Глава 20. Обман и посредственность

Солнце Монако не знало жалости. Оно пробивалось сквозь панорамные окна дома. В воздухе плыл плотный, почти осязаемый аромат свежесваренного эспрессо— горький, бодрящий, с едва уловимой ноткой корицы. ​Лили остановилась на верхних ступенях массивной лестницы, ведущей со второго этажа на первый, слегка придерживая полы шёлкового халата глубокого изумрудного цвета. Картина, открывшаяся ей внизу на кухне, выглядела почти сюрреалистично. ​Там, ссутулив широкие плечи, сидел Шарль. Вчерашний безупречный «принц Монако» сейчас казался человеком, которого пропустили через центрифугу, белая дизайнерская рубашка шла глубокими складками, верхние пуговицы были безжалостно выдраны, а идеальная укладка превратилась в хаотичное воронье гнездо. Но главным элементом этого утреннего абсурда были его ноги. Шарль, поджав пальцы, сидел в гигантских плюшевых тапочках-лапах Макса, тех самых, комедийных, с нарисованными когтями, которые Ферстаппену подарил кто-то из фанатов. ​Сам Макс абсолютно буднично орудовал лопаткой у плиты. На нём были только серые спортивные шорты и белая футболка. Он подбрасывал на сковороде омлет, даже не оборачиваясь на гостя. ​— Если ты передержишь его ещё секунд тридцать, Ферстаппен, это будет не завтрак, а кусок отработанного харда после тридцати кругов в Сильверстоуне,— глухо, сорванным ночным спиртным голосом проворчал Шарль, не поднимая глаз от своей чашки. ​— Леклер, если твой изысканный монегаскский вкус оскорбляет моё блюдо, я могу прямо сейчас вызвать тебе такси до ресторана,— Макс ловко выключил конфорку и наконец повернулся, упираясь ладонями в край столешницы. В его взгляде не было злости, только привычная, слегка наглая ирония.— Там, говорят, вчера давали отличное шоу. С битьём по лицу. Прямо в комплекте с десертом. ​Шарль болезнечно зажмурился, потирая виски, но на краю его губ промелькнула слабая, вымученная улыбка. ​— Доброе утро, стратеги ночных перехватов,— Лили мягко спустилась по лестнице, босыми ногами едва касаясь прохладных ступеней. ​Леклер тут же вскинул на неё взгляд. Мутный, безумный блеск, который пугал её накануне в ресторане, исчез. Теперь в его серых глазах плескалась лишь бесконечная, выжигающая изнутри усталость и глухое чувство вины. ​— Лили...— он пошевелился, и плюшевые лапы забавно шаркнули по паркету.—Доброе утро. И... прости за этот ночной апокалипсис. Я слабо помню, как мы сюда доехали, но точно помню, что вёл себя как полный идиот. ​— Всё в порядке, Шарль,— Лили села на соседний стул, подтянув под себя одну ногу и принимая из рук Макса кружку с чёрным кофе. Макс мимоходом коснулся губами её макушки— короткий, собственнический, заземляющий жест, который мгновенно выстроил вокруг них невидимую стену. — Главное, что тапочки сотворили чудо. Ты хотя бы перестал выглядеть так, будто собираешься прыгнуть с крыши.— Лили мягко улыбнулась. ... ​Они завтракали в странном, тягучем молчании, разбавляемом лишь тихими репликами гонщиков. Это была удивительная мужская психология, которую Лили, как психолог, фиксировала с интересом: Макс и Шарль не обсуждали чувства. Они не говорили об измене, об оскорблённой Шарлотте или о том, что репутация Леклера сейчас висит на волоске. Вместо этого они ушли в безопасную зону— начали разбирать телеметрию последнего сектора в Баку, спорить о давлении в шинах и ругать новые поребрики. Профессиональная рутина служила им обоим ментальной анестезией, забивая шумом моторов ту дыру, которая образовалась в личной жизни Шарля. ​Спустя полчаса Леклер уже стоял в просторной прихожей. Процесс переобувания из плюшевых когтей в дорогие лакированные туфли выглядел как возвращение из чистилища в реальный мир. Макс деликатно отошёл к огромному окну, выходящему на внутренний двор, давая Лили возможность поговорить с Шарлем наедине. ​— Спасибо тебе, Лил,— тихо сказал Шарль, застегивая манжеты помятой рубашки. Он остановился у двери, нерешительно переминаясь с ноги на ногу, и посмотрел на неё с искренним раскаянием.