Глава 23. Чёрная шуба.

Макс проснулся от холода. Не от света— за высокими, утопленными в толстые стены окнами стояли плотные, свинцовые сумерки, и Петербург вообще не спешил включать солнце. Было ощущение, что город застрял в вечных, грязных пяти часах утра. В огромном трёхэтажном доме Разумовских стояла мёртвая, почти музейная тишина. Лишь изредка где-то глубоко внизу, в подвальных помещениях, глухо и натужно работали бойлеры, да ветер тоскливо гудел в старых дымоходах. Холод пробирался отовсюду: от массивных гранитных подоконников, из едва заметных щелей отреставрированных, но всё ещё пропускающих балтийский сквозняк оконных рам, от высокого, покрытого лепниной потолка. Тяжёлое пуховое одеяло вообще не спасало, стоило высунуть плечо, как кожу мгновенно обдавало морозной сыростью. Макс повернулся на бок и нащупал рукой пустую простыню. Лили рядом не было. Постель на её половине уже полностью остыла, она встала очень давно. Он сел на краю огромной дубовой кровати, с силой провёл ладонями по лицу, вытряхивая из головы остатки тяжёлого, рваного сна. Сны в этом городе ему снились паршивые— путаные, тёмными. В самой спальне въедливо пахло вековым паркетом, книжной пылью от стоявшего в углу старинного шкафа и едва уловимым, ароматом жасмина. Лили. Этот контраст Монако и Петербурга бил по мозгам. Он натянул футболку, серые спортивные штаны, сверху накинул плотную тёмную толстовку «Red Bull» и вышел в гулкий, погружённый в полумрак коридор. Прежде чем спуститься, Макс прошёлся по второму этажу. Ему хотелось понять этот дом, который Лили так тщательно вычёркивала из их разговоров в Монако. Павел превратил дом в неприступную крепость. Денег на это родовое гнездо он не жалел. Но жилым дом не выглядел. Макс заглянул в полуоткрытую дверь соседней залы: длинный лакированный стол на двенадцать персон, укрытые полиэтиленом чехлы на антикварных креслах, тяжёлые хрустальные люстры, которые включали, кажется, раз в год. Огромный, безупречный склеп. Здесь не жили— здесь держали лицо. Лили ждала его у самого выхода, на первом этаже, возле массивных дубовых дверей прихожей. Она уже была полностью одета, и её вид заставил Макса затормозить на средней ступени мраморной лестницы. Строгий белый брючный костюм с идеально отглаженными стрелками и острыми, почти мужскими плечами пиджака. Высокие каблуки кожаных сапог, которые делали её визуально выше и ещё резче. Поверх всего этого— тяжёлая, чёрная шуба из густого, лоснящегося меха с высоким стоячим воротником, который перекрывал половину лица, доходя до самых скул. Волосы были убраны в идеальный, тугой узел на затылке, ни одной свободной пряди, ни единого намека на мягкость. Никакой косметики, только пугающе бледная кожа, сухие губы и синяки под глазами. Она выглядела безупречно. И абсолютно чужой. От прежней Лили— той, которая смеялась у них дома, которая бросала ему вызов на трассе, которая щурилась от солнца на набережной Монако— не осталось ни единой искры. Сейчас перед ним стояла Лилия Разумовская. Ледяная, суровая. Порода её семьи сейчас проступала в каждом выверенном движении. — Ты встал,— произнесла она. Никакого «доброе утро», никаких приветствий. Сухой, зафиксированный факт. Голос звучал ровно, отражаясь от стен прихожей. — Да,— Макс спустился на последние ступени, засунув руки в карманы толстовки.— Постель оказалась пустой. — Пётр забыл переключить зимний режим на центральном узле отопления. Папа редко бывает здесь наездами, дом консервируют,— она даже не повернулась к нему, проверяя что-то в маленькой чёрной сумочке от «Шанель».