Глава 24. Золотое платье

Солнце Монако после свинцовой питерской слякоти казалось ненастоящим— слишком ярким. Оно ровными, слепящими квадратами ложилось на светлый паркет гостиной, заставляя Лили болезненно сощуриться у самого порога. В доме пахло сухим средиземноморским теплом, дорогой полиролью для мебели и едва уловимым морским бризом, пробивавшимся сквозь приоткрытую дверь террасы. Этот привычный уют сейчас не грел. Он казался чужим, почти враждебным, контрастируя с той глухой, каменной тяжестью, которую они только что привезли из России. Город-музей остался позади, но его тень всё ещё лежала на плечах Лили, мешая дышать в полную силу. Они вошли в дом в абсолютном молчании. Макс с глухим стуком бросил тяжёлые дорожные сумки в прихожей, даже не позаботившись о том, чтобы аккуратно расставить обувь. Лили, не снимая лёгкого пальто, машинально двинулась вглубь коридора и прошла на кухню. Ей нужно было просто занять руки, прервать это изматывающее дорожное бездействие, которое длилось со времён пересадки в аэропорту. Она подошла к кухонному острову, потянула на себя тяжёлую дверцу встроенного холодильника и замерла. На стеклянных полках царила идеальная, почти издевательская пустота. Никакой еды. Лишь на самой верхней полке одиноко ютилась бутылка минеральной воды «San Pellegrino» без газа да сиротел забытый кусок швейцарского сыра, завернутый в пожухлую фольгу и уже подёрнутый сизой плесенью. Никто, разумеется, не подумал заказать продукты к их возвращению. Лили смотрела на эту заплесневелую корку несколько долгих секунд. Внутри неё, прямо под рёбрами, до сих пор не оттаял тот ледяной штырь, который держал её спину на кладбище, и эта внезапная бытовая разруха дома вдруг показалась логичным продолжением хаоса. Пальцы судорожно сжали край пластиковой полки. Ей показалось, что если она сейчас отпустит её, то просто рухнет на этот стерильный пол. Макс вошёл на кухню бесшумно. Он оценил картину одним коротким, цепким взглядом, мягко отстранил её руку и настойчиво закрыл дверцу холодильника, прерывая её оцепенение. — Оставь,— негромко, но очень веско произнёс он.— Я сейчас всё сделаю. Он отошёл, достал из кармана телефон и, прислонившись спиной к столешнице, углубился в приложение доставки. Его пальцы уверенно и быстро летали по стеклу экрана. Макс выбирал привычный, базовый набор: свежий хлеб, яйца, молоко, зелень, куриное филе и пару упаковок хорошего чёрного кофе. Он просто заземлял ситуацию, брал быт на себя— без лишних слов. В этой сухой исполнительности для Лили сейчас было гораздо больше надёжности, чем в любых объятиях. В кармане её пальто коротко и резко звякнуло. Лили вздрогнула, достала смартфон и увидела входящее сообщение от Анны. Сестра, судя по всему, только что добралась до своей квартиры во Франции. «Я в Марселе. Прилетела пару часов назад. Устала от этих питерских контор как собака, голова раскалывается, но все бумаги наконец подписала. Лиль, если этот твой гонщик тебя хоть чем-то обидит или начнёт давить своим авторитетом— просто мяукни. Я сразу прилечу и взорву ему его быструю машинку, на которой он любит кататься. Обещаю. Обнимаю тебя. Будь в порядке. Всё позади!». Лили перечитала строчки дважды. Напористая, резкая и до боли знакомая забота сестры— чисто семейная, защитная реакция, на секунду пробила плотный туман в её голове. Впервые за весь этот бесконечный день на её бледных губах промелькнула слабая, но абсолютно искренняя улыбка. Макс оторвался от экрана, мгновенно заметив это мимолётное изменение в её лице. Он чуть прищурился, не убирая телефон. — Что там? Кто пишет? — Аня,— Лили кинула смартфон на стол и наконец-то начала расстёгивать пальто.