— И... прости меня. Правда. За этот ночной апокалипсис и за то, что втянул вас во всё это... ​Лили, до этого мягко улыбавшаяся, мгновенно изменилась в лице. Её плечи едва заметно замерли. — Не оправдывайся перед ней, Шарль,— Лили сделала шаг ближе, заглядывая в его уставшие глаза со всей своей прямотой.— Женщины ненавидят мужские оправдания после измены. Они звучат как попытка переложить часть вины на обстоятельства. Не вези ей цветы, не покупай кольца— это выглядит как попытка откупиться. Просто приедь, сядь напротив и покажи, что ты готов собирать осколки. Даже если порежешь руки. Будь мужчиной, Леклер. Шарль глубоко вздохнул, его плечи наконец расправились. Он коротко, но крепко обнял Лили, обменялся коротким кивком с Максом и вышел из дома, аккуратно прикрыв за собой массивную дверь. ​Едва щелкнул замок, как тишину разорвал резкий, требовательный, вибрирующий звонок. Звук шёл от телефона Макса, оставленного на кухонном острове. На дисплее горело короткое: «Отец». ​— Включай громкую связь,— тихо, но отчетливо сказала Лили, прислоняясь спиной к холодильнику и скрещивая руки на груди.— Скрывать всё равно нечего. Если твой отец решил устроить утренний разнос, я хочу слышать это лично. ​Макс мазнул пальцем по экрану и нажал на значок динамика. Комнату тут же заполнил резкий, как удар хлыста, хриплый голос Йоса. Он не говорил, он атаковал. ​— Макс! Вы там что, совсем лишились мозгов?! Мне с шести утра обрывают телефоны голландские спонсоры, Кристиан в ярости, а инвесторы задают вопросы, на которые у меня нет ответов! Вы видели, что творится на первых полосах?! ​— Привет, отец,— голос Макса упал на несколько тонов, превратившись в то самое ледяное железо, от которого у инженеров «Red Bull» обычно перехватывало дыхание в боксах.— Да, видели. Это бред жёлтой прессы. Лили ходила в клинику к стоматологу. Тема закрыта. ​— Тема закрыта?!— Йос буквально взрывался через динамик.— Тема не закрыта, пока команду и тебя полощут в каждом дешёвом паблике! Журналисты «De Telegraaf» уже дежурят у нашего офиса. Ты понимаешь, как это бьёт по бренду? Из-за какой-то хрени твою бабу выставляют залетевшей дурой, а тебя— молчаливым куколдом! Мне плевать, что она там лечила, Макс! Но мне не плевать на то, что репутация, которую мы строили годами, трещит по швам из-за пиара! И ладно голландцы, ты подумал, как на это посмотрит Разумовский?! Он вливает в «Red Bull» миллионы, его логотипы на наших болидах, а тут такое утреннее шоу в прессе с участием его дочери! ​При упоминании фамилии отца у Лили внутри всё перевернулось. Горячая, импульсивная волна гнева ударила в голову. Её отец спонсирует эту чертову команду, фактически держит на плаву половину бюджета, её статус— вещь очевидная, а этот старый голландский самодур смеет разговаривать в таком тоне. Ей дико захотелось вырвать телефон из рук Макса и высказать Йосу всё. Она сделала резкий шаг вперёд, но Макс мгновенно выставил руку, преграждая ей путь. ​— Хватит, Йос,— выплюнул Макс. Это было сказано тихо, но в этой тишине крылась такая лавина, что Йос на секунду поперхнулся на том конце провода.— Прекрати орать. И следи за языком, когда говоришь о Лили. О Павле не переживай, он знает реальное положение дел. А вот тебе стоит подумать о том, как фильтровать слова. ​— Не смей меня перебивать!— рявкнул Йос, теряя остатки контроля.— Слушай меня сюда. Вы немедленно, сегодня же, даёте официальное интервью Блейку из «Sky». Я уже созвонился с продюсерами. Лили наденет что-то максимально обтягивающее, чтобы эти идиоты увидели её плоский живот, сядет рядом с тобой, и вы чётко, по пунктам опровергнете этот бред. Вы должны управлять медиа, а не прятаться по углам! Иначе я сам сделаю заявление! ​Макс сделал медленный, глубокий вдох через нос. Лили видела, как бешено пульсирует вена на его шее. ​— Лили никому и ничего не должна,— отчеканил Макс, вбивая каждое слово, словно сваю.