Глава 27. Выбор.

К концу апреля 2020 года Средиземное море у берегов Фонвьей приобрело странный, почти доисторический оттенок, ядовито-бирюзовый, чистый до тошноты. Из-за отсутствия яхт, круизных лайнеров и вечной туристической взвеси вода отстоялась. Лили смотрела на неё с террасы и думала, что мир вокруг стал похож на операционную перед сложной, безнадежной ампутацией. Всё было слишком стерильным. На кухонном столе, прямо на мраморной столешнице, тускло светился макбук. На экране в три ряда располагались серые квадраты Zoom-конференции. Шла предзащита диплома. Профессор Дюпон, пожилой мужчина с лицом человека, который пережил слишком много реформ французского образования, что-то монотонно вещал о девиантном поведении в закрытых социальных группах. Лили слушала его вполоборота, подперев подбородок ладонью. На ней были свободные льняные брюки и белая с логотипом картодрома в Керпене футболка. — Мадемуазель Лили,— голос Дюпона пробился сквозь треск плохой связи.— Ваши тезисы касательно компенсаторных механизмов уличных субкультур выглядят… убедительно. Но вам не кажется, что вы слишком идеализируете субъект? Риск— это не всегда поиск автономии. Иногда это просто отсутствие базового инстинкта самосохранения! Лили шевельнула пальцами ног, чувствуя прохладу паркета. — Инстинкт самосохранения— это роскошь для тех, у кого есть стабильная точка опоры, профессор,— спокойно ответила она, даже не глядя в камеру, а переводя взгляд на пустую чашку из-под эспрессо.— Если опоры нет, движение становится единственным способом не упасть. Скорость заменяет баланс. В углу экрана мигнуло уведомление. Личное сообщение от Анны. Её кузина находилась в своей квартире во Франции, забаррикадировавшись от мира контрактами, которые сейчас трещали по швам из-за форс-мажоров. «Дюпон старик, не спорь с ним. Он считает риск дибилизмом, потому что его самая большая скорость в жизни— сорок километров в час на Ситроене. Как Макс?» Лили быстро набрала ответ, почти не глядя на клавиатуру: «Тренируется. Ландо отобрал у него две десятых в Спа. Дом превратился в филиал паддока. Ты как?» Ответ пришёл через несколько минут: «Меня упрекают за то, что я вовремя не сдала дизайн дома. Тупые бляди. Всё как всегда, ты же знаешь, вируса не боюсь у меня настойка из лягушек такая, что все демоны выйдут;3 Дядя звонил из Портофино. Говорит, там пусто, как в кино про чуму. Спрашивал, не голодаешь ли ты в своем Монако. Я сказала, что Ферстаппен накопил достаточно углеводов в морозилке)». Лили закрыла крышку ноутбука, не дожидаясь, пока Дюпон передаст слово следующему студенту. Ей было плевать. Формальности потеряли вес в тот день, когда закрыли границы. Университет, который казался ей огромным, тяжёлым якорем, удерживающим её в легальном, «правильном» мире, теперь сжался до размеров тринадцатидюймового экрана. Она встала, потянулась, чувствуя, как затекли плечи. Из глубины дома, со стороны бывшей гостевой спальни, которую Макс полностью переоборудовал под свои нужды, донёсся резкий звук. Словно кто-то с силой ударил металлическим штырём по листу плотной резины. Макс переключал передачи на симуляторе. Он не умел быть дома. За те два года, что они были вместе, Лили привыкла к его ритму: чемоданы у двери, запах дорогого авиационного керосина, вечный джетлаг, короткие, яростные вспышки близости между тестами в Барселоне и гонкой в Мельбурне. Макс существовал в режиме постоянного ускорения. Когда мир нажал на тормоз, Ферстаппена буквально вжало в лобовое стекло собственной реальности. В первые три дня он ходил по дому как запертый в вольере гепард. Он перебрал все кроссовки в гардеробной. Он трижды вымыл кофемашину, разобрав её до мельчайших винтиков и собрав обратно, один винт остался лишним, и кофемашина теперь слегка подтекала, но признаться в этом Максу не позволяла гордость. На четвертый день он позвонил Кристиану Хорнеру и потребовал, чтобы ему доставили новейшую профессиональную установку «Red Bull Sim Racing». Механики везли её через закрытые границы на грузовике, оформленном как гуманитарный груз. Лили вошла в комнату без стука. Здесь пахло озоном, нагретым пластиком и тем специфическим, горьковатым потом, который выделяет тело гонщика во время экстремальной нагрузки. Окна были плотно зашторены. Единственным источником света был триплекс огромных изогнутых мониторов, создающих стовосьмидесятиградусную панораму трассы Спа-Франкоршам. Макс сидел в ковше, согнув колена, его спина была абсолютно прямой, а сухожилия на шее натянулись так, что напоминали гитарные струны. На нём были только тренировочные шорты. Кожа на лопатках влажно блестела. На экране виртуальный болид «Red Bull» на скорости 310 километров в час приближался к шикане «Bus Stop». — Ты пропустил обед,— сказала Лили, прислонившись к косяку двери. Макс не ответил. Только левое запястье дернулось, сухой щелчок лепестка, сброс на третью передачу. Звук виртуального мотора «Honda», выведенный через мощные студийные мониторы, ударил по барабанным перепонкам. Машина резанула поребрик, экран качнулся. — Ландо выложил телеметрию,— глухо произнес Макс, не переводя взгляда с апекса следующего поворота. Его голос был хриплым, прокуренным этой бесконечной комнатной изоляцией.