «Я выиграла. Она признала поражение. Соус был болоньезе. Приезжай скорее, я тебя накормлю». Макс улыбнулся, набрал ответ: «Болоньезе— это сильно. Я протестировал антикрыло. Три десятых. Завтра ещё тесты, потом вылетаю». Она ответила почти мгновенно: «Я считаю часы». Он убрал телефон в карман и пошёл в душ. Впереди был ещё один день в Милтон-Кинсе, финальные тесты и долгожданный билет домой. ... На следующий день Макс снова сидел в переговорной, пил третью чашку кофе и смотрел на графики телеметрии. Совещание шло уже второй час. Обсуждали стратегию на следующие гонки— Австрия, Сильверстоун, Хоккенхайм. Три трассы, три разных конфигурации, три разных подхода к работе с резиной. — В Австрии ключевой фактор— температура асфальта,— говорил Пол, главный стратег.— Если будет выше сорока, «софт» начнёт зерниться уже к десятому кругу. Нужно стартовать на «медиуме» и уходить в отрыв. — А если квалификация будет дождевой?— спросил Макс. — Тогда возможны варианты. Дождевая квалификация даёт свободный выбор шин на старте. Можем рискнуть. «Риск» было его любимым словом. Не потому что он был безрассудным, а потому что понимал: без риска нет победы. Он рисковал на трассе, иногда слишком сильно, иногда на грани, но именно это делало его тем гонщиком, которого боялись соперники. Отец всегда говорил: «Риск— это хорошо. Но побеждает тот, кто не ошибается». Но Макс давно перестал слушать отца. Он слушал себя. И свою машину. И иногда— Лили, когда она говорила: «Ты лучший. Просто будь собой». Совещание закончилось в одиннадцать. Макс вышел в коридор, размял затёкшую шею и набрал Лили. Она не ответила, наверное, была занята с Анной. Он написал короткое сообщение: «Завтра вылетаю. Буду дома вечером». Ответ пришёл через несколько минут: «Я знаю. Я жду. И приготовила тебе сюрприз». Он не стал спрашивать, какой именно. Знал, что она всё равно не скажет. Лили любила сюрпризы, не столько получать, сколько делать. И каждый её сюрприз до сих пор был чем-то, что он запоминал надолго. Остаток дня прошёл в рутине: финальные тесты на симуляторе, короткая встреча с пресс-службой, упаковка вещей. Вечером он поужинал в одиночестве в гостиничном ресторане— стейк, салат, стакан воды, и поднялся в номер. Там его ждал открытый чемодан, разбросанные вещи и телефон на тумбочке. Он набрал Лили. На этот раз она ответила сразу. — Ты ещё не спишь? — Нет.— Её голос звучал устало, но тепло.— Как прошёл день? — Нормально. Закончили с антикрылом. Завтра последние тесты, потом самолёт. — Во сколько ты прилетишь? — Около девяти вечера. Если рейс не задержат. — Я встречу тебя в аэропорту. — Не надо. Я возьму такси. — Я встречу тебя в аэропорту,— повторила она.— На своей машине,— последние слова она произнесла довольным голосом. Макс откинулся на подушку и закрыл глаза. Последние их разговоры только и были что о машине. Он понимал её. — Впервые не я приеду за девушкой, а девушка за мной,— сказал он. — Это было лишнее. — Хах. — Что смешного? Мне не обязательно знать за кем ты заезжал. Ясно?— фыркнула она в трубку. — Люблю тебя. Ясно? — Я знаю. Спокойной ночи. Целую. — Спокойной ночи, родная. Он положил телефон и уставился в потолок. Завтра он возвращался домой. Завтра он увидит её— живую, настоящую, не на экране телефона. Завтра он снова почувствует её запах и её руки на своих плечах. Оставалось потерпеть совсем немного. Он закрыл глаза. За окнами Милтон-Кинса шумел дождь. Но завтра, он знал, будет солнце. ... Самолёт коснулся полосы девять вечера с опозданием на семнадцать минут. Макс прошёл паспортный контроль, даже не заметив очереди, он думал о ней. О том, что она стоит сейчас где-то там, за стеклянными дверями, и ждёт. О том, что у неё снова есть ключи. О том, что она, скорее всего, гнала по серпантину, чтобы успеть к посадке, и ей было плевать на ограничения скорости. Автоматические двери разъехались. В лицо ударил влажный воздух Лазурного берега— пахло морем и авиационным керосином. Он шагнул в сторону и сразу увидел её. Она стояла прямо на тротуаре, у двойной сплошной, где остановка была запрещена. Чёрный «Mercedes-Benz S» блестел за её спиной. Она