— Она не будет натягивать платья ради твоих спонсоров и не будет отчитываться перед камерами. Это наша личная жизнь, отец. И если ты ещё хоть раз позволишь себе повысить на неё голос или диктовать, что ей делать, ты будешь общаться со мной исключительно через моего менеджера Раймонда. Я ясно выразился? ​В трубке повисла тяжёлая, удушливая тишина. ​— Хорошего дня, отец,— отрезал Макс и с силой нажал на отбой. ​Он швырнул телефон на диван и тяжело опёрся руками о кухонный остров, тяжело дыша. Лили подошла со спины, обнимая Макса за плечи. ​— Он в чём-то прав, Макс,— тихо произнесла Лили, стараясь вернуть голосу привычную ровность.— Молчание сейчас работает против нас. Нам нужно интервью. Но не сегодня. И исключительно на наших условиях. Раз уж они хотят информацию, они её получат. ​Макс развернулся, бережно взял её за подбородок. В его взгляде шторм сменился глухой, упрямой решимостью. ​— Завтра, милая. Завтра утром они приедут сюда. Мы пустим Блейка на первый этаж, пусть расставляют свои камеры. ... ​Весь оставшийся день Лили провела словно на иголках. Ей нужно было заземлиться, уйти в рутину, но учёба на психфаке сегодня превратилась в изощрённое испытание. Стоило ей зайти в аудиторию, как разговоры затихали. Она ловила на себе косые, изучающие взгляды однокурсников. ​ Для них, как и для большинства обывателей, она оставалась загадкой— тихой, спокойной студенткой, которая вечно держится особняком, не ходит на студенческие пьянки и вообще редко появляется на светских раутах в Монако. Всем в паддоке было прекрасно известно, чья она дочь. Об этом писали статьи, она никогда не пряталась под чужими именами. Но медиа упорно путали её непубличность со слабостью. Они привыкли воспринимать её как «тихую гавань» для Макса, удобное приложение к бренду «Ферстаппен». ​И их ограниченные умы просто не могли вместить тот факт, что её закрытость— это не скромность испуганной девочки, а осознанный, выверенный выбор. Лили с детства пресытилась лицемерием высшего света. Ей не нужно было доказывать свой статус дорогими логотипами, она знала цену своему имени и деньгам с рождения. ​Вернувшись домой под вечер, Лили застала Макса на втором этаже в его игровой зоне. Он сидел в гоночном кокпите перед огромными экранами симулятора, выжимая из виртуальной машины все соки на трассе в Спа. Звук ревущего мотора заполнял комнату. Макс работал на грани фола, его лицо было сосредоточенным и злым, костяшки пальцев на руле побелели. Он выплескивал гнев на отца в виртуальный асфальт. ​Лили не стала его отвлекать. Она спустилась на кухню, налила себе бокал сухого белого вина и долго смотрела на темнеющее море, чувствуя, как внутри неё закипает глухое, опасное упрямство. ... ​На следующее утро просторный первый этаж их дома окончательно превратился в съёмочный павильон «Sky Sports» Тяжёлые металлические стойки со студийным рассеянным светом перекрывали привычный минималистичный интерьер гостиной, три оператора с холодными, бездушными объективами выстраивали ракурсы, а звукорежиссёр молча крепил петлички микрофонов. ​Лили сидела на диване, чувствуя, как тонкая ткань шёлковой блузки цвета слоновой кости слегка холодит кожу. Волосы были собраны в идеальный, гладкий хвост, лицо— безупречный фарфор, маска абсолютного спокойствия. Макс сидел рядом, откинувшись на спинку, внешне расслабленный, но Лили чувствовала, насколько он напряжён. Макс только отвоёвывал своё безоговорочное лидерство, и впускать чужаков на свою территорию он ненавидел всей душой. ​Томас Блейк сидел напротив них в глубоком кожаном кресле, лениво поправляя очки в роговой оправе. Он источал сытую уверенность хищника, который точно знает, что сегодня уйдёт с добычей. ​— Три, два... в эфире,— тихо скомандовал режиссёр за кадром. ​— Макс, Лили, добрый день. Спасибо, что согласились нарушить молчание и впустить нас в свой дом,— Блейк начал с мягкой улыбки.— Позади треть сезона 2019 года, плотный график, постоянные перелёты. Макс, начнём с тебя. Насколько тяжело удерживать фокус на чемпионате, когда вокруг команды постоянно роятся слухи? То кадровые перестановки в «Red Bull», то новые технические слухи... Как тебе удается оставлять весь этот шум за порогом кокпита?