Глава 22. Ночные долги

На кухонном столе в монакском доме догорали свечи. Три длинных, парафиновых, абсолютно белых столбика в приземистых стеклянных подсвечниках, покрытых едва заметными каплями старого воска. Макс помнил, как Лили везла их прошлым летом из Портофино: завернутыми в плотную крафтовую бумагу, словно это были не копеечные сувениры из прибрежной лавки, а фамильный хрусталь. Она никогда не зажигала их просто так, экономя для особенных вечеров. Сегодня повод был официальным и неоспоримым, приехала Анна. Макс сидел по правую руку от Лили. Пространство вокруг небольшого круглого стола казалось замкнутым, почти удушающим из-за густого полумрака, который свечи не столько разгоняли, сколько подчёркивали. Каждый раз, когда Лили тянулась к салатнице или убирала за ухо прядь платиновых волос, её пальцы как бы невзначай, мимолётно скользили по его предплечью под столом. Макс давно выучил это движение. Это не был осознанный жест флирта или привлечения внимания, скорее, слепая, чисто тактильная проверка границ. Лили проверяла, здесь ли он. Физически удостоверялась, что её гонщик не улетел мыслями на базу в Милтон-Кинс, не застрял в телеметрии очередного проваленного круга и не заблокировал тормоза внутри собственной головы. Анна сидела напротив них. Она устроилась на стуле с той специфической, чисто домашней небрежностью, которую Макс замечал только за русскими, подогнув под себя одну ногу и полностью игнорируя правила этикета. Анна без умолку тараторила про Марсель. Описание её рабочих будней напоминало боевые сводки: французские клиенты, требующие невозможного архитектурного плана за тридцать семь часов, тупые подрядчики, путающие марку цемента, и грандиозный, с битьем посуды и угрозами суда, скандал на стойке регистрации в аэропорту, когда её чемодан по ошибке отправили в Ниццу. Лили тихо, утробно смеялась, то и дело наклоняя бутылку и подливая сестре сухое белое вино. На Макса она бросала короткие, сканирующие взгляды, проверяла, справляется ли он с этим ураганом чужой экспрессии, не начинает ли у него дёргаться веко от количества слов в минуту и не пора ли свернуть эту семейную идиллию под предлогом ранней тренировки с Брэдом. Но Макс не испытывал раздражения. Напротив, этот вечер давал ему странное, почти пугающее чувство заземления. После стерильного, холодного дома Йоса, где каждый совместный ужин превращался в детальный разбор его ошибок на трассе и заканчивался либо глухим молчанием, либо тяжёлым ударом по столу, эта угретая полумраком кухня казалась безопасным бункером. Ему нравилось просто сидеть, пережёвывать запечённую рыбу, чувствовать редкие касания Лили и слушать спокойный джаз на фоне. В этом не было «Формулы-1», не было пиарщиков «Red Bull», не было вечно недовольного Хельмута. Был уют. — Ну а ты, Макс?— Анна резко отодвинула пустую тарелку, откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди. Её тёмные, цепкие глаза блеснули в пламени свечи.— Как тебе наш семейный уют? Ты вообще осознаёшь, во что ввязался, забрав эту Разумовскую из Монакских трущоб? Макс проглотил кусок, аккуратно, без спешки вытер губы полотняной салфеткой. Испокойно ответил: — Терпимо. — Только терпимо?— Анна качнула головой, округлив глаза.— Ты слышишь это, Лиль? Он оценивает твои кулинарные шедевры и моё общество на «терпимо». Гонщики вообще знают другие слова? Ну там… «феерично», «превосходно»? Или у вас в паддоке за использование прилагательных штрафуют? — Ань, перестань,— Лили со смешком толкнула её локтем в бок, но в её глазах, обычно холодных и анализирующих, сейчас плясали удивительно тёплые, живые искорки. — Я просто собираю... анамнез,— Анна широко улыбнулась.— Ты на него почему не жалуешься, Лиль? В газетах пишут, что у Ферстаппена характер бензопилы. Отец жалуется, Хорнер жалуется, механики плачут… А ты? — Иногда,— Лили пригубила вино, глядя на Макса поверх ободка бокала с едва заметным вызовом.— Когда он начинает анализировать расписание моих университетских экзаменов с точки зрения гоночной стратегии. — Я констатирую факты,— ровным, сухим тоном поправил её Макс, даже не повернув головы. — Это одно и то же, Ферстаппен,— заметила Анна, подперев подбородок кулаком. — Нет,— Лили покачала головой, ставя бокал обратно на скатерть и включаясь в их старый, привычный спор.— Факты— это объективная реальность, Макс. Например, когда я говорю, что ты три дня подряд забываешь закрыть тюбик с зубной пастой, и она засыхает на ободке. Это факт. Как же я бешусь в такие моменты... Лили наклонилась к нему чуть ближе, так что её плечо прижалось к его плечу. От неё пахло вишней, белым вином. — А я тебя бешу?— тихо, с едва скрываемой улыбкой спросила Лили. — Исключено. — Врёшь ведь. — Может быть,— ответил он, и уголок его губ наконец дёрнулся вверх, выдавая его издёвку. Анна смотрела на них молча, не перебивая. На её лице на секунду промелькнула странная тень, не злая, скорее глубокая, застарелая меланхолия человека, который привык видеть вокруг себя только ломающиеся, трещащие по швам вещи, и теперь искренне удивлялся, почему этот конкретный механизм всё ещё работает. — Вы как кошка с собакой,— негромко сказала она, и в её голосе экспрессия вдруг сменилась глухой, спокойной интонацией.