—Обещает прилететь из Марселя и лично взорвать твою машину, если ты будешь плохо себя вести. Макс коротко хмыкнул, нажимая кнопку оплаты заказа в приложении. — Пусть попробует. Хорнер очень сильно расстроится, если кто-то тронет болид до тестов. ... Ночь в Монако дышала в приоткрытую террасу, ровным, ленивым шумом средиземноморского прибоя, но для Лили эта тишина была оглушительной. Она лежала на спине, уставившись в абсолютно чёрный потолок спальни, и тщетно пыталась согреться под тяжёлым одеялом. Стоило ей закрыть глаза, как реальность искажалась: вместо мягкой постели она снова чувствовала под ногами шуршание ледяной крошки и замерзшую землю кладбища. Питер вскрыл эти шрамы с изощрённой жестокостью, и теперь память смаковала каждую деталь, возвращая её в тот морозный кошмар. Макс рядом тоже не спал. Он лежал на боку, спиной к ней, неподвижно, но Лили по его слишком ровному, искусственному дыханию прекрасно понимала, он бодрствует. Он контролировал каждый свой вдох, как контролировал поведение машины на трассе. Напряжение, исходившее от её тела, передавалось ему сквозь натянутые простыни, он чувствовал её бессонницу кожей. Прошёл час этой невыносимой, удушающей тишины. Наконец, Макс молча откинул одеяло и поднялся с кровати. Лили не шевельнулась, продолжая изображать глубокий сон, но чутко ловила каждый звук: его тихие шаги по паркету, шуршание на кухне, глухой щелчок закипающего электрического чайника и стук фарфора. Когда он вернулся в спальню, по комнате мгновенно разлился густой, сладковатый аромат ромашки. Тот самый травяной чай, которым она сама отпаивала его после тяжёлых, провальных гонок, когда у него от ярости и нервного истощения сводило челюсти. Макс подошёл к её половине кровати и опустился на самый край. Лили медленно открыла глаза и села, подтянув колени к груди и кутаясь в шёлковую пижаму. В полумраке комнаты он протянул ей большую кружку, от которой шёл густой пар. — Пей,— коротко бросил он. Лили перехватила кружку обеими ладонями. Горячий фарфор приятно обжёг замерзшие пальцы, возвращая в реальность. Она сделала первый маленький глоток, чай был обжигающим и горьковатым, именно таким, как нужно. Они не произнесли больше ни слова. Макс просто сидел рядом, поджав под себя одну ногу, и смотрел куда-то в стену. Он не пытался обнять её, не лез с дежурными, бессмысленными расспросами в духе «о чём ты думаешь?» или «как ты себя чувствуешь?». Он просто присутствовал в её пространстве, создавая своей широкой спиной глухую, осязаемую стену между ней и её призраками. Он караулил её покой так, как умел. На середине кружки веки Лили начали наливаться тяжестью. Горькая ромашка сделала своё дело, расслабив стиснутые судорогой мышцы горла, и накопленная за дни поездки усталость наконец взяла верх. Голова Лили мягко опустилась Максу на плечо, глаза закрылись, а пальцы расслабились. Кружка в её руках опасно накренилась. Его пальцы аккуратно, без единого звука перехватили фарфоровую ручку, не дав горячей жидкости пролиться на постель. Он осторожно вынул кружку из её рук, поднялся и поставил её на прикроватную тумбочку. Затем так же бережно уложил Лили обратно на подушки, расправил одеяло, укрыв её до самого подбородка, и вернулся на свою половину. Это было сделано с той суровой, скрытой нежностью Ферстаппена, которая стоила тысячи громких слов. ... В следующие три дня их жизнь входила в привычную колею медленно, напоминая странный, замедленный танец, где каждый пытался нащупать прежнюю опору под ногами. Напряжение уходило по каплям. В первый день после возвращения, едва рассвело, Макс ушёл на свою обязательную утреннюю тренировку. Физическая подготовка в межсезонье требовала жёсткого графика, и его тренер Брэд не давал поблажек. Как только за ним закрылась входная дверь, Лили осталась в доме в абсолютном одиночестве. Она прошла в гостиную, села на самый край большого кожаного дивана и просто уставилась в противоположную стену. Она не включала телевизор, чтобы не наткнуться на новости, не прикасалась к