— Завтрак на столе в малой гостиной. Горничная приготовила. — Я не голоден. Только кофе выпью. — Тогда обувайся быстрее. Нам пора. Время идёт. В её голосе звенел чистый, не допускающий возражений металл. Каждое слово она отрубала коротко, словно раздавала приказы. Макс прошёл в малую гостиную, подошёл к длинному столу и взял фарфоровую чашку с кофе, которую она оставила недопитой. Сделал глоток. Обжигающе и горько, чистый чёрный ристретто, без капли молока или сахара. Лили всегда пила такой, когда уровень стресса зашкаливал до красной зоны. — Анна уехала?— спросил Макс, возвращаясь в прихожую и натягивая свои привычные кроссовки. — Да. С самого утра на ногах,— Лили резко защёлкнула замок сумочки, и этот звук прозвучал как оружейный затвор.— Риелторы, нотариус. Ей не терпится слить свою старую квартиру, она её откровенно бесит, слишком много воспоминаний. Так что Аня сейчас занимается предпродажными документами и мотается по конторам. Мы едем вдвоём. — Куда сначала? — К моей маме. Она наконец развернулась к нему лицом, поправляя плотный воротник шубы. Макс промолчал. Он знал, что этот день будет тяжёлым. Сегодня был её первый осознанный выезд к точкам главной боли после долгого, почти побегного отсутствия в России. Все эти годы в Монако она делала вид, что прошлого не существует и что всё хорошо. Но Питер умел напоминать о себе. — Пётр уже прогрел машину у ворот,— Лили бросила взгляд на старинные напольные часы.— Выходим через три минуты, Макс. Не заставляй меня ждать в машине. ... Массивный, антрацитово-чёрный «Rolls-Royce» бесшумно разрезал питерскую слякоть. Пётр, бессменный водитель семьи, вёл машину подчёркнуто плавно, с той профессиональной аккуратностью, которая выковывается годами вождения VIP-персон по разбитым дорогам. Дворники мерно, с едва слышным ритмичным скрипом ходили по лобовому стеклу, смахивая дождь вперемешку со снегом. За тонированными окнами тянулся монументальный Васильевский остров. Глухие фасады старых доходных домов, потрескавшиеся лепные арки, ведущие в тёмные дворы-колодцы, и грязные, наполовину стаявшие сугробы у обочин, покрытые чёрной коркой копоти. Макс вспомнил, как Даниил Квят на редких совместных ужинах в паддоке иногда рассказывал о России— смутно, с какой-то странной ностальгией, смешанной с тоской. Тогда Макс, выросший на чистых, вылизанных европейских картодромах, не понимал этого. Сейчас, глядя на этот пейзаж, начинал понимать. Здесь у всего была двойная цена. Лили за всё время пути не проронила ни слова. Она сидела на заднем сиденье идеально прямо, словно в позвоночник ей вставили стальной штырь, зажав ладони между коленями. Взгляд был направлен в окно, но она не рассматривала мелькающие вывески магазинов или прохожих, укутанных в дешёвые куртки. Она смотрела куда-то сквозь них, вглубь собственных воспоминаний. Напряжение в салоне стало плотным, осязаемым. Макс сидел рядом, впервые чувствуя себя абсолютно беспомощным. На трассе он знал, что делать в любой опасный момент. Здесь, против её молчания, у него не было инструментов. Вдруг она резким, почти судорожным движением нажала на кнопку двери, опустив стекло со своей стороны до половины. В герметичный, прогретый салон «Rolls-Royce» с рёвом и свистом ворвался сырой ветер, моментально выдувая искусственное тепло и растрепав пару выбившихся прядей на её затылке. Пётр в зеркале заднего вида даже не повёл бровью — привык к любым выходкам Разумовских. Лили полезла в глубокий карман шубы, достала пачку «Dunhill» и чиркнула металлической зажигалкой. Ровный, жёлтый огонёк на секунду подсветил её