— Но милые. До тошноты милые. Дядя, если бы увидел вас сейчас, точно скупил бы все оставшиеся пакеты акций вашей австрийской газировки, просто чтобы Макса не уволили за плохой характер. Ему наверняка нравится эта твоя… непотопляемость, Ферстаппен. Лили опустила глаза, и её пальцы правой руки мгновенно, на автопилоте скользнули к левому запястью, проверяя старый серебряный браслет. Макс зафиксировал это микродвижение. Он знал, Лили безумно любила отца и гордилась им, но его вечная занятость в холдинге, бесконечные перелеты и сделки, из-за которых они толком не виделись даже живя в одном Монако, были её личной уязвимой зоной. — Кстати, о новостях из вашего прекрасного гоночного цирка,— Анна отпила вино, зажмурившись от удовольствия, а затем снова хитро прищурилась, глядя на кузину.— В Марселе сейчас только об одном и говорят. Квят всё-таки съехал от Келли. Окончательно. Собрал все свои манатки, гоночные комбинезоны, шлемы и укатил в Милан. Говорят, даже посуду делить не стали. Лили замерла прислонив губы к бокалу. Её лицо исказило непонимание. Макс почувствовал это изменение атмосферы спиной, воздух на кухне словно стал тяжелее. — Ань, ну началось,— тихо вздохнула Лили. Её голос был пугающе ровным, выверенным до единой интонации.— Тебе не надоело копаться в чужих делах? Какое нам дело до того, кто от кого съехал и кто где делит мебель? — Я не копаюсь, я делюсь новостями паддока, в котором твой мужчина, между прочим, проводит девяносто пять процентов своего времени,— Анна ничуть не смутилась, пожимая плечами и лениво прокручивая бокал.— Мы с тобой совсем недавно обсуждали эту тему, как там Даня, не засасывает ли его эта семейная трясина на фоне проблем с «Toro Rosso». Вот, рассказываю. Он ушёл. А Келли, по слухам, времени даром не теряет. Она уже активно присматривает новый вариант. Естественно, из гоночной тусовки. Ей нужен кто-то посвободнее, помоложе, с хороший контрактом, чтобы не ныл, не рефлексировал и не жаловался на рухнувшую карьеру пилота! — Аня,— предостерегающе, с глухим нажимом произнесла Лили. — Что «Аня»? Я просто транслирую то, что говорят на закрытых вечеринках в Марселе. Келли Пике не из тех женщин, которые будут сидеть в углу, завернувшись в плед, и плакать над чужими неудачами. Ей нужна медийность, нужен статус, нужен мужчина, который стоит на подиуме, а не борется за выживание в хвосте пелотона! Макс перевёл тяжёлый, прямой взгляд на Анну. Он сидел абсолютно неподвижно, положив локти на стол. — И кто этот вариант?— спросил он. Его голос прозвучал на редкость глухо. Анна замерла с бокалом у самых губ. Она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом, и Макс отчетливо понял: она знает имя. Или, по крайней мере, догадывается. В её глазах промелькнуло странное выражение, смесь жалости к Лили и какого-то тайного, циничного знания, которым она сейчас не собиралась делиться просто из чувства самосохранения. — Понятия не имею, Максик,— Анна опустила глаза, делая вид, что увлечена сыром.— Но паддок тесный, скрывать такие вещи долго невозможно. На каком-нибудь ближайшем Гран-при она обязательно появится под ручку с новой «жертвой». Макс слегка откинулся на стуле, и под его весом жалобно скрипнуло дерево. — Дело не в том, кто станет следующим,— спокойно сказал он, глядя на танцующее пламя догорающей свечи.— Квят сам во всём виноват. Он поплыл ментально после того, как его выставили из старшей команды. Я видел их вдвоём в Сильверстоуне, там всё было понятно без слов. У него карьера висит на волоске, он дёргается, совершает глупые ошибки на симуляторе, злится на инженеров. В таком состоянии ты не можешь быть точкой опоры. А Келли— дочь Нельсона Пике, она с пелёнок росла среди эгоистов высшей пробы. Она прекрасно знает, как устроен этот бизнес. Ей нужен победитель, уверенный в себе мужчина, а не надломленный парень, который ждёт, что его будут утешать после каждой неудачной квалификации. Гонки не прощают жалости к себе. И женщины вроде Келли— тоже. Лили смотрела на него долго, не мигая. В её взгляде скользнуло что-то похожее на застарелый, подкожный страх. Она словно примерила эти его жестокие, сугубо гоночные стандарты на их собственную жизнь. «Если ты сломаешься, Макс не станет сидеть рядом. Ему нужен дом, а не больница. Ему нужен ресурс, а не твоя депрессия». — Ты прав,— наконец очень тихо сказала Лили, опуская глаза на вино. Её лицо казалось бледным в угасающем свете.— Наверное, ты абсолютно прав, Макс. Если ты слаб, этот мир тебя пережёвывает и выплёвывает. Вместе со всеми твоими чувствами... ... После ужина Макс ушёл в спальню. Не потому, что действительно хотел спать, внутренние часы гонщика, привыкшие к постоянной смене часовых поясов, отказывались отключаться раньше двух ночи. Ему просто нужно было уйти. После разговора о Квяте сёстры незаметно для себя перешли на русский язык, и Макс внезапно почувствовал себя абсолютно лишним. Они начали вспоминать общих знакомых из Санкт-Петербурга, какие-то старые кофейни, дворовые истории, в которых он никогда не участвовал. Это было нормально, у них было огромное, массивное прошлое до него. Но внутри всё равно ворочалось глухое, неприятное чувство отчуждения. Он лёг на кровать прямо в одежде, закинув руки за голову и уставился в тёмный потолок спальни. За окном дождь припустил сильнее, крупные капли с силой барабанили по жестяному козырьку. В голове лениво, по кругу крутились графики телеметрии с последних тестов в Сузуке, резкие реплики Йоса и бледное лицо Лили за столом. Примерно через час из кухни донеслись крики. Макс нахмурился, прислушался. Голоса становились громче, эмоциональнее, и в них отчетливо звенел яростный, чистый азарт. Они не ругались, они спорили на разрыв аорты, и этот спор то и дело прерывался громкими хлопками ладоней по столу. Макс встал с кровати, поправил мятую футболку и тихо, стараясь не шуметь