холстам, не проверяла сообщения. На стене напротив висел набросок углём, болид— Макса, который она подарила ему на день рождение в этом году. Она и подумать не могла, что вернётся к рисованию после гибели родных. А теперь его любимый портрет с её поцелуем на рамке, хранился в его "гоночном уголке". Лили смотрела на этот рисунок, рассеянно крутя на запястье тонкий серебряный браслет. Всё хорошо.... На второй день Лили заставила себя вернуться к внешней жизни и поехала в университет. Стоило ей переступить порог учебного корпуса, как она кожей почувствовала изменившуюся, липкую атмосферу. Новости об инциденте у особняка в Питере уже вовсю гуляли по соцсетям и таблоидам, и студенты в коридорах откровенно, не стесняясь, пялились на неё. Перед началом первой лекции, когда Лили раскладывала тетради, к её парте подошла бойкая девчонка с параллельного курса. На её лице играло фальшивое, приторное сочувствие. — Лили, привет,— громко, так, чтобы слышали остальные, протянула она.— Мы тут видели те жуткие кадры из России в сети… И с тобой реально был Макс Ферстаппен? Расскажи, это правда, что… Лили даже не подняла головы от тетради. Она медленно, с лёгким шуршанием перевернула страницу, и в её глазах на долю секунды полыхнул тот огонёк. — Да, мы были вместе, в России. Что-то ещё?— отрезала она настолько холодным и ровным тоном, что девчонка цокнула и поспешно ретировалась к своей компании. Это был её способ вернуть контроль над собственной жизнью и выставить личные границы. На третий день раздался самый тяжёлый, но необходимый звонок. Лили сидела на кухне с очередной чашкой чёрного кофе, когда экран телефона высветил входящую видеосвязь от отца. Павел звонил напрямую из своего рабочего кабинета. Лили нажала кнопку приёма. На экране появилось хмурое лицо отца на фоне тяжёлых дубовых панелей. Он выглядел непривычно уставшим, под глазами залегли глубокие тени, но взгляд оставался таким же проницательным и тёплым, как всегда. — Привет, дочь,— спокойно произнёс Павел, внимательно всматриваясь в выражение её лица через камеру. — Привет, пап. — Мои юристы закончили работу,— без лишних предисловий перешёл он к делу, и в его голосе зазвучали привычные стальные нотки.— Прессу, которая караулила вас у ворот особняка, заткнули. Все исходники видеоматериалов изъяты у мелких агентств, крупные таблоиды получили официальные предупреждения от адвокатов. В российском медиапространстве эта тема полностью закрыта. Блогеру, которому Ферстаппен разбил телефон, доходчиво объяснили, что заявлять в полицию— не в его интересах. Выводы сделаны. — Спасибо,— тихо ответила Лили, делая глоток из чашки.— Я знаю, сколько ресурсов и связей на это ушло. Но, мне кажется, что уже поздно. Все всё видели, но всё равно спасибо, пап. Павел помолчал, мерно постукивая дорогой перьевой ручкой по массивной поверхности стола. Этот звук через динамик телефона казался чётким, безжалостным метрономом. — Ты сама как? В порядке? — Нормально,— дежурно, на автомате отозвалась Лили, непроизвольно выпрямляя спину перед экраном. Мужчина замер. Он слишком хорошо знал эту породу— эта гордая, упрямая посадка головы была его собственной. Он, конечно же, не поверил в её сухое «нормально», видел её бледность, но давить и лезть в душу с расспросами не стал. — Я знаю, что значит это твоё «нормально», Лили,— жёстко, но с какой-то скрытой, глубокой внутренней теплотой произнёс он.