— Он берёт шикану шире, понимаешь? Он заезжает правым колесом на траву. Там нет штрафа за границы трассы в этой версии симулятора. Это бред. Это не настоящая гонка! — Тогда почему ты сидишь здесь с двух часов дня?— Лили подошла ближе, остановившись у него за плечом. Она протянула руку и коснулась его влажного плеча. Кожа была горячей, почти обжигающей.— Макс. Мир остановился. Марко не уволит тебя, если ты проиграешь девятнадцатилетнему геймеру три сотых секунды в виртуальной Бельгии. — Дело не в Марко,— Макс резко нажал на педаль тормоза, останавливая машину прямо посреди финишной прямой. Звук мотора упал до ленивого холостого урчания. Он отпустил руль, и его руки, обтянутые профессиональными перчатками, мелко задрожали от перенапряжения. Он медленно повернул голову к ней. В неновом свете монитора его лицо выглядело изнурённым, угловатым. Глаза казались прозрачными, лишенными зрачков.— Дело в том, что если я перестану это делать, я забуду, как дышать. Мой мозг устроен так, что ему нужен этот шум. Без него внутри начинается… какая-то херня, Лил. Она знала, что там начинается. Она изучала это в университете по учебникам клинической психологии, но на Максе теории не работали. Его детство, проведенное под жёстким, на грани психологического насилия, прессингом отца на картодромах Европы, выжгло в нём все стандартные человеческие предохранители. Он умел функционировать только при избыточном давлении. В условиях абсолютного покоя в Монако его собственная психика начинала пожирать сама себя. — Ты не умеешь быть дома, Ферстаппен,— тихо сказала она, запуская пальцы в его волосы на затылке.— Потому что у тебя никогда его не было. Отель в Хересе— это не дом. Моторхоум в Сильверстоуне— это не дом. — Сейчас у меня есть это,— он потянул её за руку, заставляя сделать шаг вперёд. Его перчатка, шершавая от алькантары, легла на её запястье.— Садись. Лили прищурилась: — Что? — Садись за руль. Ты рассказываешь мне, что твои ночные заезды по промышленным зонам Питера— это «настоящий хардкор», а «Формула-1»— это «чистый автоспорт для мальчиков из богатых семей». Давай. Докажи. Настройки Ландо. Трасса сухая. Посмотрим на твой «инстинкт улиц». В его голосе прозвучал вызов, тот самый, от которого у Лили внутри всегда начинало коротить. Она посмотрела на узкое гоночное сиденье, на сложную приборную панель руля, усыпанную цветными кнопками и переключателями. Её уличный опыт был грязным. Там не было инженеров, не было телеметрии, не было датчиков давления в шинах. Были только холодный асфальт, запах паленого сцепления, сто тысяч рублей ставки, зажатые в кулаке у организатора, и фары попутных машин, выхватывающие из темноты бетонные блоки недостроенных развязок. Там ошибка означала, что ты останешься лежать в кювете до приезда скорой, которую никто не вызовет, потому что у половины участников не было прав. — Настройки Ландо, говоришь?— Лили медленно улыбнулась. Это была не её обычная, мягкая улыбка, которую она берегла для их редких тихих вечеров. Это была улыбка— хищная, холодная, унаследованная от отца вместе с упрямой челюстью и неумением уступать. Она легко скользнула в углепластиковый ковш. Сиденье, настроенное под узкие бёдра Макса, сжало её тело, словно тиски. — Эй, полегче с газом,— Макс навис над ней, уперевшись руками в металлический каркас симулятора. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от её уха. От него пахло адреналином.— Здесь обратная связь на руле выставлена на сто процентов. Если поймаешь поребрик, он просто выбьет тебе запястья. — Долго будешь занудствовать?— бросила она, перехватывая руль. Её пальцы легли на алькантару. Она не стала надевать его перчатки, ей нужно было чувствовать металл голой кожей. Она также не стала перезапускать сессию, чтобы прогреть резину. Лили просто выжала левую педаль— сцепление оказалось невероятно тяжёлым, требующим физического усилия,— щёлкнула правым лепестком и с яростным, визгливым рёвом сорвала машину с места прямо с травы, куда её бросил Макс. Виртуальный болид дёрнулся, заднюю ось швырнуло вправо. Макс подсознательно подался вперёд, готовый перехватить управление, но Лили сработала быстрее. Без всякой формульной плавности, чисто на рефлексах, она сделала резкое движение рулём в сторону заноса и, не отпуская газ, буквально заставила машину выровняться за счёт избыточной мощности. Мотор взревел на ограничителе оборотов. — Твою мать, Лил, ты убьешь коробку!— вырвалось у Макса, но в его голосе уже не было снисхождения. Там вспыхнул чистый, незамутнённый шок. Она шла по Спа так, как не ходил ни один пилот «Королевских гонок». Лили полностью игнорировала «идеальные траектории». В повороте «Лекомб» она затормозила на пятнадцать метров позже, чем это делал Макс по своей математически выверенной схеме. Машина заскользила всеми четырьмя колёсами, виртуальная резина начала гореть, теряя зацеп, но Лили использовала этот снос, чтобы развернуть нос болида под немыслимым, углом и буквально выстрелить на следующую прямую. — Ты не ищешь апекс,— хрипло прошептал Макс, его дыхание щекотало её шею, но она не отвлекалась. Её глаза невероятно отражали неоновый асфальт. — Ты просто бросаешь её в угол. — Твой апекс— это для треков, где есть зоны вылета,— процедила она сквозь зубы, удерживая тяжеленный руль, который рвался из рук с дикой силой. Мышцы на её предплечьях натянулись.