босыми ногами по паркету, пошёл по коридору на свет. В дверном проёме кухни он замер, прислонившись плечом к косяку. На круглом деревянном столе царил форменный, неописуемый хаос. Вся выверенная эстетика Лили полетела к чертям, разноцветные игрушечные купюры валялись вперемешку с пластиковыми зелёными домиками и красными отелями, карточки «Шанс» были разбросаны поверх картонного поля, а кубики улетели куда-то в район хлебницы. Лили и Анна находились друг напротив друга с абсолютно растрёпанными волосами. Лили, обычно такая сдержанная, выверенная, контролирующая каждый свой вдох, сейчас буквально стояла коленями на стуле. Пряди падали на лицо, глаза горели лихорадочным блеском, а на бледных щеках полыхал густой румянец. Она яростно размахивала какой-то замусоленной карточкой прямо перед носом сестры. — Ты не имеешь права, это чистый рейдерский захват!— кричала Лили на русском, активно жестикулируя свободной рукой. Анна отвечала ей так же быстро, хлёстко и зло, её голос срывался на высокой ноте. Макс не понимал ни единого слова, но сама динамика процесса завораживала его. Анна мёртвой хваткой вцепилась в край игрового поля, не позволяя Лили выхватить у неё из-под носа заветный кусок картонной недвижимости. — Ничего не банкрот! Я заложила Курский вокзал! Имею право!— выкрикнула Анна, нависая над столом в ответ. — Ты не могла заложить Курский вокзал, потому что Курский вокзал у меня ещё с третьего круга!— без запинки прокричала Лили, едва не снося локтем пустую бутылку из под вина. — Я заложила его тайно, без твоего ведома! — Это незаконно, Ань! Это нарушает все правила синдиката! Я сейчас папе наберу! Он тебе, дуре, объяснит! — Это «Монополия», Даниэлла, здесь нет законов, кроме права сильного! Либо плати за аренду Малой Бронной, либо снимай свои домики! — Да иди ты на хуй! Они абсолютно не замечали Макса, стоявшего в полутора метрах от них. Они кричали, перебивали друг друга, спорили с такой первобытной страстью, словно на кону стояли не пластиковые домики, а реальные миллиарды. И вдруг, после очередной тирады Анны, обе они покатились со смеху, громко, искренне, до слез, откидываясь на спинки стульев. Макс смотрел на Лили и ловил себя на том, что он давно не видел её такой. Не вышколенной, идеальной дочерью Павла Разумовского, не рассудительной, любящей девушкой, а просто девчонкой. Живой, импульсивной, азартной, готовой драться за картонную карточку. В этот момент она казалась ему невероятно красивой, без этой её вечной, защитной брони из хороших манер, излишнего понимая и психологических терминов. Это удивляло его и одновременно пускало глубокие, тёплые корни куда-то под рёбра. Макс молча прошёл вглубь кухни, выдвинул свободный стул и сел, сложив руки на груди. Вмешиваться в их разборки он не собирался, просто сидел и наблюдал за выражением лица своей девушки. Незаметно. Партию они доиграли минут через двадцать. Лили проиграла с треском, разгромно, оставшись без единого доллара и с кучей заложенных активов. Анна победно вскинула руки вверх, задев люстру, и торжественно объявила на английском, что историческая справедливость восторжествовала, а монополия кузины разрушена. Лили картинно закатила глаза, но на её губах всё ещё блуждала та самая, редкая и открытая улыбка. Анна начала лениво собирать коробку, методично раскладывая банкноты по номиналу и пряча домики в пластиковые пазы. Её движения постепенно становились медленными, из них уходил вечерний азарт, уступая место дорожной усталости. — Ладно, Лилька,— сказала она, закрывая картонную крышку с характерным глухим хлопком.— Завтра я уезжаю. Рано, часов в пять нужно быть в аэропорту. Думала подольше побыть, но сама понимаешь, дела. — В Марсель?— Лили принялась собирать кубики, укатившиеся под хлебницу. — Не-а. В Питер. Напрямую через Хельсинки. Дела скопились, дальше тянуть нельзя. Лили мгновенно замерла. Её тонкие пальцы так и остались лежать на деревянной столешнице, не донеся кубик до коробки. Вся её недавняя живая расслабленность испарилась за долю секунды, уступая место ледяной собранности. Макс заметил, как по её шее пробежала едва заметная дрожь. — Какие ещё дела, Ань?— голос Лили стал тише на октаву.— Мы же договаривались, что всеми вопросами касательно Питера будет заниматься папа. — С документами по моей квартире,— Анна тяжело вздохнула, не глядя на сестру.— Там нужно моё личное присутствие. Подписать бумаги, забрать кое-какие вещи из банковского сейфа, которые не выдают по доверенности. Ну и вообще… забрать вещи из нашего старого особняка надо. Мама с папой решили, что именно я буду заниматься этим, кто же ещё? — Там же сейчас холодно, серо. Дожди со снегом. Мерзость. — А ты у нас теперь боишься питерского холода, Лиль?— Анна с едва скрываемым упрёком усмехнулась, внимательно вглядываясь в лицо сестры.— Поехали со мной. Мне будет проще и веселее. — Куда поехали?— тихо, с нарастающей защитной агрессией спросила Лили. — В Питер, Лиль. Домой. Ты не была там несколько лет. Ты ни разу после похорон не ходила на кладбище к Адель и Мише. Ты просто заперлась в этом своём стерильном Монако, учишься в престижном университете и делаешь вид, что у тебя всё отлично, а прошлого не существовало. Ты должна поехать. Ради них. Ради себя. Лили молчала. Макс отчетливо видел, как под столом её пальцы судорожно сжались в кулаки с такой силой, что побелели костяшки. Тонкий серебряный браслет натянулся, врезаясь в кожу. — Аня, не начинай этот разговор. Пожалуйста,— очень тихо, почти на грани ультразвука попросила Лили. — Я уже начала, Лиль. Сколько можно бегать? Ты не ходишь на могилы, ты не отвечаешь на звонки старых друзей. Ты вычеркнула город из жизни. Поехали со мной. Хотя-бы на два дня. Лили резко поднялась со стула. Она быстрыми, размашистыми шагами подошла к панорамному окну, упираясь лбом в холодное стекло и глядя на далёкие, размытые дождём огни порта Эркюль. — Я не могу,— отрезала она, и её спина казалась каменной.