опиралась на крыло машины, скрестив лодыжки, и смотрела прямо на него. Розовое платье на тонких бретелях. Волосы распущены. Никакой косметики, кроме блеска на губах и лёгкого румянца на щеках— то ли от солнца, то ли от ветра. Он пошёл к ней, и она выпрямилась, но не двинулась с места, просто стояла и смотрела, как он приближается. В её взгляде было что-то, от чего у него внутри всё сжалось. Не нежность. Не радость. Голод. Тот самый голод, который он чувствовал последние две недели каждый раз, когда она присылала ему фото или говорила: «Спокойной ночи» по телефону. Он не стал обнимать её сразу. Остановился в шаге. Просто смотрел. — Ну привет,— сказала она. — Привет. — Долетел? — Долетел. — Устал? — Немного. Но это не важно. — А что важно? Вместо ответа он шагнул вперёд, взял её лицо в ладони и поцеловал. Чемодан упал на асфальт. Её руки обхватили его за шею, и она ответила сразу— глубоко, жадно, так, что у него перехватило дыхание. Её пальцы впились в его затылок, притягивая ближе, и он почувствовал, как она прижимается к нему всем телом без стеснения, без оглядки на прохожих. Оторвались они не сразу. Он первым— потому что понял, что ещё немного, и он просто утащит её на заднее сиденье прямо здесь, на парковке. — Невероятно,— выдохнула она, поправляя бретельку платья, которая сползла с плеча. — Я соскучился. — Я заметила.— Она улыбнулась, но в глазах всё ещё горел тот самый огонёк.— Поехали домой. — Кто за рулём? — Я конечно. Ты не в том состоянии, чтобы вести. — Я в нормальном. — Ты в нормальном, но я хочу показать тебе, как едет эта машина. Макс поднял чемодан, бросил его на заднее сиденье и сел на пассажирское. Она завела мотор, автомобиль заурчал низко, мощно, и выехала с парковки, даже не взглянув на знак «Остановка запрещена». Он смотрел на её профиль. На то, как она выруливала на трассу— быстро, уверенно, без колебаний. — Нравится?— спросила она, не отрываясь от дороги. — Ты? — Машина. — Машина— да, но ты больше. — Я по ней скучала. Три года. Представляешь? Три года она стояла в гараже, а я ждала. — Теперь не ждёшь. — Теперь нет.— Она переключила передачу и нажала на газ. ... Дверь открылась, и Лили замерла на пороге. В гостиной горели свечи, не одна, а целая россыпь: на столе, на подоконнике, на книжной полке. Шторы были задёрнуты, хотя за окном ещё догорал закат. Из колонки играл блюз— медленный, тягучий, с хрипловатым саксофоном. На столе стояли две тарелки с лазанью, два бокала, бутылка красного в ведёрке со льдом и записка, придавленная солонкой. Лили подошла, взяла записку. Почерк Ани— размашистый, с наклоном влево. «Романтик организован. Клиенты в Марселе сорвались с катушек, я срочно выехала. Ключи верну позже. Познакомимся в другой раз. Не скучайте. PS: Водка в холодильнике. PPS: Если ты, гонщик, её обидишь— я вернусь и сверну тебе шею». — Аня уехала,— сказала Лили, поворачиваясь к Максу. — Совсем? — Совсем. Клиенты сорвались. Но она оставила нам ужин. И водку. И угрозу. — Какую угрозу? — Если ты меня обидишь, она тебя убьёт. — Логично.— Макс закрыл дверь, бросил ключи на полку и подошёл к столу.— Значит, мы одни? — Мы одни. — Слава богу. Он сказал это с таким облегчением, что Лили расхохоталась. — Ты её боялся? — Я её не боялся. Я просто не готов к допросу после перелёта. У меня ресурс ограничен. — Бедный, ресурс ограничен. А как же я? У меня тут две недели новостей, а ты даже не спрашиваешь. — Рассказывай.— Он сел за стол и потянулся за бокалом.— Всё, что было за эти две недели. Я хочу знать. Лили села напротив, подпёрла голову рукой и посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. — Ну, во-первых, я теперь болею за «Ferrari». Макс замер. Бокал остановился на полпути к губам. — Что? — «Ferrari». Красная такая машина. Отличная команда, мне нравится и кажется, что парням не хватает поддержки,— она хмыкнула. — Не хватает поддержки?— Макс медленно поставил бокал на стол. Желваки заходили под кожей.