— Но ты должна помнить. Я здесь. Я рядом. Если что-то пойдёт не так или понадобится помощь, я на связи, самолёт поднимут в воздух в любую минуту. Хватит строить из себя бедную Лизу, возьми себя в руки. Экран телефона погас. Лили ещё несколько минут сидела неподвижно, глядя на тёмное стекло смартфона. Отец, конечно же был прав. ... Пока Лили восстанавливала душевное равновесие в стенах университета, Макс выплескивал остатки питерского адреналина на базе. Напряжённые тренировки помогали очистить голову. В один из дней, когда он заканчивал сложный, изматывающий сет на специальном тренажёре для укрепления мышц шеи, к нему подошел Пьер Гасли. Француз вытирал лицо белым полотенцем и лукаво прищуривался, явно намереваясь подколоть приятеля. Новости в гоночном мире распространялись со скоростью звука. — Эй, Ферстаппен,— ухмыльнулся Пьер, оперевшись плечом о металлическую стойку тренажёра.— Вся «Формула-1» только и обсуждает твои каникулы в России. Говорят, ты устроил там настоящий бойцовский клуб у ворот какого-то закрытого особняка? Раскидал местных репортёров, как кегли? Кристиан, когда увидел эти заголовки в интернете, кажется поседел. Твоя Лили конечно дала жару! Макс даже не повернулся в его сторону. Он спокойно, в прежнем темпе доделал последнее повторение, аккуратно вернул тяжёлый вес на место и только после этого потянулся за бутылкой с изотоником. Его взгляд оставался абсолютно холодным. — Пьер, если твои пиарщики тратят рабочее время на чтение утренних жёлтых таблоидов вместо детального анализа телеметрии, то у меня для тебя очень плохие новости на уик-энд в Абу-Даби,— ровно, без единой эмоции в голосе ответил Макс, закручивая крышку бутылки.— Пресса у ворот получила ровно то, что заслужила. Ещё вопросы есть? Гасли примирительно поднял ладони вверх, продолжая улыбаться, но уже без прежней поддёвки: — Вопросов нет, Макс, остынь. Просто в паддоке все знатно охренели от того, как твоя девчонка разнесла этих дибилов с камерами. Жёстко, горячо. Уважаю. Макс ничего не ответил. Он закинул полотенце на шею и молча ушёл в сторону раздевалки. Но стоило ему через полчаса выйти из здания спортивного комплекса, распрощаться с тренером и сесть за руль своего автомобиля, как вся эта маска абсолютного безразличия мгновенно слетела. Он вставил ключ в замок зажигания, но не стал заводить мотор. Макс просто откинулся на кожаное сиденье, крепко, до побеления костяшек сжал пальцами руль и замер, уставившись перед собой на залитую солнцем парковку. В салоне машины было тихо и душно. Пять минут он сидел в этой звенящей тишине, борясь с внутренним, подсознательным напряжением, которое до сих пор не отпускало его после поездки. Мысли упорно, наперекор логике возвращались к Лили— к её беззвучным рыданиям в ванной, к её тонким пальцам и голубой пижаме, в которой она казалась такой беззащитной. Он достал телефон, быстро нашёл её контакт в списке и написал короткое сообщение: «Я скоро буду.». Через тридцать секунд экран мигнул ответом: «Прекрасно. Жду». Макс не умел писать длинные, витиеватые романтические признания и никогда не использовал тривиальные фразы в мессенджерах. Но для них обоих это короткое «Я скоро буду» значило абсолютно то же самое. Это был его личный манифест верности. ... Ещё через два дня они уже были в паддоке Яс-Марины, где вовсю царила предстартовая суета перед финальным Гран-при сезона. Воздух был пропитан запахом жжёной резины, авиационного топлива и дорогого парфюма. Макс только что вышел из моторхоума «Red Bull» после затянувшегося, изнурительного брифинга с инженерами. Голова гудела от бесконечных цифр, настроек дифференциала, углов атаки крыльев и графиков деградации шин «Pirelli». Он шёл по узкой асфальтовой дорожке между боксами команд, когда прямо из-за угла гостевой зоны вывернула Келли Пике. После её недавнего, разрыва с Квятом в конце ноября, её появление в паддоке вызывало лавину слухов и сплетен среди механиков и журналистов. На руках Келли бережно держала маленький, плотный сверток в нежно-розовом флисовом комбинезоне— её маленькую дочь Пенелопу, которой было всего месяца четыре от силы. Младенец тихо спал, уткнувшись носом в плечо матери. — Привет, Ферстаппен,— Келли остановилась, открыто и легко улыбаясь ему, будто не было того проигнорированного сообщения из Питера.