застывшее, словно высеченное из мрамора лицо. Она глубоко, с каким-то яростным ожесточением затянулась, прикрыв глаза. Макс удивлённо повернул голову, нахмурившись. — Ты же бросила, Лил,— тихо, стараясь не давить, заметил он. Лили не ответила. Она сделала ещё одну глубокую затяжку, глядя на то, как сизый, густой дым моментально высасывает ветром наружу. На её губах промелькнула едва заметная, горькая и какая-то совершенно нетипичная для неё злая усмешка. Она повернулась к нему, удерживая сигарету тонкими пальцами. — В этом городе не получается бросить. Здесь всё слишком… располагает... — Дай сюда,— Макс протянул руку, перебивая её следующую фразу. В её янтарных глазах наконец-то пробилась первая живая эмоция за утро, лёгкое, неподдельное удивление. Усмешка стала чуть шире, но осталась такой же безрадостной. — А ты всё также воруешь у меня сигареты? — Только у тебя. Лили молча передала ему сигарету. Макс перехватил её пальцами и сделал короткую затяжку. Горький, крепкий табак тут же обжёг горло, но этот резкий, противный вкус был правильным. Он заземлял. Он выбивал из головы эту гробовую тишину. Это было тем немногим, что сейчас могло удержать их двоих в одной, пусть и паршивой, реальности. Они молча докурили эту сигарету, передавая её друг другу прямо в потоке студёного воздуха, пока автомобиль медленно не затормозил у старых, покрытых ржавчиной ворот кладбища. ... Пётр глухо заглушил мощный двигатель. Дальше машина пройти физически не могла, аллеи старого некрополя были слишком узкими, заваленными снегом и ветками. Только пешком. Кладбище встретило их глухой, давящей тишиной, от которой закладывало уши. Мокрый снег летел на потемневшие от времени, покосившиеся кресты и массивные склепы девятнадцатого века. Ветер злобно гнул голые, чёрные ветки старых берёз, стряхивая ледяную крупу на дорожки. Пытаясь наступать аккуратно, Лили шла быстро, чеканя шаг и упрямо не глядя по сторонам. Тонкие, каблуки её сапог безжалостно увязали в грязи, кожа моментально покрывалась разводами, но она даже не сбавляла темп, будто шла по идеальному асфальту трассы Альберт-Парка. Макс шёл на шаг позади, засунув руки в карманы куртки. Мех её шубы развевался на ветру, и по её прямой спине он видел: девушка держится исключительно на дикой силе воли. Она остановилась у семейного участка. Здесь, под раскидистой елью, покоились её мама и брат. Памятники из чёрного гранита стояли рядом, всё было ухоженным, Павел лично платил администрации кладбища огромные деньги, чтобы здесь всегда был идеальный, почти европейский порядок. Лили застыла перед памятниками как вкопанная. Минута, две, пять. Она не двигалась, превратившись в такую же статую, как и надгробия вокруг. Ветер трепал подол её шубы, снег ложился на её плечи и непокрытую голову, а она просто смотрела на выгравированные имена. Она снова полезла в карман за сигаретами, но её пальцы в тонких кожаных перчатках так сильно, крупно тряслись от внутреннего тремора, что она никак не могла подцепить клапан пачки. Зажигалка выскользнула из пальцев и со стальным стуком упала прямо в снежную жижу у её ног. Лили резко, нервно вздохнула. Этот короткий, рваный звук был похож на всхлип, который она из последних сил попыталась запереть внутри себя, сжав зубы. Челюсти свело так, что на бледных щеках заходили явные, жёсткие желваки. Руки, опущенные вдоль тела, ходили ходуном от колоссального напряжения. Ком стоял у неё в самом горле, мешая сделать нормальный вдох. Она не стала поднимать зажигалку. В её ладонях остались лишь два небольших, аккуратно перевязанных белой