— У меня университет. На следующей неделе сложнейший коллоквиум по девиантному поведению, мне нужно закрыть часы практики. И потом… скоро финальный этап. Я обещала Максу, что приеду в Абу-Даби на весь уикенд, от первой практики до воскресной гонки. — До Абу-Даби ещё больше двух недель, не придумывай,— Анна повернулась на стуле, продолжая безжалостно давить на неё словами.— Мы слетаем всего на сорок восемь часов. Туда и обратно. Ничего с твоей практикой за два дня не случится. Возьми с собой Макса, в конце концов. Он поедет. Я же вижу, как эта твоя звёздочка на тебя смотрит, он за тобой в пекло пойдёт, если просто пальцем поманишь. Лили горько, надрывно усмехнулась, качая головой, но так и не повернулась к комнате. — Он вряд ли согласится,— тихо, с глухой тоской произнесла она.— Макс никогда в жизни не был в настоящей России. Он понятия не имеет, что это за страна, какая она изнутри и что его там ждёт. — Был он там,— жёстко перебила её Аня.— В сентябре. В Сочи. У него в суперлицензии и в паспорте сто процентов стоит действующая российская виза. Он знаком со страной, прекрати строить из него тепличное растение. — Сочи— это курорт, Ань!— Лили резко развернулась, и её глаза были полны неподдельной, острой, защитной ярости, за которой скрывался страх.— Сочи— это пальмы, солнце, дорогие отели и гоночная трасса вокруг олимпийских объектов. Там всё сделано для иностранцев. А Питер зимой— это сплошное свинцовое небо, ледяной ветер с залива, от которого промерзаешь до костей, старые мрачные переулки и засыпанные мокрым снегом могилы на кладбище. Ему это не понравится! Он вырос в другой реальности, он этого просто не поймет. Его это оттолкнёт. Она сделала прерывистый вдох, её грудь высоко вздымалась под свитером. В её взгляде было столько уязвимости, сколько Макс не видел у неё никогда. — И мне не нужно, чтобы он видел меня там,— совсем тихо, почти умоляюще добавила она, словно признавая своё полное поражение.— Я не готова показать ему себя такую… сломанную. В том городе, который меня уничтожил. Ты только вспомни, что там происходило! Макс сидел неподвижно. Он внимательно, до единого звука ловил её тираду, переводя взгляд с её дрожащих губ на серебряную звёздочку на запястье. Он понимал, что прямо сейчас, на этой кухне под шум монакского дождя, Лили строит вокруг себя глухую оборонительную стену из чистой, панической трусости. Она защищала свой хрупкий, выстроенный за эти годы мир от призраков прошлого. И она панически боялась, что если он, Макс, увидит её на фоне питерских могил и серого неба, то поймет, насколько она на самом деле не в порядке, и уйдёт. Как ушёл Квят от Келли. Как уходят все, кто устаёт от чужой затяжной боли. Макс медленно поднялся со стула. Его массивная фигура в полумраке кухни казалась огромной, монолитной. Негромко, спокойно, но с той самой непреклонной, абсолютной твёрдостью, произнес: — Я поеду. Лили замерла на полуслове, её рот остался слегка приоткрытым. Она уставилась на него так, словно у него только что выросли крылья. — Что?— переспросила она, растеряв всю свою недавнюю агрессию. — Я поеду с тобой,— повторил он, делая шаг вперёд и останавливаясь в метре от неё. Он смотрел ей прямо в глаза, жёстко, прямо, не оставляя пространства для возражений. Он не собирался обсуждать это, не собирался спрашивать разрешения у неё, у Хорнера или у Йоса. Ему было плевать на расписание базы. — Макс, подожди, ты не понимаешь, ты не обязан…— её голос откровенно задрожал, маска окончательно раскололась, обнажая испуганного ребёнка.— Это мои личные, семейные дела. Это чужой город, там чужой язык, тебе там будет невыносимо скучно и холодно, у тебя график, тесты… — Я хочу,— перебил он её на взлёте, обрубая любые аргументы. Анна смотрела на них двоих со своего места. На её губах постепенно, появилась слабая, искренняя и облегчённая улыбка. Она аккуратно поднялась. — Вот видишь, Лиль,— тихо, с какой-то особенной теплотой сказала она.— А ты боялась. Ладно, пилот, сдаю её тебе. Лили продолжала гипнотизировать Макса взглядом, словно пыталась нащупать в его лице хотя бы тень сомнения, вежливой уступчивости или скрытого недовольства. Но лицо гонщика было непроницаемым, словно высеченным из гранита. На нём не было ни капли колебаний. — Там действительно очень холодно в ноябре, Макс,— предприняла она последнюю, самую слабую попытку защититься. — Я возьму тёплую куртку. Такую, в которой езжу на базу в Милтон-Кинс зимой. — И там серо. Небо как грязный асфальт. Постоянно. — Я вырос в Нидерландах, милая. Меня сложно удивить дерьмовой погодой и серым небом. Я гонял под таким ливнем, какой тебе и не снился. Справимся. Она ничего не ответила. Её нижняя губа едва заметно дернулась. Лили сделала два быстрых, почти судорожных шага вперёд, буквально упала к нему на грудь и крепко, до боли в суставах, обняла его за пояс, спрятав лицо. Макс почувствовал, как её тело мелко, беззвучно подрагивает. Он поднял свои большие руки, надёжно зажимая её в кольцо, закрывая от всего мира. — Спасибо,— донёсся до него её глухой, приглушённый тканью футболки голос. — За что?