— Рада тебя видеть. Как съездил в Россию? Не замёрз? — Привет, Келли. Всё нормально,— Макс притормозил, засунув руки в карманы командной куртки. Его взгляд непроизвольно, чисто машинально упал на спящего ребёнка. — Хочешь подержать?— вдруг предложила Келли, делая лёгкий шаг вперёд и протягивая ему розовый свёрток.— Давай, не бойся ты так. Она не кусается, честное слово. Макс сейчас выглядел откровенно, по-настоящему испуганным. Он абсолютно не умел обращаться с младенцами. Опасаясь проявить неуклюжесть, он неестественно вытянул руки вперед, согнув локти под прямым углом, словно ему передавали хрупкую, активированную бомбу с часовым механизмом. Келли тихо, заливисто рассмеялась, аккуратно перекладывая Пи на его жёсткие, задеревеневшие от напряжения предплечья. — Да расслабься ты, Макс! Держи крепче под голову, ладонью придерживай. Вот так. Не сломай её, она не из углепластика сделана! Макс замер, боясь сделать даже минимальный вдох, чтобы не потревожить ребёнка. Маленькая Пенелопа от этого движения зашевелилась, смешно наморщила крошечный нос и медленно приоткрыла глаза. Два круглых, тёмных и абсолютно чистых детских глаза уставились прямо на суровое, сосредоточенное лицо мужчины. Младенец смотрел на него несколько секунд с каким-то серьёзным, глубоким вниманием, после чего сладко зевнул, перевернулся на другой бок и снова заснул, мирно посапывая ему прямо в куртку. И в этот самый момент Макс почувствовал внутри что-то странное. Это не было страхом, не было глупым родительским умилением, которое обычно испытывают люди при виде чужих детей. Это было странное, глухое, почти пугающее шестое чувство, какое-то внутреннее, интуитивное предчувствие, что этот крошечный человек в розовом комбинезоне каким-то непонятным, диким образом будет безумно важен в его собственной судьбе. Словно невидимая нить натянулась между ними в этом шумном, пропахшем бензином паддоке «Формулы-1». Он поспешно, стараясь не подавать вида и скрывая минутное замешательство, передал ребёнка обратно матери. — Она… красивая,— сипло произнёс Макс, прочистив внезапно пересохшее горло. — Спасибо,— Келли бережно прижала дочь к себе и поправила капюшон комбинезона.— Это мои гены. Ладно, удачи на свободных практиках, Макс. Ещё увидимся в паддоке. Она развернулась и пошла в сторону гостевой зоны. Макс несколько секунд стоял на месте, глядя ей вслед. Внутри него лихорадочно билась одна-единственная, странная мысль: «Что-то со всем этим не так». Он не понимал этого чувства, не мог облечь его в логичные слова, но уж точно не знал, что глухое предчувствие уже оставило свой первый, неизгладимый след в его сознании. Чуть позже, перед началом вечерних заездов, Макс зашёл в кабинет руководителя команды, чтобы подписать спонсорские листы. Хорнер сидел за столом, внимательно просматривая на мониторе графики деградации мягкой резины. Увидев пилота, он оторвал взгляд от экрана, откинулся на спинку кресла и хитро прищурился. — Макс, загляни на минуту,— Хорнер постучал пальцем по столу.— Твои питерские приключения дошли до самого верха, до штаб-квартиры в Милтон-Кинсе. Но знаешь что? Наша пиар-служба в полном восторге от тайминга. Твоя девушка разнесла этих журналистов в пух и прах, не дав им ни единого шанса раздуть скандал. В паддоке её после этого видео уважают ещё больше. У девчонки характер из чистого титана. Смотри не потеряй её, Ферстаппен. Такие женщины на дороге не валяются, поверь моему опыту. Макс посмотрел на руководителя команды стальным взглядом. На его губах промелькнула едва заметная, жёсткая усмешка. — Не потеряю, Кристиан. Не переживай об этом. ... До финальной гонки сезона в Абу-Даби оставалось всего два дня. Дом снова был наполнен суетой, но на этот раз— предвыездной, рабочей. Чемоданы были раскрыты, вещи систематизированы. Лили стояла в спальне перед открытым