шёлковой лентой букета сушёной лаванды, Пётр успел раздобыть их где-то ранним утром в цветочном магазине, зная, как сильно эти цветы когда-то любили Адель и Миша. Лили медленно, какими-то ломаными, неестественными движениями опустилась на колени прямо в грязный снег, не жалея ткани своего белого костюма. Подол шубы мгновенно намок. Она бережно поочерёдно положила сухие цветы на плиты, прижала ладони к граниту, закрыла глаза и вдруг глухо, надломленно, с хрипом выдохнула в пустоту: — Мам…Миш... я вернулась. Простите, что так долго. Меня… меня не было рядом. Простите. В этом тихом, надрывном шёпоте было столько застарелой, выжигающей изнутри вины, что у Макса самого сжалось сердце. Идеальная, гордая маска «Разумовской» дала глубокую, уродливую трещину. Лили замерла на коленях, её плечи судорожно передёрнулись от беззвучного плача, который она всё ещё упрямо пыталась задушить в себе, наконец, она нашла в себе силы подняться. Когда они развернулись, чтобы идти обратно к главным воротам, Лили вдруг резко повело в сторону на обледенелой дорожке. Ноги на каблуках поехали по льду, и она едва не потеряла равновесие. Макс среагировал мгновенно— на гоночных рефлексах сделал шаг вперёд, крепко перехватил её со спины, прижимая к своей куртке, пытаясь удержать. — Лил, ты как?— негромко спросил он, чувствуя, как её буквально колотит мелкой дрожью. Она ничего не ответила. Лишь резко, упрямо мотнула головой, силой высвобождаясь из его рук, и быстро зашагала совершенно в противоположную сторону, почти срываясь на бег и углубляясь в старую, полузаброшенную часть кладбища. Макс, выругавшись про себя и нахмурившись, двинулся следом за ней по узкой, едва заметной тропинке между старых железных оград. Она остановилась у небольшого, скромного памятника с едва заметной от сырости фотографией молодого парня. Тот улыбался с гранита лёгкой, открытой и беззаботной улыбкой. Её друг Лёша, который разбился на машине несколько лет назад— тот самый, с кем они вместе когда-то крутили гайки на полулегальных картодромах. Лили медленно сняла перчатку, прижала обнажённую ладонь к холодному камню и бережно погладила его по контуру. — Лёша…— едва слышно, сиплым, надломленным голосом выдохнула она, и этот звук резанул Макса по ушам. Макс подошёл ближе. Он видел, что её пальцы уже покраснели от холода. Он мягко, но настойчиво перехватил её ледяную ладонь, убирая её от камня, и жёстко, надёжно сжал в своей тёплой руке. Лили не стала вырываться. Она ответила на его рукопожатие с такой отчаянной, конвульсивной силой, что у неё самой побелели костяшки. Они постояли в этой кладбищенской промозглости ещё с полминуты, после чего Лили резко повернулась, натянула перчатку, и они вместе молча направились к выходу, где ждал автомобиль. ... Журналисты ждали их прямо у ворот особняка. Макс заметил эту свору первым, когда машина только сворачивала с набережной— плотная, шевелящаяся и потная толпа человек в тридцать. Телевизионные пушки с натянутыми ветровиками-мохнатками, репортёры с смартфонами на шатких штативах и папарацци ведущих таблоидов, у которых от холода пальцы примерзали к длиннофокусным объективам «Canon». Они перекрывали въезд во двор живой, врождённой стеной. Как только «Rolls-Royce» притормозил перед воротами, толпа с глухим, радостным гулом ринулась на штурм, как голодные псы, почуявшие свежее мясо. Объективы с противным, частым стуком посыпались прямо по тонированным стёклам. Пасмурный день взорвался вспышками, превратившись в бешеную, слепящую стробоскопическую какофонию. Камеры заскользили по стеклу, пытаясь