— спросил он, утыкаясь носом в её волосы, от которых всё ещё пахло вишней. — За всё. Анна деликатно отвернулась к окну, давая им эту минуту абсолютной тишины, а затем тихонько, стараясь не скрипеть половицами, направилась к выходу из кухни. — Ладно, котята,— негромко бросила она, уже стоя в дверях.— Моё дело предложить, ваше— собраться. Завтра утром я улетаю своим рейсом. А вы заказывайте билеты на субботу. Жду вас в Питере. Не облажайтесь с чемоданами. Она ушла в свою гостевую комнату, мягко, со щелчком прикрыв за собой дверь. Лили и Макс остались вдвоём в остывающей кухне. Свечи в подсвечниках окончательно догорели, пустив по комнате тонкие, едва заметные струйки сизого парафинового дыма. Воздух стал прохладным. Лили отстранилась, но Макс не отпустил её руку, продолжая держать её за тонкие пальцы. Они вместе перешли на небольшой диван. Лили забралась на него с ногами, привычно обхватив колени руками и уставившись в темноту за стеклом, где дождь постепенно превращался в утренний туман. Макс сел рядом, подперев голову рукой. — Ты правда не передумаешь?— тихо, без прежней уверенности спросила она, не поворачивая головы.— Когда проснёшься, когда позвонит Кристиан или Йос… Ты ведь знаешь, что устроит твой отец, если узнает, что ты вместо предсезонных тестов улетел в Россию ради моих семейных приключений? Он будет рвать и метать. — Правда не передумаю,— ответил он, и его голос в предрассветной тишине прозвучал весомо. Он чуть сильнее сжал её ладонь.— Мне плевать, что скажет Йос. Он может орать сколько угодно. Это моя жизнь. И моя виза. — Почему ты это делаешь, Макс?— она наконец повернулась к нему, и в её глазах, лишенных макияжа, отразился бледный свет.— Зачем тебе лезть в этот кошмар вместе со мной? — Потому что я вижу, как ты боишься,— Макс протянул руку, мягко коснулся пальцами её подбородка и заставил посмотреть себе прямо в глаза. В его взгляде не было жалости— только странная, глубокая, почти взрослая защита.— А я не хочу, чтобы ты возвращалась туда одна. Ты весь год возишься со мной, лечишь мои синяки, слушаешь моё занудство и терпишь мой идиотский график. Ты стала моим домом, Лили. А в доме должно быть безопасно. Если тебе нужно закрыть эти твои ночные долги в Питере, мы закроем их вместе. Лили молчала. В её глазах медленно собирались слёзы, но она не отворачивалась, принимая этот его взгляд целиком, без остатка. — Я люблю тебя, Лил. — Я знаю,— прошептала она, и одна крупная слеза всё-таки покатилась по её щеке, оставляя влажную дорожку.— Я знаю. — И поэтому я поеду с тобой. В твой Питер, в твой холод. Куда угодно,— сказал он, вытирая её слёзы. Лили закрыла глаза, утыкаясь щекой в его широкую ладонь. ... Звонок на телефоне Макса раздался в половину седьмого утра. Звук показался оглушительным в серой, сонной тишине спальни. Лили спала, уткнувшись носом в его плечо, её длинные волосы разметались по подушке. Он аккуратно, стараясь не разбудить её, высвободил руку, нащупал телефон и почувствовал, как внутри всё напряглось. На экране светилось короткое: «Йос». Их конфликты давно переросли в плоскость холодного психологического террора на расстоянии. Макс чертыхнулся про себя, поднялся с кровати и вышел в коридор, прижимая трубку к уху. — Да,— глухо сказал он. — Ты почему ещё не в аэропорту?— голос отца взорвался в динамике без всяких приветствий.— Через три часа у тебя симулятор в Милтон-Кинсе. Кристиан сказал, что инженеры «Honda» привезли новые настройки картографии двигателя под Абу-Даби. Ты должен быть на базе. Ты обязан зафиксировать износ задних шин на длинных сериях. Макс остановился у окна в гостиной. На полу всё ещё стояла коробка «Монополии», напоминая о ночном смехе Лили. — Я не прилечу в Англию сегодня, Йос,— спокойно ответил Макс.— И завтра тоже. В трубке повисла тяжёлая, звенящая пауза. Макс почти физически почувствовал, как на том конце провода, в своём доме, Йос Ферстаппен медленно наливается яростью, перебирая пальцами по столу. — Повтори,— тихо, с леденящей угрозой произнес отец. — Я беру два дня за свой счёт. Кристиан в курсе, я отправил ему сообщение час назад. Инженеры могут прогнать тесты с Руди ван Бюреном, телеметрию я посмотрю удалённо из отеля. Я улетаю. — Куда? На Лазурном берегу шторм, какие ещё перелёты? Куда ты собрался, Макс?! У тебя титул на кону! Ты в шаге от того, ради чего я положил всю свою жизнь! — В Россию. В Санкт-Петербург. С Лили. Йос выругался. Грязно, по-голландски, так, как ругался только на трассе, когда механики путали комплекты резины или заливали не то топливо. Макс невольно сжал зубы. — Ты совсем из ума выжил из-за этой девки?— сорвался на хриплый крик Йоса.— Какая Россия?! До финального Гран-при в Абу-Даби осталось две недели! Хэмилтон пашет как проклятый на симуляторе «Mercedes», он ночует на базе в Брэкли, а ты летишь хвостиком за своей балованной принцессой в её русские трущобы? Ты теряешь фокус, Макс! Она уничтожит твою карьеру. Ты тряпка, если позволяешь девчонке рулить твоим календарем! Если ты сейчас сядешь в этот самолёт, можешь забыть о титуле! Я не приеду в Абу-Даби. Я не зайду в боксы. Ищи себе другого менеджера и сам разбирайся со своим Хельмутом. Йос всегда знал, куда колоть, чтобы лишить сына равновесия. В детстве за этим следовало глухое игнорирование неделями. Макс почувствовал, как пальцы, сжимающие телефон, побелели. Но он повернул голову и увидел янтарные глаза Лили, стоявшую в дверях спальни. Она уже была в своей привычной броне— собранная, в лёгком розовом платье. Всё слышала. — Это твоё право, Йос,— чеканя каждое слово, ответил Макс, глядя прямо на Лили.