настежь массивным шкафом. На большой двуспальной кровати уже лежал раскрытый дорожный чемодан. Сама Лили была в одном лишь розовом кружевном белье, её бледная кожа красиво контрастировала с нежной тканью, а в безупречной осанке угадывалась прежняя, вышколенная годами выправка. Макс зашёл в комнату молча, держа в руках командную кепку. Он не стал реагировать на её наготу так, как делал это обычно— без пошлых ухмылок, собственнических жестов или шуток. Он выглядел непривычно серьёзным, собранным и даже немного хмурым. Макс просто прошёл к кровати и тяжело сел на её край, наблюдая за тем, как она методично перебирает вешалки с одеждой. — Ты уверена, что действительно хочешь ехать со мной в Абу-Даби, Лил?— негромко, но очень веско спросил он, ломая тишину спальни.— Там будет настоящий ад, ты же понимаешь. Финал сезона, титульные разборки, куча прессы со всего мира, спонсоры, тонны посторонних людей. Все будут лезть с вопросами и камерами после того, что случилось в России. Ты готова к этому прессингу? Лили замерла, удерживая в руках одну из вешалок. Она медленно повернулась к нему лицом. Её глаза смотрели на него ровно, без прежней болезненной дымки, но с какой-то новой, взрослой и пугающей глубиной. — Любимый, прекрати меня жалеть,— спокойно, но очень твёрдо произнесла она, глядя ему прямо в глаза.— Всё, со мной всё в порядке. Питер остался там, где ему и положено быть— в прошлом. Я переварила это. Я справилась. — Я не жалею тебя,— Макс нахмурился, уперев локти в колени и сцепив пальцы в замок.— Я просто… — Что? Скажи как есть. — Боюсь,— признался он, и это непривычное слово из уст Ферстаппена прозвучало почти пугающе в тишине комнаты.— Боюсь, что это место… вся эта долбаная «Формула-1», паддок, пиарщики, вечные толпы фанатов и журналистов, они просто выпьют из тебя всё живое до самой капли. Что ты в какой-то момент сломаешься под этим постоянным давлением и просто не захочешь возвращаться. Обратно ко мне. К этой нашей жизни. Лили посмотрела на него. В его глазах сейчас читался такой подлинный, тщательно скрываемый от всего мира мальчишеский страх потерять свой единственный надёжный якорь, что у неё внутри всё перевернулось от нежности. Она сделала два шага вперёд по мягкому ковру, подошла к нему вплотную и аккуратно положила ладони ему на плечи, чувствуя под пальцами жёсткие мышцы. — Я всегда хочу возвращаться, Макс,— тихо, но с абсолютной уверенностью выдохнула она ему в самые губы.— Возвращаться домой. К тебе. Паддок, гонки, пресса, контракты— это просто работа и внешние декорации. А ты— это моя настоящая жизнь. Это принципиально разные вещи, милый. Запомни это раз и навсегда. И господи, если на то пошло, я же не первый раз еду, всё будет хорошо! Хватит постоянно возвращаться к этой заезженной теме. Она развернулась обратно к шкафу и решительным, быстрым движением сняла с вешалки платье. Это было не траурное чёрное и не защитное белое платье, даже не что-то пастельное. Это было роскошное, золотистое, струящееся платье из тончайшего натурального шёлка, которое при малейшем движении переливалось и играло под яркими лучами солнца Монако. Живой, осязаемый символ того, что она готова вернуться к свету, к жизни и к борьбе, оставив траур позади. Она аккуратно, расправив складки, уложила его на самое дно чемодана. Макс медленно поднялся с кровати. Он подошёл к ней со спины, бережно обнял за талию, притягивая к своей широкой груди, и нежно поцеловал в самую макушку, глубоко вдыхая родной, успокаивающий запах жасмина от её волос. Лили откинула голову назад, прижавшись к нему всем телом и прикрыв глаза. — Тогда собирай чемодан быстрее,— сухо, но уже с привычным, хищным азартом произнёс он ей на самое ухо.— Мы летим в Абу-Даби. Лили обняла его руки в ответ, чувствуя, как внутри неё наконец-то воцарился полный, долгожданный и абсолютный покой.