выхватить лица внутри салона. Едва Пётр щёлкнул центральным замком, дверь со стороны Лили рванули снаружи с такой силой, что затрещали петли. Лили даже не успела выставить ногу на асфальт— ей в лицо, едва не разбив губу, сунули сразу десяток микрофонов с разноцветными кубиками каналов. На Макса и Лили обрушился оглушительный, грязный ор, где все перекрикивали друг друга, пытаясь переорать гул проспекта: — Лилия, вы вернулись, чтобы претендовать на активы Павла?! Холдинг делите?! Почему вы в грязи?! — Макс, Ферстаппен! Посмотри в камеру! Что вы делаете в России? Вы всё-таки в отношениях?! — Лили, это правда, что вы забеременели от пилота «Ред Булл», чтобы удержать его в Монако?! Свадьба по залёту будет?! Лили, лицо поднимите к камере! — Макс, Кристиан Хорнер в курсе, что ты спишь с русской девчонкой и дочерью спонсора? Это пиар-контракт под новых спонсоров перед сезоном 2020 года?! — Лилия, вы уже навестили друзей из питерской тусовки? Макс! У тебя же скоро гонки! Бросил всё из-за своего романа?! Посмотрите в объектив! Толпа взревела, пресса буквально задыхалась от охотничьего азарта, они поймали мировую сенсацию прямо здесь. Официальное подтверждение их отношений происходило прямо сейчас, на глазах у всех. Сзади напирали, кто-то больно, до хруста наступил Максу на кроссовок, тяжёлый объектив чьей-то камеры мазнул Лили прямо по плечу, оставляя грязный след. Макс, чувствуя, как внутри закипает бешеная, слепая и неконтролируемая ярость от такой наглости, резко рванулся вперёд. Его мощная, тренированная фигура полностью перекрыла Лили от объективов. Агрессия сработала быстрее мыслей, он жёстко, с хрустом выставил локоть вперёд, впечатывая его в грудь какому-то слишком борзому оператору с эмблемой местного телеканала. Тот охнул, теряя равновесие, и полетел на асфальт вместе со своей многотысячной техникой. — Пошли нахрен ублюдки. Только попробуйте подойти ещё ближе,— во весь голос рявкнул Макс, и в его потемневших глазах полыхнуло то самое безумие, от которого инженеры в боксах «Red Bull» обычно бледнели и отходили на шаг.— Мы не даём комментариев. Он попытался утащить её за собой, закрывая спиной и грубо хватая за локоть, чтобы протащить к калитке. Но в следующую секунду произошло то, от чего весь этот бурлящий рой журналистов на мгновение заткнулся. Лили с неожиданной, сухой и дикой силой упёрлась ладонью ему в грудь и грубо, наотмашь отодвинула его в сторону. Макс даже опешил, уставившись на неё в полном недоразумении. Он никогда не видел в её глазах столько экспрессии и чистой, концентрированной агрессии. Лили сделала шаг вперёд. Прямо на амбразуру, лицом к лицу с визжащим микрофоном какого-то жёлтого таблоида. Её лицо было белым, как мел, губы превратились в тонкую, безжалостную нитку, но глаза горели такой породистой ненавистью, что репортёр в первом ряду инстинктивно попятился, едва не сбив собственного осветителя. Перед ними стояла не девочка, прячущаяся за спину суперзвезды «Формулы-1». Перед ними стояла дочь своего отца, человека, который держал половину строительного сектора этой страны, девелопера, с чьим мнением считались. — Ебала закрыли,— её голос был негромким, но в нём звенел чистый, вибрирующий металл, что толпа частично замерла, только затворы камер продолжали панически щелкать.