​— Это моя работа, Томас,— сухо ответил Макс, даже не улыбнувшись. Его голос прозвучал ровно, привычно-буднично для стандартных пресс-конференций.— Когда я надеваю шлем, для меня существуют только огни светофора и трасса. Всё, что происходит в медиа— это параллельная реальность, которая не добавляет машине прижимной силы. Так что игнорировать шум, это базовый навык для любого гонщика. ​— Справедливо,— Блейк едва заметно прищурился, плавно переводя взгляд на Лили.— Но для человека, который не вырос в паддоке, этот шум может быть разрушительным. Лили, вопрос к вам. Вы учитесь на психолога, вы выбрали профессию, требующую тишины и глубокого анализа. При этом вы находитесь рядом с человеком, чьё имя— это мировой бренд, многомиллионная корпорация, где каждый шаг препарируется под микроскопом. Каково это, жить в тени этого бренда? Не кажется ли вам, что в этих отношениях ваша собственная индивидуальность просто стирается для общественности, уступая место маркеру «девушка Ферстаппена»? ​Лили чуть приподняла подбородок, сохраняя на лице вежливую, но абсолютно ледяную улыбку. Профессиональная выучка питерского круга работала как идеальный щит. ​— Знаете, Томас, жить «в тени» можно только в том случае, если у тебя нет собственного света,— спокойно, размеренно произнесла она.— У меня есть своя жизнь, мои исследования в университете, мои цели. И если для большинства обывателей или авторов таблоидов предел аналитических способностей— это оценка моего присутствия в боксах, то это проблема уровня интеллекта этих авторов, а не моей индивидуальности. Меня совершенно не задевают ярлыки. ​— О, это очень зрелая позиция,— Блейк мягко кивнул. Атмосфера в комнате начала незаметно меняться, воздух становился гуще.— Но давайте будем откровенны. Одно дело— игнорировать теоретические ярлыки, и совсем другое— сталкиваться с мощной медийной лавиной. Последние сорок восемь часов мировые таблоиды обсуждают только одну тему. Свободный силуэт вашего платья у дверей элитной клиники и вот уже заголовки кричат о том, что в семействе Ферстаппенов грядет пополнение! Макс, ты знаменит своим резким отношением к фейкам. Но сейчас речь идет о твоей семье. Какова была твоя первая реакция? ​Макс подался вперёд, упираясь локтями в колени. В его глазах, ещё секунду назад скучающих, прорезался тот самый жесткий, опасный блеск, который заставлял соперников уступать ему траекторию на трассе. ​— Моя реакция? Мне захотелось спросить у этих идиотов, всё ли у них в порядке с головой,— отчеканил Макс.— Это абсолютный, чистейший бред. Лили ходила к стоматологу. Она надела свободное платье, потому что ей было плохо и плевать на моду в тот момент. Если в Монако теперь нельзя сходить к врачу без того, чтобы тебя не записали в родильное отделение, то у этой индустрии глубокий кризис идей. Это просто смешно. ​— Вы считаете это смешным?— Блейк резко, без перехода, сбросил маску дружелюбия. Его голос потерял мягкость, став вкрадчивым и колючим. Журналист откинулся на спинку кресла, скрестив пальцы в замок.— Но видите ли, Макс... Эта сплетня о беременности вызвала такой колоссальный, беспрецедентный уровень шумихи и ожесточённых споров в паддоке вовсе не из-за фасона платья вашей девушки. И вы, и Лили это прекрасно понимаете. На кону стоит кое-что покрупнее, чем просто семейные новости. ​В гостиной мгновенно упало давление. Один из операторов за камерой невольно переступил с ноги на ногу. Блейк выдержал театральную паузу, глядя прямо в глаза Лили, и нанёс удар, ради которого и затевалось это интервью: ​— Ни для кого в паддоке, среди инвесторов и спонсоров, давно не секрет, кто ваш отец. Павел Разумовский— титульный, ключевой спонсор «Red Bull Racing». Его миллионные вливания, по сути, обеспечивают технологическое доминирование команды в этом сезоне. И в гоночном сообществе уже открыто циркулирует мнение, что ваши отношения, Лили, с главным активом команды, восходящей суперзвездой— это не романтическая сказка. Это просто очень грамотный, циничный деловой контракт. ​Лили почувствовала, как под шёлковой блузкой мгновенно похолодели плечи. Напряжение в комнате стало осязаемым. ​— Договор лояльности,— продолжал Блейк, смакуя каждое слово, видя, как темнеет лицо Ферстаппена.