— Не приезжай. Я справлюсь сам. Можешь не покупать билет в Абу-Даби. А в Питер я лечу. Он сбросил вызов до того, как отец успел выдать новую порцию мата или угроз. Сердце колотилось в груди как сумасшедшее, адреналин затапливал вены, словно на стартовой решётке. Он тяжело опёрся руками о подоконник, пытаясь выровнять дыхание. Лили подошла со спины, её ладонь легла на его напряжённое плечо. Её прикосновение было прохладным, но удивительно успокаивающим. — Не надо было, Макс,— тихо сказала она.— Он прав. Твой отец абсолютно прав. У тебя финал сезона, на карту поставлено всё, к чему ты шёл с четырёх лет. Моё прошлое не стоит твоего чемпионства. — Я тебе всё сказал,— Макс обернулся и посмотрел на неё сверху вниз. В его глазах горело упрямство высшей пробы.— Йос не понимает одной вещи: если у меня не будет места, где я могу выдохнуть, я разобью машину в первом же повороте Яс-Марины от перенапряжения. Ты— мой фокус, Лили. Собирай чемодан. Наш рейс в одиннадцать. ... Сборы проходили в удушающем, деловом молчании. Анна уехала ещё ранним утром, оставив на столе записку с милыми пожеланиями. Лили двигалась по дому как автомат, демонстрируя ту выучку психолога, которая позволяет отключать эмоции в критические моменты. Она складывала в строгий кожаный чемодан тёплые вещи: чёрные тёплые свитера, плотные водолазки, длинное строгое пальто из тяжёлого бархата. Никаких ярких цветов, никакого монакского шика. Монако с его лазурным морем, белыми яхтами и вечным солнцем стремительно отпускал её, уступая место холодному северному прошлому. Макс действовал проще: закидал в спортивную сумку пару толстовок «Red Bull», тяжёлую зимнюю куртку, в которой обычно летал на базу в Англию в январе, и пару плотных джинсов. На левой руке по-прежнему сидел кожаный браслет. Он поправил его, проверяя застёжку, словно затягивал перчатку перед выездом из боксов. В аэропорту Ниццы Кот-д'Азур было людно, несмотря на штормовую погоду. Рейс до Хельсинки задерживали на сорок минут из-за сильного бокового ветра, дующего со стороны Средиземного моря. Они сидели в дальнем углу вип-ложи, подальше от любопытных глаз. Макс открыл ноутбук и листал гоночные отчёты и графики аэродинамики, которые ему по зашифрованному каналу скинул Хорнер. Руководитель команды «Red Bull», в отличие от Йоса, отнёсся к его внезапной отлучке на удивление прагматично. Хорнер прислал короткое сообщение: «Два дня, Макс. Нам нужен твой мозг в идеальном состоянии в Абу-Даби. Если для этого тебе нужно слетать на Луну— лети. Но в понедельник в девять утра ты должен стоять на пороге моторхоума в Милтон-Кинсе в идеальной форме. И постарайся не злить отца сильнее обычного, нам не нужны скандалы в прессе перед финалом» Лили к еде, принесённой официантом, даже не прикоснулась. Она пила уже третью чашку чёрного, горького кофе без сахара. Её взгляд был намертво прикован к взлётной полосе за панорамным стеклом. — Лили,— Макс аккуратно закрыл ноутбук, отложил его в сторону и накрыл её колено своей широкой ладонью.— Ты здесь? Перестань копаться в своей голове. Она вздрогнула, словно её выдернули из глубокого транса, и попыталась улыбнуться. Улыбка вышла натянутой, бледной и безжизненной. — Всё нормально, Макс. Просто… я отвыкла от этого чувства. Когда земля уходит из-под ног ещё до того, как самолёт оторвался от полосы. В Монако так легко казаться сильной, независимой, успешной. Здесь всё ненастоящее, игрушечное, декоративное. Казино, гоночная трасса, вылизанные до блеска улицы, улыбающиеся туристы. А там… там всё слишком настоящее. Там земля пропитана воспоминаниями...я...да... — Я рядом,— повторил он свою ночную мантру, слегка сжав её колено.— Ты не одна. Ты обещала мне, что мы команда. На трассе пилот не ездит без инженера. Считай, что в этой поездке я твой гоночный инженер. Когда объявили посадку на их рейс, Лили встала, поправила воротник чёрного пальто и сделала глубокий, прерывистый вдох. ... Пересадка в Хельсинки и граница В Хельсинки их встретил пронзительный, ледяной ветер со снегом. Скандинавская стерильность аэропорта Вантаа немного сбивала градус напряжения, но ненадолго. Пересадка была быстрой, почти механической. На частном самолёте, который Павел Разумовский когда-то зафрахтовал для семейных нужд, они вылетели в сторону российской границы. Макс смотрел в иллюминатор. Белая, бескрайняя пустыня лесов внизу стремительно сменялась унылыми серыми коробками пригородов. Когда самолёт начал снижение, небо окончательно превратилось в тяжёлое, свинцовое месиво, сквозь которое не пробивался ни один луч солнца. Вспыхнуло табло «Застегните ремни». Самолёт швыряло из стороны в сторону, питерский штормовой ветер не прощал ошибок пилотирования, заставляя пилотов заходить на посадку с заметным креном. Но Лили даже не шелохнулась. Она сидела, мёртвой хваткой вцепившись в кожаные подлокотники кресла, и смотрела перед собой пустым, остановившимся взглядом. Она мысленно уже была там, на кладбище. Они приземлились в Пулково. Старый терминал встретил их суровостью пограничников, серым бетоном и специфическим запахом, который Макс не мог ни с чем спутать— смесь дешёвого авиационного керосина, мокрого асфальта и пронзительного холода. Пограничник в окошке долго и методично изучал паспорт Макса, переводя взгляд с фотографии на суровое лицо гонщика. На его лице не было и тени узнавания, для парня в форме «Формулы-1». Наконец, тяжёлый штамп с грохотом опустился на страницу. — Добро пожаловать в Россию,— сухо сказал пограничник на ломаном английском, возвращая паспорт через прорезь в стекле. ... На