— Ты болела за меня. Ты всегда болела за меня. — Вкусы меняются. — За две недели? — За две недели многое может измениться. Он смотрел на неё, не мигая. Она смотрела в ответ с невозмутимым лицом, но в уголках губ уже пряталась улыбка. Он не замечал. Он был слишком занят тем, чтобы не взорваться. — Лили,— сказал он медленно,— Ты серьёзно? — А ты как думаешь? — Я думаю, что ты надо мной издеваешься. — Может быть. — Лили. — Ладно.— Она рассмеялась.— Я пошутила. Расслабься. Твоя челюсть сейчас треснет. Он выдохнул длинно, и потёр переносицу. — Это не смешно. — Это очень смешно. Ты бы видел своё лицо. Как будто я сказала, что продала машину. — «Хонду» нельзя продавать. Она моя. — А я— твоя? — Ты— отдельная тема. — Отдельная тема?— Она приподняла бровь.— Значит, я даже не на уровне «Хонды»? — Вы на одном уровне, возможно... — Вот теперь ты издеваешься. — Учусь у тебя. Она запустила в него салфеткой. Он поймал её в воздухе, смял и бросил обратно. Салфетка приземлилась точно в бокал с вином. — Меткость страдает,— заметила Лили. — Это ты виновата. — Я? — Ты меня отвлекаешь. Своими шутками. Своим платьем. Своими...хорошее настроение? Он осёкся. Она смотрела на него и в её глазах снова был тот самый огонёк, который его безумно заводил. — У меня прекрасное настроение, но давай спать, уже поздно,— она улыбнулась. — Сейчас десять вечера. — Я устала. — Врёшь. Лили встала. Медленно, не сводя с него глаз. И сделала шаг назад. Он— шаг вперёд. Она— ещё назад. Он— ещё вперёд. — Ты чего?— она изобразила невинность, но голос дрогнул. — Ты знаешь чего. — Понятия не имею. Она метнулась в сторону быстро, неожиданно. — Один-ноль, Ферстаппен! Он поймал подушку, швырнул обратно. Она увернулась, схватила вторую, запустила в него с двух рук. Он закрылся локтем. — Два-ноль! Ты стареешь, Макс! — Ты на год младше, какой я старый? — Ну это не мои проблемы, что у тебя с реакцией проблемы.— Она стояла на другой стороне кровати, уперев руки в бока, раскрасневшаяся, с пылающими глазами. Он сделал ложный выпад влево, она метнулась вправо, перекатилась через кровать и оказалась у двери. Он рванул наперерез, но она уже выскользнула в коридор, и её смех разнёсся по дому, звонкий, дразнящий. — Ты предсказуемый! Каждый манёвр— по прямой! — Я гонщик! — Да что ты, я в своём роде тоже, знаешь ли! Только я беру повороты с заносом! Она была везде и нигде. То появлялась в гостиной, то исчезала за кухонным островком, то снова мелькала в коридоре, и её босые пятки хлопали по паркету. Он преследовал её, тяжело дыша, чувствуя, как адреналин зашкаливает. Она убегала не потому, что боялась. Она убегала, потому что это было весело. Потому что каждое его движение, каждый его выпад, каждый раз, когда его пальцы почти смыкались на её запястье или талии, это было обещание. И она хотела, чтобы он его сдержал. Но не сразу. Сначала— игра. Он загнал её в угол гостиной. Она прижалась спиной к книжному стеллажу, тяжело дыша, и смотрела на него с диким восторгом. Пути к отступлению не было. — Попалась. — Нет,— сказала она и, прежде чем он успел среагировать, нырнула у него под рукой. Он развернулся слишком поздно, она уже была у дивана, подхватила с него декоративную подушку и запустила в него. Он поймал подушку, отбросил. — Ты знаешь, что будет, когда я тебя догоню? — Что?— Она облизала губы. — Я тебя трахну так, что ты запомнишь, за какую команду нужно болеть. — Обещаешь? — Клянусь. — Тогда удачи. Она метнулась в спальню, но на этот раз он был быстрее. Перехватил её в дверях резко, без предупреждения, развернул к себе и прижал к стене. Его бёдра вжались в неё, пригвоздив к месту. Она вскинула голову, встречая его взгляд, и её дыхание сбилось окончательно. — За кого ты там болеешь?— спросил он, наклоняясь к её уху. — За «Феррари». Он подхватил её под бёдра и оторвал от пола. Она обхватила его ногами, скрестив лодыжки у него на пояснице, и он понёс её к кровати. Уронил на простыни, навис сверху, уперев руки по обе стороны от её головы, и замер. Просто смотрел. На её раскрасневшееся лицо. На приоткрытые губы. На бретельку платья, которая сползла с плеча. — Ты идиотка,— сказал он. — Как не красиво,— она улыбнулась нагло, дерзко.— Я запомню. — Прости. Он дёрнул бретельку вниз, потом вторую. Платье соскользнуло. Его футболка полетела на пол. Он взял её за бёдра и резко подтянул к себе. Она ахнула, её ногти впились в его плечи, оставляя красные полумесяцы. — За кого?