— На улице, если ты будешь выписывать такие дуги, ты соберёшь встречный грузовик. Машину нужно ломать об поворот. Слышишь? Ломать. Она влетела в «Красную воду» на седьмой передаче. Макс замер. Это был чистый суицид— виртуальная прижимная сила на этих настройках была слишком низкой для такого маневра. Болид чиркнул днищем по поребрику, экран залило искрами, руль в руках Лили заходил ходуном, грозя вывихнуть пальцы. Она не отпустила газ ни на миллиметр. Её лицо было абсолютно белым, зубы сжаты так, что на щеках перекатывались желваки. Она продавливала виртуальное пространство Спа своим собственным упрямством. Последняя шикана. Лили не стала объезжать поребрик. Она направила болид прямо через него, подпрыгивая на пластиковых деталях подвески, срезая угол так агрессивно, что игра едва успевала просчитывать физику повреждений. Щелчок. Финиш. На мониторе загорелись цифры. Время круга окрасилось в зеленый цвет. Она сняла с результата Ландо Норриса 0,115 секунды. Лили резко, со злостью ударила по тормозам. Машина замерла. Она отпустила руль, и её ладони, покрытые красными отпечатками от жёсткой алькантары, упали на колена. Она тяжело, хрипло дышала, её грудь бурно вздымалась под футболкой. — Ну что?— она медленно повернула к нему лицо. На её губах блуждала бледная, торжествующая усмешка.— Твоя телеметрия дерьмо, Ферстаппен. Вы слишком много думаете о правилах. Макс смотрел на неё. В комнате стояла оглушительная тишина, нарушаемая только тихим писком кулеров системного блока. Его лицо изменилось. В нём не осталось ничего от скучающего на карантине гонщика. Глаза потемнели, расширившиеся зрачки почти полностью затопили радужку. Он видел в ней то, что всегда подсознательно искал во всех людях и никогда не находил— ту же порочную, абсолютную готовность идти до конца, даже если впереди стена. — Ты сумасшедшая,— тихо, почти опасно произнёс он. Одним движением, не говоря больше ни слова, он схватил её за талию и буквально выдернул из гоночного ковша. Лили вскрикнула, но Макс уже прижал её спиной к холодной стене рядом с монитором. Ноутбук на столе жалобно звякнул, когда Макс задел его бедром. Его горячие ладони, мгновенно взлетели под её футболку, сминая кожу на талии. Он навис над ней всем телом, блокируя, лишая кислорода. — Ты прошла шикану по грязи,— выдохнул он ей в самые губы. От его дыхания кружилась голова.— Если бы это была реальная трасса, у тебя бы оторвало переднее крыло, Лил. Ты бы улетела в Маршалов. — Но это не реальная трасса,— прошептала она, дерзко впиваясь пальцами в его голые лопатки, чувствуя, как под её ногтями напрягаются его мышцы.— И я бы не улетела. Я знаю, где край. — Хрен ты знаешь,— оборвал её Макс и впился в её рот жёстким, голодным, собственническим поцелуем. Они со всех сил пытались возобновить нежность в себе последние недели, играя в «нормальную семейную жизнь». Но, где они, а где норма? Они двое хищников, которые сошлись в одной клетке. Он кусал её губы до солоноватого вкуса крови, его язык действовал так же агрессивно, как он действовал на трассе, требуя полного, безоговорочного подчинения. Лили отвечала ему с той же яростью, прижимаясь к нему всем телом, чувствуя, как между ними коротит от этого дикого, обжигающего адреналина. Он приподнял её, заставляя обхватить его талию ногами, и её спина скользнула по гладкой поверхности обоев. На мониторе за их спинами продолжал мигать зеленый сектор— свидетельство переписанных ею правил виртуального мира «Формулы-1». ... Макс спал на диване в гостиной, прямо так, как был, в тренировочных шортах, уткнувшись лицом в подушку и раскинув огромные, тяжёлые руки. Его тело после двух часов бешеного секса и гоночного марафона отключилось мгновенно. Лили тихо накрыла его плечи пледом, постояла секунду, глядя на резкую складку между его бровей, которая не разглаживалась даже во сне, и вышла на террасу. Она прихватила с собой пачку сигарет, которую прятала в кармане старого пальто. Макс стал ненавидеть её курение, он говорил, что её аромат жасмина слишком прекрасен, чтобы перебивать его запахом токсичных отходов. Она согласилась, запрещая ему также курить. Но сегодня, Лили было необходимо почувствовать этот горький, бумажный дым. Ей нужно было заземлиться. Она зажгла сигарету. Огонёк тускло отразился в стеклянной двери террасы. Телефон на столике завибрировал. На экране высветилось: «Папа». Лили замерла, держа сигарету у губ. Сердце сделало короткий, предупреждающий толчок. Отец звонил из Портофино. Он улетел туда на семейную виллу как раз перед тем, как Европа закрыла внутреннее авиасообщение, и теперь был заперт среди лигурийских скал, наедине со своими чертежами и воспоминаниями. Она провела пальцем по экрану. — Да, пап. — Ты куришь?— вместо приветствия раздался в трубке глубокий, мягкий, баритон Павла. В нём не было обвинения, только тихая, отцовская проницательность. Он всегда чувствовал её ритм, даже через тысячи километров.— Слышу по дыханию. Макс если узнает, умрёт от счастья. — Здесь скучно, пап,— Лили облокотилась на стул, глядя на темнеющий силуэт скалы Монако-Вилль.— Карантин делает всех немного предсказуемыми. Ты как? — Портофино замер, Лили. Невероятная тишина. Я сижу на веранде, смотрю на залив и ловлю себя на мысли, что архитектура без людей— это просто геометрия. Очень красивая, но мёртвая,— отец вздохнул, и на заднем плане Лили услышала тихий шелест плотной ватманской бумаги. Павел не умел отдыхать, его карандаш работал всегда.