— Слушайте меня сюда, пидарасы. Я приехала в эту страну исключительно на могилу своей матери и своего брата. Я не давала вам аккредитацию, я не звала вас к своему дому. Моя личная жизнь, мои отношения с Максом, мои будущие дети— это вообще не ваше сучье дело. Какой-то наглый блогер с айфоном на длинной селфи-палке попытался сунуть руку со смартфоном прямо ей под воротник шубы, выкрикивая: — Лиль, ну скажи честно, спонсирование «Red Bull» твоим отцом— это прикрытие для того, чтобы спокойно трясти задницей перед пилотами «Формулы-1» и найти выгодную партию для замужества? В ту же секунду из-за спины Лили вырос Макс. Без единого слова, он железной хваткой перехватил руку блогера, выкрутил её так, что кости хрустнули, и парень взвыл на весь проспект. Макс точным движением вырвал айфон и с силой швырнул его об асфальт прямо под колёса. Хруст пластика и бьющегося вдребезги стекла прозвучал громко. Ещё двое амбалов-охранников в чёрных куртках, наконец сориентировавшись, жёстко, с матом пошли на таран толпы. Один из них точным ударом в плечо впечатал ближайшего оператора лицом в капот соседней машины, а второй просто наступил тяжёлым берцем на упавший штатив какого-то телеканала, ломая пластиковые крепления. Толпа прессы с коротким визгом рванулась назад, сбивая друг друга и спасая технику. Они моментально поняли: церемониться не будут, их просто покалечат прямо на тротуаре, и никто не поможет. — А теперь зафиксируйте на свои диктофоны,— сухо продолжила Лили, глядя на пятящихся, испуганных репортёров.— Если хоть одно из ваших ёбанных изданий ещё раз посмеет полоскать имя моей семьи или бизнес моего отца… я лично разорю каждого из вас судебными исками. До последнего рубля. Мои адвокаты сделают это к сегодняшнему вечеру, у нас сил и связей хватит, поверьте. Вам всё ясно, блять? Толпа окончательно сдулась. На этот раз операторы поспешно опустили объективы в землю, убирая камеры с её линии взгляда. — Охрана!— жёстко, по-хозяйски бросила она через плечо.— Уберите этот мусор от моих ворот. Чтобы через минуту здесь было пусто. Макс, не теряя ни секунды, жёстко перехватил Лили за талию, практически отрывая её от земли, и быстрыми, широкими шагами утащил в открывшуюся калитку. Охрана дома выстроилась живой стеной из чёрных курток, грубо, с толчками выталкивая остатки кричащей толпы обратно на проезжую часть. ... Они буквально влетели в холл особняка, и Пётр с глухим, костистым стуком захлопнул тяжёлую дверь, сразу провернув массивный замок на два оборота. Шум улицы, крики, гудки машин и визг прессы отрезало мгновенно, оставив лишь звенящую, давящую тишину огромного дома. Лили стояла посреди прихожей. Её грудная клетка ходила ходуном, плечи судорожно вздрагивали, а пальцы в кожаных перчатках так сильно сжимались в кулаки, что кожа трещала по швам. Макс развернул её к себе за плечи. Его самого знатно потряхивало от адреналина— челюсти были сведены судорогой так, что разболелись зубы. — Лил, какого чёрта сейчас было?!— рявкнул он, и его голос гулким, злым эхом пронёсся под высоким потолком холла.— Я мог удержать ситуацию! Зачем ты полезла на этот рой сама? Они же отбитые, они могли толкнуть тебя, камерой лицо разбить! — Хватит, Макс!— Лили резко вскинула голову, и её голос сорвался на опасный, царапающий фальцет. Глаза бешено блестели.— Не надо со мной так разговаривать! Ничего не говори мне сейчас! Ты держал ситуацию? Ты человека едва не сломал! Прекрати! Она рванула на себя замок шубы. Подбежавшая горничная попыталась помочь, но Лили судорожным движением буквально сбросила тяжёлый мех прямо ей в руки. На ходу стягивая с себя белый пиджак, на котором остался грязный след от объектива, и швыряя его прямо на банкетку, она быстрыми, рваными шагами взлетела по лестнице на второй этаж. Макс выругался сквозь зубы на голландском и двинулся за ней, намереваясь догнать и силой заставить