выходе из терминала их уже ждал автомобиль. Лили категорически настаивала на том, чтобы не пользоваться городским такси, ей не хотелось лишних расспросов и чужих глаз. Из густой темноты ноябрьского вечера к ним подкатил огромный, тяжёлый, абсолютно чёрный «Rolls-Royce Wraith Black Badge». Не автомобиль, заявление, подчеркивающее бескомпромиссный статус семьи. За рулем сидел пожилой, крепкий мужчина в кожаной кепке, личный водитель Павла, Пётр. Он знал Лили ещё маленькой девочкой, возил её в школу, был свидетелем всех взлётов и падений этой семьи. — Здравствуйте, Лилия Павловна,— глухо сказал он по-русски, снимая кепку и обнажая седую голову. В его глазах стоявшая скорбь была такой же древней и глубокой, как этот город. Он перевёл взгляд на Макса, оценивающе оглядел его гоночную куртку «Red Bull», крепкую фигуру и молча кивнул.— Приехали всё-таки… Анна уже в особняке, ждёт вас. Смоленское кладбище на завтра почистили от снега, я с администрацией договорился, проедем до самого участка без проблем. Лили кивнула. Её голос окончательно растерял все мягкие интонации, став сухим, отрывистым и резким, словно она вернула себе прежний статус хозяйки положения: — Спасибо, Пётр. Рада тебя видеть. Едем на Каменноостровский. Макс, садись. Макс залез на заднее сиденье роскошного, но пугающе холодного кожаного салона. Автомобиль тронулся, мягко покачиваясь на неровностях разбитого асфальта. За окном замелькали тусклые, монументальные здания сталинской архитектуры, унылые дворы-колодцы, потрескавшиеся фасады имперских домов и неоновые вывески на кириллице. Город давил своей массивностью, своей трагической историей и полным отсутствием цветовой гаммы. Лили прижалась лбом к боковому стеклу. Макс смотрел на этот чужой, пугающий мир. Он наконец-то понял, о чём говорила Лили на кухне. Это не был курортный, залитый солнцем Сочи с его пальмами и идеальным треком. Это была настоящий Санкт-Петербург зимой— место, где оживали все её кошмары. И он, только что добровольно переступил черту этого ада вместе с ней, оставив позади отца, симулятор и весь свой привычный, жёстко контролируемый мир гонок. — Лили,— негромко позвал он, протягивая руку и накрывая её ледяные, сжатые пальцы своей ладонью. Она не повернулась к нему, продолжая гипнотизировать взглядом улицы, но её пальцы судорожно, мёртвой хваткой вцепились в его руку, но он даже не поморщился. Машина въехала на Троицкий мост. ... «Rolls-Royce Wraith Black Badge» мягко затормозил у массивных, кованых ворот особняка. ​Здание, несмотря на свой возраст, выглядело на удивление крепким и ухоженным, Павел за фамильным домом следил строго. Никакой облупившейся штукатурки на фасаде, аккуратно восстановленная лепнина вокруг окон, чистый, будто вымытый гранит у цоколя. Сразу было видно, что за этим местом ухаживают не коммунальщики, а человек, для которого эти стены— не просто квадратные метры, а своя, личная история. Макс подхватил тяжёлые сумки, наотрез отказавшись отдавать их пожилому Петру. Лили шла чуть впереди. Её шаги по обледенелой, посыпанной песком плитке были на удивление быстрыми и уверенными. Дверь дома была приоткрыта. Изнутри пахло старым дубовым паркетом, книжной пылью, дорогим французским парфюмом Анны и… застоявшимся, мёртвым холодом дома, в котором слишком давно никто не жил семейной жизнью. Разумовский мог сколько угодно вылизывать фасад, красить стены и чинить крышу, но вернуть сюда тепло, которое ушло вместе с людьми, было не в его силах. Дом стоял памятником самому себе— безупречный снаружи и абсолютно пустой внутри. Анна встретила их в просторной, гулкой прихожей с огромными трёхметровыми потолками. Она уже успела переодеться в объемный домашний серый кардиган, в руке у неё был неизменный бокал красного вина, но её лицо выглядело бледным и измождённым от дневной работы с бумагами. На полу в коридоре стояли три большие картонные коробки, доверху набитые папками, старыми альбомами, бухгалтерскими отчётами. — Долетели?— Аня коротко, крепко обняла Лили, уткнувшись носом в её холодное пальто, а затем кивнула Максу.— Заходите скорее. В комнатах прохладно, отопление только-только раскочегарилось, Пётр включил бойлер утром, но стены всё равно промёрзли. Макс поставил сумки у стены и огляделся. Дом Разумовских снова поражал своими масштабами: бесконечная анфилада комнат, тяжёлая лепнина на потолках, огромные дубовые двери с латунными ручками. Это было типичное жилье старой питерской элиты, соединенной с большими деньгами Павла. На стенах гостиной всё ещё виднелись тёмные обойные квадраты, следы от картин, которые временно перевезли на реставрацию. Огромное пространство без привычных полотен Айвазовского и старых семейных портретов казалось непривычно просторным, почти гулким. Лили прошла в гостиную, даже не сняв пальто и не скинув сапоги. Она остановилась посреди огромной комнаты, глядя на закрытый пыльным брезентовым чехлом рояль, на котором когда-то играла её мама. — Ты уже начала?— тихо спросила она, кивая на коробки в коридоре. — Кое-что уже упаковала,— Анна мотнула головой в сторону коробок.— Решила начать со своих вещей, которые тут годами пылились, да и с риелторами по поводу моей квартиры надо было разобраться. Слава богу, дядя разрешил устроить здесь склад, а то от своей берлоги меня уже тошнит, поскорее бы слить её и забыть как страшный сон. Но это так, мелочи. Главным я занялась после обеда. ​Она сделала небольшой глоток, и стекло бокала тихо звякнуло о её кольца. ​— Адвокат привёз ключи от сейфа два часа назад,— Анна прошла следом за кузиной, опёршись о дверной косяк.