— Звонил Хельмут. Старик рвёт и мечет из-за заморозки выплат. Переживает, что если сезон не начнётся в июле, «Red Bull» потеряет темп. Как там наш чемпион? — Спит,— она стряхнула пепел в пустую баночку из-под крема.— Только что снял полсекунды с рекорда Ландо в Спа. Правда, на симуляторе. Павел негромко, тепло рассмеялся. Этот смех всегда возвращал Лили в детство— в их огромный дом, где пахло кофе, тушью и старыми книгами по искусству и выпечкой. — Макс не умеет проигрывать, даже когда на кону ничего не стоит,— сказал отец, и его тон плавно сменился на более серьёзный, глубокий.— Лили, я звоню, потому что Дюпон прислал мне рецензию на твою предзащиту. Он в восторге, хоть и ворчит для приличия. Твой диплом готов. Профессура в Сорбонне ждет тебя в аспирантуру, как только откроют Париж. Но… я хочу спросить тебя как отец. Что ты думаешь делать дальше? Лили сильно затянулась. Дым обжёг лёгкие. — Я пока не знаю, пап. Мне хорошо здесь. С ним. — Я знаю, родная. Я вижу, как он о тебе заботится, и для меня, как для отца, это высшая награда, видеть тебя защищённой,— Павел помолчал, подбирая слова.— Макс— гений. Но гении эгоцентричны по своей природе. Его траектория понятна: он станет чемпионом мира, это факт. Его жизнь расписана менеджерами на десять лет вперёд. А где в этом темпе твоё место, Лили? Ты ведь не сможешь вечно быть просто красивым фасадом в его паддоке. Твой ум, твои таланты… они требуют своего пространства. Слова отца били точно в цель, но без злости, с глубокой, мудрой заботой, от которой становилось только больнее. Он не пытался её контролировать. Он просто заставлял её посмотреть в зеркало. — Одна компания запускает проект нового медицинского центра психологической реабилитации,— продолжил Павел.— Я проектирую здание, но мне нужен человек, который вдохнет в него концепцию. Кто-то с твоим пониманием человеческих травм и рисков. Я не давлю, Лиль. Я просто хочу, чтобы ты помнила: твой дом— это не только моторхоум Макса. У тебя есть свои возможности. Подумай об этом. — Хорошо, пап. Я подумаю. Спасибо. — Береги себя. И передай Максу, что если он не привезёт мне кубок из Австрии, я перерисую чертежи его домашней террасы так, что у него там не поместится ни один стул. — Какой ещё террасы? — Он знает. Я предупредил. Лили улыбнулась, но когда в трубке раздались гудки, улыбка мгновенно сползла с её лица. Она медленно опустила руку с телефоном. Пачка сигарет в кармане казалась неподъёмно тяжёлой. Её идеальный, герметичный мир, выстроенный внутри её дома за два месяца изоляции, дал огромную, сквозную трещину. Отец напомнил ей о том, кем она была до того, как растворилась в Ферстаппене. О той питерской девочке, которая сбегала на нелегальные ночные гонки по промзонам, чтобы просто доказать себе, что она жива, что её собственное упрямство способно гнуть металл и подчинять скорость, о работе в самых опасных и грязных районах Монако, чтобы прочувствовать настоящую человеческую натуру. — Кто звонил?— раздался сзади низкий, сонный голос. Лили вздрогнула и обернулась. Макс стоял в дверном проеме террасы, потирая глаза. Его волосы были взъерошены, на щеке остался красный след от подушки. Он выглядел таким домашним, таким беззащитным без своего гоночного комбинезона и шлема, что Лили невольно улыбнулась. — Отец,— честно ответила она, пряча пачку в карман. Макс нахмурился, мгновенно уловив запах табака. Он подошёл ближе, обнял её сзади, утыкаясь носом в её шею. Его кожа всё еще была горячей от сна. — Опять курила?— пробормотал он, слегка кусая её за мочку уха.— Мы же обещали друг другу, ты завяжешь. Значит, я плохо за тобой слежу. — Бывает,— она откинула голову на его плечо, впитывая его запах, мыло, ментол и что-то чисто его, мужское.— Папа спрашивал, как ты. Сказал, если не привезешь кубок из Шпильберга, он испортит тебе проект какой-то террасы. Макс коротко хохотнул, но руки на её плечах сжались крепче. — Твой отец— единственный спонсор, которого я реально побаиваюсь, Лил. Потому что он смотрит не на графики моей скорости, а мне прямо в душу. Но кубок я привезу. Этот год мой. Наш. Лили повернулась в его руках, оказавшись лицом к нему. Она всматривалась в его угловатые черты, пытаясь запомнить каждую деталь: крошечный шрам над левой бровью, глубину его глаз. — Макс,— тихо позвала она.— Что будет, когда карантин закончится? — В смысле?— он искренне удивился.— Я поеду в Австрию на первую гонку. Ты поедешь со мной. Будем жить в моторхоуме, как прошлым летом. Наконец-то начнётся настоящая жизнь. — А если я не хочу в моторхоум?— вопрос сорвался с её губ прежде, чем она успела его обдумать. Макс замер. Его руки на её плечах ослабли, взгляд стал сосредоточенным, цепким. — То есть? Ты не хочешь ехать со мной? — Я хочу быть с тобой, Макс. Но… я заканчиваю университет. Отец предлагает большой проект. В Париже зовут в аспирантуру. Я не могу просто… быть твоей тенью в боксах. Мне душно там. Ты же знаешь... Я не умею просто стоять на пит-лейне в наушниках, улыбаться спонсорам и делать вид, что моя главная цель в жизни— вовремя подать тебе бутылку с изотоником. Макс молчал. Его челюсть задвигалась, верный признак того, что внутри него закипает скептицизм. Он не привык, чтобы его реальность подвергали сомнению. Для него мир был прост: он гоняет, Лили рядом, они вместе. Любые усложнения этой схемы казались ему личной угрозой. — Твой отец не давит на тебя, я знаю Павла,— наконец тихо, но твёрдо произнёс он, отходя от неё на шаг к перилам.