успокоиться, но в кармане джинсов настойчиво, мерзко завибрировал телефон. Он достал его, ожидая звонка от пресс-службы «Red Bull» или Кристиана Хорнера, в конце концов, сезон только что завершился, все на взводе, а тут такие дикие сливы в сеть из заснеженной России. Но на экране светилось имя, которое он никак не ожидал увидеть в этот момент. Келли Пике. Макс затормозил у первой ступени, нахмурившись. Он разблокировал экран. «Привет. Видела в новостях, что ты в Санкт-Петербурге. Как тебе там, в России? Надеюсь, тебя там не заморозили окончательно;)» Макс посмотрел на сообщение, его челюсть прошлась желваками. Из глубины второго этажа донёсся отчётливый, яростный стук захлопнувшейся двери ванной комнаты. Эта внезапная настойчивость Келли выглядела странно, двусмысленно и совершенно неуместно, учитывая, её недавнее расставание. Лезть в чужие семейные драмы прямо сейчас, когда его собственную девушку выворачивало наизнанку от боли, казалось паршивой, грязной идеей. Макс раздражённо свайпнул уведомление в сторону, гася экран, заблокировал телефон к чёрту и решительно засунул его поглубже в карман, даже не думая отвечать. Весь этот глянцевый, фальшивый мир паддока с его вечными сплетнями сейчас растаял, уступив место сырой реальности здесь. В это время Лили уже заперлась в огромной ванной комнате, отделанной светлым мрамором. Отрезанная от всего мира, она крутанула тяжёлые латунные смесители до упора, пуская исключительно кипяток. Вода с шумом хлынула в глубокую чашу, и помещение стремительно начало заполняться густым, плотным паром. Он оседал крупными каплями на огромном зеркале, полностью стирая её отражение. Сквозь ровный гул бьющей воды и шипение пара Лили отчётливо слышала, как внизу, в холле, раздался глубокий, глуховатый голос Макса. Он всё-таки набрал Хорнера, чтобы коротко и жёстко предупредить насчёт инцидента с прессой и отсечь возможные вопросы пиарщиков. До неё долетали лишь обрывки английских фраз: «…yes, Christian… I know… journalists at the gates… everything is fine, don't worry…» Его гоночный мир там, в Европе, продолжал жить по своим строгим, понятным правилам, готовясь к зимним тестам нового сезона 2020 года. Там всё подчинялось цифрам и контрактам. А её мир сейчас рушился под тяжестью прошлого. Лили быстрыми, лихорадочными движениями сбросила с себя оставшуюся одежду и шагнула прямо в обжигающую воду. Кожу мгновенно обожгло неестественным жаром, закололо тысячами раскалённых иголок. Лили зажмурилась до цветных пятен перед глазами и опустилась в ванну по самую шею, хватаясь пальцами за бортики. И именно здесь, в этой туманной изоляции, её наконец-то прорвало. Железный контроль, который она упрямо удерживала всё утро— на кладбище, в машине, перед камерами, лопнул с треском. Ком, душивший её у могил, вырвался наружу мерзким, судорожным навзрыд рыданием. Лили с силой зажала рот обеими ладонями, впиваясь ногтями в собственную кожу до крови, чтобы Макс снизу ничего не услышал. Её швыряло в настоящей, тяжёлой истерике. Слёзы текли сплошным потоком, смывая остатки её хвалёной выдержки, смешиваясь с горячей водой. Она рыдала так, что её тело скручивало в дугу, до физической боли в лёгких, до рвотного рефлекса, выплакивая весь скопившийся за эти годы ужас, кладбищенский холод, аморальные вопросы журналистов про деньги, Макса и удушающую тяжесть собственной фамилии. Она плакала долго, взахлёб, содрогаясь всем телом, пока не закончились все физические силы, а плотный белый пар окончательно не скрыл её от окружающего мира, и вода не начала медленно, едва заметно