— Вы не светитесь на тусовках, вы играете роль прилежной, спокойной, домашней девушки, пока за закрытыми дверями боссов решаются вопросы распределения бюджетов. Считается, что ваш союз— это просто гарантийный талон, пункт в приложении к спонсорскому контракту Павла Разумовского, чтобы удержать Макса в команде и привязать его к бренду. И слух о ребёнке восприняли как попытку сделать этот контракт бессрочным. Каково это, Лили? Знать, что весь мир видит в вас не любимую женщину, а просто живой товар, разменную монету и дорогую часть сделки вашего отца? ​Это был прямой, неприкрытый упрёк. Блейк сознательно бил наотмашь, провоцируя её, выставляя безвольной марионеткой в руках двух корпораций. ​Челюсть Макса упрямо двинулась в сторону, костяшки его пальцев, сжатых в кулаки, побелели до желтизны. От него исходили физические, удушающие волны чистой, первобытной агрессии. Он уже открыл рот, готовый буквально размазать журналиста, сорвать петличку и вышвырнуть съёмочную группу из дома. ​Но Лили опередила его. ​Внутри неё сорвало все предохранители. Холодная, выверенная маска слетела к чертям, обнажая ту самую импульсивную, гордую и опасную сторону её характера, которую она так тщательно скрывала от чужих. ​Она резко подалась вперёд, сокращая дистанцию с Блейком, и её янтарные глаза опасно, хищно блеснули. ​— Знаете что, Томас?— её голос потерял всякую ровность. Он зазвучал резко, хлёстко, с леденящими, вибрирующими интонациями, от которых режиссёр за камерой невольно втянул голову в плечи.— Вы сейчас очень технично, с этой вашей мерзкой, вежливой улыбочкой попытались смешать с грязью мою жизнь, чувства мужчины, который сидит рядом со мной, и бизнес моего отца. ​Блейк попытался вставить слово: — Лили, это просто аналитика паддока... ​— Перестаньте говорить этот бред!— властно, наотмашь перебила его Лили.— «Аналитика паддока»? Это предел скудоумия вашей прессы! Если я не торгую лицом на ваших фальшивых благотворительных вечерах, если я не позирую для светских хроник и редко появляюсь на публике, то это не потому, что мне «по контракту положено быть тихой». Это от банальной, глубокой брезгливости к людям вроде вас, Томас! К людям, которые заглядывают в чужие постели и высчитывают чужие миллионы! ​Макс замер, уставившись на неё. В его взгляде ярость на секунду уступила место глухому, бешеному восторгу. ​— Мне не нужно использовать имя отца, чтобы доказывать свою значимость,— Лили тяжело, прерывисто дышала, её фарфоровые щеки горели лихорадочным румянцем, но взгляд намертво пригвоздил Блейка к креслу.— И уж точно никто в этом мире, даже мой отец, не способен прописать в договоре, кого мне любить, с кем мне засыпать и как строить мою жизнь! Называть наши отношения коммерческим расчётом— это оскорбление, за которое в моей стране вам бы уже пришлось очень дорого заплатить. ​Блейк от такой внезапной, яростной контратаки на секунду растерялся, его холёное лицо пошло пятнами, но он был слишком опытным провокатором, чтобы отступить сразу. Сглотнув, он попытался перехватить инициативу, цепляясь за последнюю соломинку: ​— Но это отношение к вам, Лили, как к «пустой кукле», странным образом перекликается с другой информацией. Вы говорите о брезгливости к публичности, но меньше недели назад на закрытых серпантинах Монако в пригороде был зафиксирован спорткар, шедший на безумной скорости, нарушая все лимиты. За рулем находились именно вы, Лили. Эта ваша тайная страсть, этот, адреналин... Вы понимаете, что ваши скрытые, импульсивные привычки подвергают опасности не только вас, но и репутацию Макса? Репутацию «Red Bull»? Если вы утверждаете, что свободны, то почему ваши действия выглядят как сознательный саботаж и удар по команде? ​— Слушай сюда, Блейк,— голос Макса прорезал пространство гостиной.