— Он благороден, он дает тебе выбор. Но этот выбор делаешь ты сама, Лил. Мы два года строили это. Зачем тебе возвращаться назад? — Это не назад, Макс, это вбок! Это моя собственная вертикаль!— её голос сорвался, прозвучав слишком резко в тишине монакского вечера.— Моя жизнь вне твоих гонок. Ты понимаешь, что за эти два года я почти забыла, кто я такая? Я Лили Даниэлла Разумовская, девчонка, которая могла развернуть машину на ручнике на сто восемьдесят градусов на залитом дождём Лиговском проспекте и не моргнуть глазом. Я славилась своей независимостью. А сейчас я просто «девушка Макса Ферстаппена», о которой пишут в таблоидах, когда им не хватает инфоповодов! Макс резко повернулся к ней. В его глазах вспыхнул холодный, опасный огонь, который Лили видела на симуляторе полчаса назад. — Для меня ты никогда не была просто «девушкой», Лил,— процедил он, и в его голосе было столько скрытой, глубокой боли, что ей стало не по себе.— Я впустил тебя туда, куда никого не пускал. В свою голову. Ты знаешь обо мне всё. Ты знаешь, почему я не сплю перед квалификациями. И теперь, когда я на пороге титула, ты говоришь, что тебе душно? Они находились друг напротив друга на этой роскошной террасе, залитой лунным светом, два безумных, упрямых человека, которые любили друг друга до уничтожения, но не умели уступать ни на миллиметр. Лили сделала глубокий вдох. Ярость ушла, оставив после себя лишь звенящую, тягучую пустоту. Она подошла к нему, мягко положив ладонь на его напряженную грудь. Сердце Макса колотилось как сумасшедшее. — Я не хочу уходить от тебя, глупый,— шёпотом, с бесконечной нежностью сказала она, глядя ему прямо в глаза.— Я боюсь, что когда этот карантинный вакуум лопнет, твоя скорость разорвёт нас на части. Ты улетишь в свой космос, а я останусь на земле. Макс посмотрел на её ладонь на своей груди, а потом медленно накрыл её своей огромной рукой. Напряжение в его плечах спало. — Мир нас не разорвёт,— хрипло сказал он, притягивая её к себе и утыкаясь подбородком в её макушку.— Я быстрее этого мира, милая. Ты же знаешь. Мы что-нибудь придумаем. Поедем в Портофино на следующей неделе. Плевать на пропуска и полицию. Прорвёмся к Павлу. Мне нужно показать тебе одно место. — Какое?— спросила она в его грудь. — Маленький дом на скалах. С белыми стенами. Я видел его, когда мы были там в прошлом году. Павел сказал, что его строил какой-то итальянский классик. Лили промолчала. Она уткнулась носом в его грудь, вдыхая его запах. Ей очень хотелось верить ему. Хотелось верить, что архитектура их будущего, которую они строили прямо сейчас, выдержит любое давление извне. Но где-то в глубине души, там, она знала: стены всегда ближе, чем кажется. И они громко падают. ... Дорога на Портофино напоминала съёмочную площадку постапокалиптического фильма. Граница между Францией и Италией в районе Ментоны была закрыта железным занавесом карантинных постов, но у Макса был пропуск резидента Монако, выданный для «неотложных нужд спортивной подготовки», а у Лили— Макс. Они ехали на её чёрном «Mercedes». Макс отказался от автострады. Ему нужен был асфальт под колесами, настоящий, живой фидбек. Кордон они прошли на рассвете, когда туман еще лежал на оливковых рощах Вентимильи. Итальянские карабинеры в масках долго разглядывали документы, косились на низкую, хищную посадку машины, но когда старший офицер узнал лицо Макса, он лишь коротко козырнул и устало махнул рукой: «Andate, signore. Только не разбиваетесь. Скорые сейчас заняты другим». Лили сидела на пассажирском кресле, подтянув колени к груди. На ней были огромные солнцезащитные очки и простая джинсовка. Она смотрела на то, как Макс ведёт её машину по извилистому, узкому итальянскому серпантину. Здесь не было симулятора. Здесь за отбойником была пустота и скалы, уходящие вниз, к свинцовому утреннему морю. Его стиль на реальной дороге разительно отличался от того, что Лили видела ночью в комнате. Настоящий асфальт возвращал Максу его безупречный, холодный расчёт. Он не ломал машину, как она. Он сливался с ней. Каждое микродвижение его запястий, каждый короткий перенос ноги с газа на тормоз были идеальной, выверенной траекторией. Это было искусство движения— то, что её восхищало. — Тебе идёт моя машина,— улыбнулась Лили похлопав его по колену. — Мне все машины идут, ты ещё не заметила? Твоя лишь очередная,— подмигнул он ей в зеркало. — Это был твой последний раз. К одиннадцати утра они спустились к заливу Тигуллио. Портофино, обычно забитый туристами, суперяхтами и запахом дорогих ресторанов, встретил их пугающей, первозданной красотой. Разноцветные фасады домов отражались в абсолютно неподвижной, зеркальной воде гавани. Ни одной живой души. Только крики чаек и глухой стук их собственных шагов по старой брусчатке площади. Павел встретил их на террасе. На нем были лёгкие брюки и свободная рубашка. В руке он держал неизменный вечный карандаш. Лили мгновенно бросилась к нему на шею, утыкаясь носом в его плечо, пахнущее хорошим табаком и одеколоном. — Лили,— тихо выдохнул он, крепко прижимая её к себе. Повернув голову, он протянул руку Максу.