— Я подняла бумаги из кабинета Павла. Лиль… там полный хаос, чёрт ногу сломит в его документах. Но я нашла то, ради чего ты здесь. Тебе придётся завтра ехать не только на кладбище, но и в главный филиал банка на Невском проспекте. Павел оставил закрытую банковскую ячейку на твоё имя. Не на моё, не на компанию, не на адвокатов. Конкретно на Лилию Даниэллу Разумовскую. ​Лили медленно обернулась. В полумраке гостиной, едва освещённой старой люстрой, её янтарные глаза казались бездонными. ​— Что там может быть, Ань?— тихо, с явным недоверием спросила она.— Папа и так по максимуму защитил всё, что связано с семьёй и бизнесом. Зачем ещё и тайная ячейка? — Он спрятал это до того, как начался весь этот шторм с расширением холдинга и реструктуризацией,— Анна качнула головой, разглядывая багровое вино в бокале.— По бумагам ячейка оформлена ещё года три назад. Дядя тогда подчищал хвосты по старым сделкам и, видимо, просто вывел часть личных вещей из-под любого юридического контроля. Государство туда не дотянулось, потому что эта ячейка вообще не имеет отношения к делам холдинга и бизнесу. Она твоя, Лиль. Личная. ​Лили перевела взгляд на пустые квадраты на обоях, где раньше висели картины. — Я не собираюсь никуда ехать, пускай всё останется нетронутым, мне плевать. Я приехала сюда, чтобы положить цветочки и уехать,— она резко взмахнула рукой. — Но Лиль, это так интересно и наверняка важно! Макс скажи ей!— она обернулась в сторону мужчины с просьбой о поддержке. Макс стоически сидел чуть поодаль, на бархатном диване, он чувствовал, как ему здесь абсолютно не было места, он не понимал ни единого слова из юридических терминов, которые сёстры быстро бросали друг другу на русском, но само его физическое присутствие в этой комнате работало как мощнейший якорь. Каждый раз, когда Лили бросала на него быстрый, панический взгляд, готовая на крик, она видела его спокойное, непроницаемое лицо и ей становилось спокойнее. — Ань, мне похуй, я так чувствую,— она зашагала в сторону Макса и упала ему на колени.— Делай что хочешь, главное не лезь ко мне с этой юридической хренью? Ясно? — Разумовская, ты периодически такая сука...Но хорошо, как скажешь, хорошо, я пошла на кухню, не буду вам мешать.— Анна натянуто улыбнулась и удалилась. Когда шаги Анны затихли в глубине коридора, в гостиной воцарилась тишина. ​Макс не шевелился. Он только крепче обнял её, положив подбородок на макушку и медленно, успокаивающе поглаживая ладонью её спину сквозь пальто. Он чувствовал, как её мелко дрожащие пальцы судорожно вцепились в его курточку, будто Лили пыталась удержаться за него в этом мгновенно закружившемся вихре фамильных обязательств. ​— Хочу уехать,— глухо пробормотала она в его плечо. Её голос звучал надломленно, вся её недавняя колючая уверенность перед Анной испарилась без следа.— Только переступила порог, и сразу эти папки, сейфы, ячейки... Папа мне ничего об этом не говорил, значит это может подождать. И зачем ему всё это, что за дрянь в этой ячейка. Господи! Это похоже на какое-то криминальное чтиво или очень дешёвый детектив. ​— Он просто заботится о тебе так, как умеет,— негромко произнёс Макс. Его низкий, ровный голос вибрировал у неё в груди, возвращая в реальность.— У него огромный бизнес, куча ответственности. Должна же быть страховка. ​Лили горько хмыкнула, но лица так и не подняла, сильнее вжимаясь в его тепло. ​ — Я знаю. В том-то и дело, что я знаю. От этого только хуже. Мне кажется, если я открою эту чёртову ячейку, я снова провалюсь в то состояние, из которого ты меня вытаскивал несколько лет. ​Макс перехватил её подбородок пальцами и мягко, но настойчиво заставил поднять голову. В полумраке комнаты его глаза смотрели на неё с той абсолютной, граничащей с упрямством уверенностью, которая всегда её поражала. В нём не было сомнений. Никакого страха перед её прошлым. ​— Не провалишься,— отрезал он, разделяя слова.— Потому что в тот раз ты была одна в этих пустых комнатах. А сейчас здесь сижу я. Когда будешь готова, мы зайдём в банк вместе. Я буду держать тебя за руку, Лил. Если внутри окажется то, что тебе не понравится, мы просто оставим это на столе менеджера и уйдём пить кофе. Ясно? ​Лили всматривалась в его жёсткие, чётко очерченные черты лица. Ноябрьский воздух за окном казался ледяным, но здесь, на его коленях, ей впервые за весь вечер стало по-настоящему тепло. Напряжение в плечах, державшее её с момента посадки, наконец начало медленно отпускать. ​— За ясно...я поняла, — тихо выдохнула она и потянулась к его губам. ​Поцелуй вышел долгим, медленным. Молчаливая благодарность и попытка спрятаться от всего мира в этой огромной, полупустой гостиной. Макс отвечал уверенно, надёжно фиксируя её на своих коленях, будто отгораживал её своим телом от всего, что ждало их завтра. ​Когда они отстранились друг от друга, Лили положила голову ему на грудь, слушая мерный, спокойный стук его сердца. ​— Ладно, философ,— тихо улыбнулась она, перебирая пальцами короткие волоски на его затылке.— Пойдём на кухню. А то Аня там одна выпьет всё вино папы, и завтра у нас сорвутся все планы. Я не желаю здесь оставаться надолго. ​— Пойдём,— усмехнулся Макс, легко поднимаясь вместе с ней на руках, прежде чем опустить её на паркет.—Холодно у вас здесь, Разумовская. Нужно было захватить те самые шерстяные носки, которые тебе передала Виктория. — Ни за что. Я ей уже сказала, что мне двадцать один, а не пятьдесят лет. Я чувствую себя старушкой! — Н-да? — Н-да,— передразнив его ответила Лили.