​— Ты сейчас сидишь в нашем доме и пытаешься утверждать, что я строю свою жизнь по указке юристов и спонсоров?!— отчеканил Макс, и в его голосе звенела такая лавина агрессии, что оператор на секунду увёл камеру в сторону.— Кто дал тебе право нести этот бред про контракт?! Если Лили любит скорость— это её чертово право! Она управляет машиной лучше, чем половина этого пелотона, и делает это безопаснее, чем твои операторы водят свои минивэны! А то, сколько денег Павел Разумовский инвестирует в нашу команду— это дела акционеров, в которые ты своим длинным британским носом лезть не имеешь права! ​— Макс, я просто задаю вопросы, которые волнуют общественность... Блейк заметно побледнел. ​— Твои вопросы— это хрень, которое ты высосал из пальца, чтобы устроить дешёвую драму!— Макс с силой припечатал ладонь к подлокотнику дивана, звук удара вышел хлёстким.— Вы приехали сюда, чтобы перекрутить её статус и фамилию против нас? Потому что моя жизнь для вас слишком скучная? Потому что я просто тренируюсь, сижу в симуляторе и выигрываю гонки каждое воскресенье, и вам не за что зацепиться?! Решили заявить, что меня купили?! Вы имбицилы, Блейк. Павел Разумовский спонсирует команду не для того, чтобы его дочь выслушивала эти оскорбления на «Sky Sports». Ни один контракт в мире не заставит меня быть с женщиной, которую я не люблю. И ни один контракт не спасёт тебя и твой канал, если ты ещё раз назовёшь наши чувства бизнес-проектом! ​Лили медленно поднялась и села на колени к Максу, мягко, но властно положив ладонь ему на плечо. Этот жест не был попыткой его успоить— это была демонстрация абсолютного, монолитного единства. Её дыхание выровнялось, импульсивный гнев снова уступил место бронированному, холоду. ​— Томас, вы хотели инфоповод? Вы его получили,— спокойно, без единой лишней интонации сказала Лили, глядя на растерянного журналиста сверху вниз.— Вы спросили, каково мне жить рядом с Максом? Надёжно. Потому что он— человек, который закроет меня от любого вашего удара. А я— закрою его от вашего абсурда. Можете выключать камеры. Интервью окончено. Нам пора работать. ​Макс только ухмыльнулся, глядя на побелевшего Блейка. ​— Добавить мне нечего,— отрезал Ферстаппен.— Пошли вон. ​Блейк несколько секунд молча смотрел на них, тяжело сглотнул, чувствуя, как по спине ползет пот, и едва заметно, дрожащей рукой кивнул операторам: ​— Снято... Сворачиваемся. ​Он понял, что этот раунд они проиграли подчистую. Вместо удобного, пластикового интервью для спонсоров они вытащили наружу настоящих, опасных и чертовски искренних людей, которые только что в прямом эфире объявили медийную войну всему паддоку. ​Когда за съёмочной группой «Sky Sports» наконец захлопнулась массивная дубовая дверь, воцарилась звенящая, почти осязаемая тишина. Казалось, из комнат вместе с осветительными приборами и проводами выкачали весь воздух. ... ​Лили неподвижно стояла посреди гостиной. Её идеальная осанка, державшаяся все эти сорок минут перед камерами, вдруг дрогнула. Плечи едва заметно опустились, а пальцы, всё ещё сжатые в кулаки, начали мелко подрагивать от хлынувшего обратно адреналина. ​Макс обернулся к ней мгновенно. Его собственная ярость, испарилась, уступая место чистой, неприкрытой тревоге. ​— Солнышко…— его голос, только что гремевший на всю гостиную, сейчас прозвучал непривычно глухо и хрипло. ​Он мягко, но настойчиво увлёк её обратно к дивану. Лили бессильно опустилась на подушки, чувствуя, как ноги окончательно отказываются её держать. Макс не сел рядом, он опустился перед ней на корточки, ломая любую дистанцию, и осторожно взял её подрагивающие, ледяные пальцы в свои, мозолистые ладони. ​— Чёрт, посмотри на меня. Ты как?