— Здравствуй, Макс. Рад, что вы добрались без приключений. Мне доложили, что вы угнали машину прямо из-под носа у французской полиции. — Французы слишком медленные, Павел,— Макс открыто, по-детски улыбнулся, крепко пожимая руку Разумовского. Между ними всегда было это странное, мужское уважение. — Что значит «угнали»? Это блять моя машина! Что за хрень?— вскрикнула Лили. Мужчины рассмеялись. Они сидели на террасе, пили крепкий эспрессо, который Павел сварил сам, и говорили о мире, который сошел с ума. — Сезон начнётся в июле в Австрии,— Макс крутил в руках пустую чашку, его взгляд снова стал цепким.— Две гонки в Шпильберге, потом Венгрия. Сильверстоун. Мы поедем без зрителей, Павел. Паддок закроют в «вакуум». Никаких гостей, никаких лишних людей. Только пилоты, инженеры и механики. Лили замерла с чашкой у губ. Вот оно. «Вакуум». Слово, которое официально отрезало её от его реальности. Павел внимательно посмотрел на дочь, заметил, как дрогнули её пальцы, и плавно перевёл взгляд на Макса. — Это правильное решение для чемпионата, Макс. Но жестокое для жизни,— спокойно произнёс Павел.— Мир сжимается до размеров профессиональных обязанностей. Я как раз говорил Лили по телефону… сейчас время больших внутренних проектов. Пока всё стоит на паузе, нужно закладывать фундамент для того, что будет строиться потом. Когда пыль уляжется. — Фундамент— это хорошо,— Макс кивнул, но в его голосе проскользнула едва заметная нота упрямства. Он чувствовал, куда клонит Павел.— Но гонки, это не просто обязанности. Это то, кто я есть. Лили знает. — Знает,— согласился Павел, его баритон звучал мягко, но веско.— Именно поэтому она рядом. Но Лили— моя дочь, Макс. В нашей семье все одержимы своими проектами. Я строю здания, её мать отдавала себя ландшафтному дизайну, а Лили… у Лили слишком сильный внутренний мотор, чтобы она могла просто сидеть в заведённом боксе и ждать, пока погаснут стартовые огни. Ей нужно своё пространство для манёвра. В воздухе повисло тягучее, интеллигентное, но невероятно тяжёлое напряжение. Двое мужчин, которых Лили любила больше всего на свете, сейчас мысленно чертили траектории её будущего. — Пап, мы приехали не для того, чтобы обсуждать мою кандидатуру,— тихо, но с нажимом прервала их Лили. Она встала, поправила джинсовку.— Макс хотел показать мне одно место здесь, на скалах. Мы прогуляемся? Павел посмотрел на неё, и в его глазах промелькнула понимающая грусть. Он всё понял. — Конечно, Лиль. Идите. Обед будет готов к двум. Я буду у себя в мастерской. Они шли по узкой, заброшенной тропе, которая вела от виллы, дальше по гребню скалы, в сторону старого маяка. Внизу с диким грохотом разбивались о камни волны Лигурийского моря. Ветер трепал светлые волосы Лили, бросая их ей в лицо. Макс шёл чуть впереди, крепко держа её за руку. Его ладонь была сухой и надёжной. Тропа резко повернула за угол обрыва, и Лили остановилась как вкопанная. Перед ними, прямо на самом краю утёса, буквально нависая над бездной, стоял маленький дом. Абсолютно белые, грубые каменные стены, плоская крыша в средиземноморском стиле и огромные панорамные окна, которые сейчас отражали бескрайнее синее небо. Он выглядел заброшенным, но его пропорции были идеальными— чистая, гениальная классика, которая казалась естественным продолжением самой скалы. — Вот он,— тихо сказал Макс, отпуская её руку и делая шаг к полуразрушенной деревянной калитке.— Твой отец сказал, что его построил какой-то сумасшедший итальянский архитектор в тридцатых годах. Он стоит пустой уже лет двадцать. Лили подошла ближе, прикасаясь ладонью к шершавому белому камню стены. Сердце бешено заколотилось. Это место… оно было идеальным. В нём не было монакского глянца, не было серости Питера. Здесь был только дикий ветер, скорость разбивающихся внизу волн и абсолютная, звенящая свобода. Здесь можно было дышать. — Я куплю его, Лил,— Макс подошёл со спины, обнимая её за талию и прижимая к своей груди. Его голос вибрировал у её уха.— Как только этот чёртов сезон начнётся, я заберу титул. Мне выплатят бонусы. Я выкуплю эту землю у муниципалитета. Мы переделаем его внутри. Сделаем здесь твой кабинет— всё, что ты захочешь. Ты будешь писать свои научные статьи здесь, смотреть на море, а я буду возвращаться сюда после гонок. К тебе. Лили закрыла глаза, откидывая голову на его плечо. В его словах было столько чистой мальчишеской веры в то, что его скорость может решить любую проблему... Он строил их мир так, как умел— победой. Он искренне верил, что золотой кубок чемпиона мира сможет стать тем самым фундаментом, о котором говорил её отец. Она повернулась в его руках, обвивая руками его шею. Очки съехали на макушку, и её янтарные глаза встретились с его серыми глазами. — Макс…— прошептала она, чувствуя, как к горлу подступает комок.— А если одного твоего титула будет мало? Если мир снаружи всё равно окажется сильнее? — Не окажется,— отрезал он. В его челюсти снова заходили желваки.— Я не позволю ему быть сильнее. Ты моя. Твой отец может чертить любые линии, но эту линию начертил я. Ты будешь здесь. Со мной. Он наклонился и поцеловал её забирая весь воздух из её легких. Это был поцелуй на краю обрыва, под крики чаек и рёв прибоя. ... — Я посмотрел твои мартовские записи, Лили,— негромко произнёс Павел, не поднимая глаз от тарелки.