остывать. ... Она вышла из ванной только тогда, когда вода в чаше стала абсолютно холодной, превратившись в равнодушный глянец. Кожа Лили горела неестественным, лихорадочным жаром, была пугающе розовой, и от неё холстами исходил едва заметный пар, тут же растворяясь в прохладном воздухе коридора. Влажные, потемневшие волосы тяжёлыми, мокрыми пластами лежали на плечах. Она была пустой. Выплаканной до самого дна, без единой мысли в голове. Макс сидел в глубоком кресле у огромного окна в спальне, уперев локти в колени и наглухо сцепив пальцы в замок. Он сидел в этой позе всё то время, пока её не было— почти полтора часа. Услышав мягкий шлепок её босых ног по паркету, он медленно поднял голову. Его тяжёлый, оценивающий взгляд внимательно прошёлся по её фигуре. Лили выглядела хрупкой, разбитой и до ужаса беззащитной. Макс ничего не сказал. Он не сдвинулся с места, лишь снова перевёл хмурый взгляд на стекло, за которым в наступающих сумерках продолжал кружить липкий снег. Он понимал, что слова сейчас не имеют никакого смысла. Лили молча прошла мимо него в гардеробную. Порывшись в ровных стопках вещей, которые горничная уже успела разложить по полкам, она отыскала свою старую домашнюю пижаму небесно-голубого цвета из плотного, струящегося шёлка. Переодевшись, она вернулась в комнату и остановилась в паре шагов от кресла. Окончательно растеряв всю свою утреннюю уверенность. Она просто стояла, опустив руки и глядя в пол. Её плечи всё ещё изредка мелко вздрагивали. Макс медленно поднялся. Он подошёл ближе, бесшумно, отрезая ей путь к окну. Никаких вопросов, никаких театральных просьб. Он действовал в своей привычной, собственнической манере. Просто протянул свои руки, жёстко перехватил её за запястья и одним уверенным, резким движением дёрнул на себя, намертво вжимая в свою широкую грудь. — Иди сюда,— коротко, глухо приказал он, смыкая руки у неё на пояснице. Лили по привычке попыталась слабо, чисто машинально дёрнуться в его хватке, уперевшись ладонями в его толстовку: — Макс, пусти, я не хочу, чтобы ты… — Достаточно,— перебил он её, только сильнее смыкая кольцо сильных рук на её талии и практически прижимая к себе всем телом, не оставляя ни единого сантиметра пространства для маневра.— Просто стой так. Молча. Лили замерла. Сопротивляться сил больше не было физически. Последние барьеры рухнули. Она полностью обмякла в его руках, уронила голову ему на грудь, утыкаясь носом в мягкую тёмную ткань толстовки, и наконец-то глубоко, с хрипом выдохнула весь скопившийся в лёгких ледяной воздух. И вдохула родной, въевшийся запах Макса, смесь лёгкого парфюма, без нарочитой сладости. Он защищал сейчас лучше любых каменных стен особняка и всех телохранителей страны. — Я была очень зла, Макс,— тихо, едва разжимая сухие губы, призналась она прижимая его ближе. — Я видел. — И я обматерила журналистов. И тебя оттолкнула у машины. При всех этих камерах. — Они заслужили, милая. Каждое слово заслужили,— Макс ещё сильнее прижал её к себе, укладывая подбородок на её влажную, пахнущую жасмином макушку и медленно, успокаивающе поглаживая ладонью по спине.— А со мной… ты всё правильно сделала. Тебе важно было разобраться с ними самой. Лили покачала головой, но спорить не стала. Она также погладила его по спине, чувствуя, как сквозь плотный голубой шёлк пижамы пробивается ровное, сильное и убаюкивающее тепло его тела. Макс ничего больше не говорил. Он просто стоял посреди темнеющей спальни, намертво удерживая её в своих объятиях. Лили впервые за весь этот бесконечный, сумасшедший день стало по-настоящему тепло.