— тихо спросил он, заглядывая снизу вверх. ​Лили сделала глубокий, рваный вдох через нос, наконец фокусируясь на его лице. В её янтарных глазах, обычно тёплых, напоминающих мёд, сейчас отражался яростный, мечущийся огонь. ​Макс поднёс её ладони к своим губам. Сначала он бережно прижался поцелуем к тыльной стороне её правой кисти, затем перевернул её руку и коснулся губами центра ладони, ловя пульс, который колотился как сумасшедший. Он целовал её пальцы, один за другим, медленно, заземляя её, заставляя чувствовать реальность, а не отголоски медийного кошмара. От тепла его губ её наконец отпустило— мелкая дрожь начала уходить. ​— Меня трясёт, Макс,— честно призналась она, и её взгляд подёрнулся от усталости.— Меня просто физически трясёт от брезгливости. Этот ублюдок… он ведь не просто задавал вопросы. Он методично, с улыбкой, ковырялся в моей жизни. Он выставил моего отца каким-то рабовладельцем, а меня— вещью, которую докинули в корзину к спонсорскому пакету, чтобы тебе в этом девятнадцатом году было комфортнее продлевать контракт и не смотреть в сторону «Ferrari» или «Mercedes.» ​Макс оторвался от её рук, но ладони не отпустил. На его упрямой челюсти ходили желваки. ​— Мне плевать на Блейка, плевать на «Sky» и на весь этот чертов цирк, слышишь?— отчеканил он.— Никто и никогда не посмеет назвать тебя контрактом в моём присутствии. Когда ты выдала ему про брезгливость… чёрт, Лил, я едва не сорвал с себя этот микрофон, чтобы просто захлопать. Ты была невероятной. Ты не просто защищалась, ты его уничтожила. Этот холёный британец чуть очки свои не проглотил, когда понял, что перед ним сидит не послушная девочка из пресс-релиза, а Разумовская. ​Лили слабо, вымученно улыбнулась, подаваясь вперёд и прислоняясь лбом к его крепкому плечу. ​— Я сорвалась, Макс,— тихо прошептала она, закрывая глаза.— Психолог внутри меня сейчас бьётся в истерике. Я должна была разложить его манипуляцию по полочкам, перехватить инициативу мягко, увести разговор… А я просто включила агрессию. Вспомнила, как папа учил никогда не позволять вытирать об себя ноги. Выдала ему тираду про постель и брезгливость… Хорнер, когда увидит этот материал, поседеет окончательно. Ему только скандалов с титульным спонсором сейчас не хватало. ​Макс тихо, утробно рассмеялся— этот звук завибрировал в его груди, успокаивая её взвинченные нервы лучше любых терапевтических практик. Он поднялся с корточек, садясь рядом с ней на диван и крепко обнимая её за талию, утыкаясь носом в её волосы. ​— Кристиан переживёт. В крайнем случае, выпьет ящик валидола,— Макс отстранил её на расстояние вытянутых рук и заставил посмотреть на себя. На его губах играла та самая наглая, дерзкая ухмылка.— Лили, ты не понимаешь. Это было лучшее интервью в моей жизни. Настоящее. Без этой пластмассовой корпоративной херни, которую от нас требуют. Мы показали им зубы. Всем сразу. Моему отцу, всем инвесторам, которые думают, что могут управлять нашими жизнями из своих VIP-лож. ​Лили сделала ещё один глубокий вдох, чувствуя, как адреналиновая буря внутри наконец уступает место согревающему теплу. Глаза снова стали прозрачными и спокойными. Он был прав. Они не побежали, не стали оправдываться. Они вышли на этот бой вместе и размазали соперника на его же поле. ​— Нам нужно позвонить моему отцу, Макс,— Лили отстранилась, поправляя воротник блузки, и её взгляд снова стал собранным.— Блейк не сам придумал эту линию атаки про «контрактные отношения». Ему кто-то слил эту тему изнутри паддока. Кто-то очень технично подставил под удар папу и тебя. Папа должен знать. Если в «Red Bull» завелась крыса, которая пытается шантажировать титульного спонсора через его дочь, отец выяснит это быстрее, чем Блейк доедет до аэропорта. ​Макс молча кивнул, его лицо снова приобрело жесткие, рабочие контуры. ​— Я наберу Раймонда, пусть свяжется с юристами и заблокирует выход этого дерьма в эфир до тех пор, пока мы не увидим финальный монтаж. Никаких контекстных склеек,— он коротко прижал её к себе, целуя в висок.— Иди наверх, смой этот день. А я разберусь с механиками медиа-индустрии. Больше они сюда не сунутся. ​Лили медленно повернулась к лестнице. Шаг за шагом, поднимаясь по ступеням, она чувствовала, как к ней возвращается её трезвость ума.