— Те, что ты набросала перед самым закрытием границ. Твоя концепция открытых пространств для реабилитации подростков после тяжелых травм… Она сильная. Но... хотел уточнить. Это в Санкт-Петербурге. Питерский проект клиники, требует твоего личного присутствия. Там нужно будет бодаться с министерствами, утверждать СНиПы. Нам нужно, чтобы ты вернулась в Питер хотя бы на год, Лили. Хватит бегать от прошлого. Дышать стало тяжелее, будто весь воздух испарился. Лили замерла. Вилка в её руке задрожала, издав едва слышный металлический звон о край фарфора. На мгновение перед глазами вспыхнул серый, ледяной горизонт Финского залива, запах формалина, мокрый гранит и то глухое, тошнотворное одиночество зимой, которое она никогда не забудет. — Нет,— с ледяной сталью в голосе произнесла она. Павел медленно поднял на неё свои глаза. — Лили… — Я сказала «нет», папа,— она отложила вилку и посмотрела отцу прямо в лицо. Её глаза потемнели.— Ты можешь строить в Питере всё, что угодно. Хоть дворцы, хоть тюрьмы, хоть свои идеальные клиники. Но меня там не будет. Я не вернусь в этот город. Я скорее останусь без диплома и пойду мыть бокалы в каких-нибудь клубах, чем снова вдохну этот воздух. Ты обещал мне, что этот этап закрыт. Макс, мгновенно уловив её состояние, накрыл её руку своей огромной, горячей ладонью. Он прекрасно помнил, в каком состоянии она находилась там. Сломанная, с потухшим взглядом, ей было больно. И он готов был перегрызть глотку любому, кто попытается затащить её обратно в эту тьму. Даже её собственному отцу. — Она не поедет в Питер, Павел,— прямо, отрезал Макс. Его челюсть заходила желваками.— Забудь об этом. Тема закрыта. Павел внимательно посмотрел на Макса, заметив, как яростно тот сжал пальцы Лили, закрывая её собой, а затем перевел взгляд на дочь. На его лице отразилась сложная смесь вины, скорби и глубокого понимания. Он вздохнул и откинулся на спинку стула, отложив приборы. — Хорошо,— тихо и искренне сказал он.— Ты права. Это была плохая идея. Я просто… я хотел, чтобы твоё имя было на фасаде чего-то действительно важного. Но я не стану заставлять тебя силой возвращаться туда, где тебе было плохо. Он помолчал, аккуратно постукивая пальцами по столу, переводя ситуацию в лёгкое конструктивное русло. — Хельмут Марко звонил мне полчаса назад, пока вы гуляли у маяка,— Павел сменил тон на деловой.— Контракт Макса на следующий сезон готов. Но Хельмут очень деликатно, насколько этот старый австрийский лис вообще способен, интересовался… не планирует ли моя дочь устроить революцию в личной жизни пилота в разгар борьбы за титул. Марко боится, что если ты уедешь, Макс потеряет фокус. А если останешься— таблоиды сожрут вас, потому что паддок в Австрии закроют в замкнутые «вакуумы» из-за карантина. Простым гостям туда дороги нет. Лили почувствовала, как её злость сменяется хладнокровным азартом. Её снова пытались вписать в регламент, словно деталь болида, но теперь правила игры были понятны. — Если Марко нужен мой фокус, он его получит,— Лили подняла глаза, и на её губах появилась хищная улыбка.— Папа, ты отправишь чертежи клиники мне на почту сегодня вечером. Я перепишу концептуальную часть из Монако. Я сделаю проект удалённо. А Хельмуту передай… пусть оформляет меня в штат команды. Как спортивного психолога, как ассистента, как личного тренера Макса, мне плевать на его регламенты. Я буду в паддоке. На его условиях, но по своим правилам. Она повернулась к Максу, и её пальцы до белых костяшек впились в его запястье. — А ты, Ферстаппен, привезёшь моему отцу этот чёртов кубок из Шпильберга. Потому что если ты сольёшь первую гонку Хэмилтону из-за того, что слишком много думал о моих задачах, я найду способ испортить тебе телеметрию во Франции. Ты меня понял? Макс смотрел на неё, и в его глазах полыхал чистый, дикий, триумфальный восторг. Его губы растянулись в дерзкой улыбке. — Понял,— выдохнул он, намертво переплетая свои пальцы с её пальцами.— Лучше с тобой согласиться, чем спорить, это я запомнил. Павел во главе стола медленно поднял свою чашку с эспрессо, салютуя им обоим. Проект их сумасшедшего, нелегального будущего только что прошел главную экспертизу. Впереди была только скорость. ... Павел ушёл к себе в мансарду около десяти вечера, оставив на кухонном столе открытый ноутбук и толстую папку с экспликациями к проекту. В доме выключили центральный свет, осталась только скрытая подсветка вдоль каменных ступеней, бросавшая длинные, ломаные тени на панорамные окна гостиной. Лили сидела на широком подоконнике, поджав одну ногу под себя. В полумраке её лицо казалось высеченным из того же белого лигурийского мрамора. Она лениво прокручивала пальцем тачпад, вчитываясь в сухие строки технического задания для клиники. Строительный адрес достаточно далёк от черты города, чтобы не видеть купола и гранитные набережные, но достаточно близко, чтобы чувствовать это тяжёлое, сырое дыхание Балтики. Макс подошёл бесшумно. На нём были чистые спортивные брюки, волосы еще хранили влагу после душа, а от кожи пахло дорогим отельным мылом и тем самым ментоловым бальзамом, которым он растирал шею после перегрузок на симуляторе. Он просто сел напротив неё на подоконник, заняв добрую половину пространства своими ногами, и забрал у неё из рук макбук, мягко опустив крышку. — Ты не вернёшься туда,— отрезал он. Это не был вопрос или приказ. Это была констатация факта, зафиксированная в его голове. — Не вернусь,— Лили подняла на него глаза. В темноте её зрачки казались огромными.