— Его губы скользнули по её шее, прикусили мочку уха. — За...— она запнулась, когда его язык коснулся яремной впадины. — Продолжай. Я слушаю. — За... те... — выдохнула она, но голос дрогнул. Он спустился ниже, к ключице, к груди, и когда его губы сомкнулись вокруг соска, она застонала. Громко. Без стеснения. — Я не слышу. — За тебя,— выдохнула она, выгибаясь дугой.— За тебя. Только за тебя. Лили смотрела на него снизу вверх, губы приоткрыты, зрачки расширены, на щеках румянец. Она была готова. Она ждала этого две недели. И он видел это в каждой чёрточке её лица. Он вошёл в неё одним движением, глубоко, до предела. Она выгнулась дугой и закричала. Не сдержанно, не приглушённо, а громко, открыто, на весь дом. Её крик разнёсся под потолком, отразился от стен, и этот звук подхлестнул его сильнее, чем что-либо. Он начал двигаться. Медленно— первые несколько толчков, давая ей привыкнуть, почувствовать его. Она подавалась навстречу, её бёдра поднимались, чтобы встретить его, и ритм ускорялся сам собой. Медленно, быстрее, ещё быстрее. Кровать заходила ходуном, изголовье забилось о стену с глухим, ритмичным стуком. Простыни сбились под ними, подушка съехала на пол, но никому не было до этого дела. Она стонала в голос. Её пальцы впивались в его плечи, скользили по спине, оставляя длинные красные полосы от ногтей. Он чувствовал, как горит кожа под её пальцами, и это только разжигало его. Её крики становились эхом с каждым толчком, заполняли весь дом, выплёскивались в раскрытые окна и тонули в шуме моря. — Ещё!— выкрикнула она, и голос сорвался на хрип. Он наклонился и прикусил её плечо, не ласково, а сильно, до красного следа, который останется на несколько дней. Она дёрнулась под ним и вскрикнула, но не от боли, а от того, как это ощущалось. Он прикусил снова, у основания шеи, где кожа была особенно тонкой. Потом ещё, над грудью, оставляя цепочку меток. Она дрожала, её дыхание сбилось в рваные всхлипы, и каждый раз, когда его зубы касались её кожи, она сжималась вокруг него, и у него темнело в глазах. — Ты специально,— выдохнула она. — Да.— Он провёл языком по месту укуса. Он перевернул её на живот. Она подчинилась сразу, без сопротивления, приподнялась на коленях, опираясь на локти, и он вошёл в неё сзади. Она закричала в подушку, сжимая простыни в кулаках. Его ладонь легла ей на затылок, пальцы сжали волосы и потянули назад, не больно, но властно, заставляя её выгнуться. Он наклонился к её уху, не прекращая двигаться. — Громче. Она уже и так, не контролировала голос. Его движения становились резче, глубже, быстрее, он терял ритм, но это уже не имело значения. Она стонала, не закрывая рта, её тело дрожало, по спине текли капли пота. Он чувствовал, как она приближается, по тому, как изменилось её дыхание, как она начала сжиматься вокруг него чаще и чаще. — Макс... Она кончила первой, дрожа всем телом, выкрикивая его имя. Её спина выгнулась дугой, пальцы вцепились в простыни так, что побелели костяшки. Он— следом, уткнувшись лицом в её затылок, с глухим стоном. Тишина. Только дыхание— частое, рваное, и стук сердца, который отдавался в висках. Он рухнул рядом с ней, перекатился на спину, и она сразу придвинулась ближе, положив голову ему на грудь. Простыни были сбиты, подушка валялась на полу, одеяло свешивалось с кровати. Она подтянула его свободной рукой и накрыла их обоих. — Четырнадцать дней,— сказала она, когда голос вернулся. — Знаю. — Больше не улетай. Он рассмеялся. — Не обещаю, но постараюсь. Она засмеялась тихо, устало и поцеловала его в плечо, туда, где остались следы её же ногтей. За окном шумело море. В комнате пахло сексом и свечным воском. И где-то в гостиной всё ещё играл блюз. — Ты от меня убегаешь? — Я от тебя уворачиваюсь. Это разные вещи. — Это одно и то же. — Нет. Убегать— это когда боишься. А я не боюсь. — Тогда иди сюда. — Н-да? Она сорвалась с места и выбежала в коридор. Он рванул следом, но она уже была в спальне, и когда он ворвался туда, в него полетела подушка. Прямо в лицо.