— Папа это понял. Он просто пытается искупить то, что произошло несколько лет назад, когда всё посыпалось. Всё это... его способ дать мне долю в его империи, но без необходимости дышать питерским смогом. Макс коротко кивнул. Судьба Павла, швыряющего миллионы в «Red Bull Racing» ради эстетики чистого инжиниринга, была ему понятна. Ему была непонятна конфигурация, в которой Лили пыталась совместить его безумный календарь FIA и свои собственные амбиции. — Марко не сделает тебя психологом команды, Лил,— Макс откинулся спиной на оконный откос, глядя на неё в упор. Его голос в тишине дома звучал приглушённо, веско.— Хельмут старый расист в плане автоспорта. Для него психология— это херня для слабаков, которые не могут справиться с давлением. Он считает, что если пилоту нужен мозгоправ, то этому пилоту пора на пенсию. — Я знаю,— Лили едва заметно усмехнулась.— Поэтому я не пойду к Марко просить должность. Я пойду к Кристиану Хорнеру. Кристиану нужны цифры, ему нужно, чтобы у тебя в третьем сегменте квалификации не прыгал пульс, когда Хэмилтон идёт на три сотых быстрее. Я покажу ему твою телеметрию из симулятора. Ту, где я сняла две десятых. Макс прищурился. В его глазах на мгновение коротило от упрямого, чисто гоночного эго, но он сдержался. Он помнил ту ночь в Монако. Помнил, как её грязная, уличная траектория сломала физику его идеального виртуального болида. — Хорнер умеет считать деньги и риски,— медленно произнёс Макс, и его ладонь, тяжелая и тёплая, легла на её колено. Пальцы слегка сжались, чувствуя плотную ткань льняных брюк.— Если ты докажешь ему, что твоё присутствие даёт мне хотя бы одну сотую секунды на круге, он выпишет тебе пропуск пит-лейна быстрее, чем Тото Вольфф подпишет новый контракт с Льюисом. Но ты понимаешь, что это значит для тебя? — Что? — Ты будешь под микроскопом, Лил. Каждый раз, когда я буду ошибаться, камеры будут ловить твоё лицо в боксах. Британские таблоиды напишут, что русская девчонка спонсора ломает карьеру будущему чемпиону. Они мерзкие игроки. Худшие, кого я видел. Лили медленно подалась вперёд, сокращая расстояние между их лицами до минимума. Запах его кожи— чистый, концентрированный адреналин и ментол, мгновенно заполнил её легкие. Она протянула руку к его лицу и коснулась пальцами его щетины, чувствуя, как под кожей перекатываются желваки. — Макс,— тихо, почти интимно сказала она, и её голос заставил его зрачки расшириться.— Я пережила слишком много кошмаров. Ты правда думаешь, что меня испугают три жирных британских журналиста с длиннофокусными объективами? Макс смотрел на неё в упор. В его взгляде не было той юношеской влюбленности, которая была у них в начале. В этом взгляде не было ни капли долженствования. Только тихая, мужская благодарность за то, что она просто есть — рядом, настоящая, без масок. Он не искал в ней идеал, он нашёл в ней покой. И смотрел так, будто говорил: «Спасибо, что ты— мой человек. Спасибо, что я больше не один».Он ценил её силу больше, чем её красоту. Её упрямство было его зеркалом. — Хрен там они тебя испугают,— хрипло выдохнул он. Резким, но абсолютно контролируемым движением он перехватил её, снимая с подоконника и усаживая к себе на колени. Лили сжалась в комок позволяя ему спрятать себя в объятиях. ... К утру ветер с залива утих, сменившись тем сухим, звенящим теплом, которое бывает в Лигурии только в начале лета. Павел спустился к завтраку уже с готовыми планшетами. На плотных листах ватмана, прижатых по углам тяжелыми латунными гайками, тушью были выведены те самые контуры клиники в Сестрорецке. Никаких глухих коробок. Только каскады прозрачного стекла, повторяющие изгибы дюн, и врезанные прямо в сосновый бор реабилитационные треки. — Это твоё, Лили,— Павел положил ладонь на край чертежа, глядя на дочь сверху вниз. На его лице не было и следа вчерашнего напряжения, только привычное спокойствие человека, который точно знает цену своему слову.— Площадка согласована. Финансирование я закрываю сам, без привлечения министерских грантов. Так что никаких СНиПы нам не указ, мы регистрируем комплекс как частный научно-исследовательский центр. Работать будешь отсюда или из Монако, мне неважно. Но концепция ведения пациентов после шоковых перегрузок должна быть сдана к концу месяца. Дюпон лично подтвердил, что твоя методика пойдёт в основу его нового парижского релиза. Лили провела кончиками пальцев по шероховатой бумаге. Сестрорецк. Балтийские сосны, холодный песок и бесконечный забор, за которым можно спрятать любую боль. Это было умное компромиссное решение Павла: не возвращать её в сам Питер, оставить её на безопасном расстоянии от серых набережных, но дать ей ту самую вертикаль, о которой они говорили накануне. — Спасибо, пап,— тихо сказала она.— Я пришлю первые правки по зонированию завтра. Мне нужно пересчитать тайминги групповых сессий. Макс, сидевший на углу стола в неизменной гоночной кепке, внимательно изучал схему дорожек, проложенных между корпусами клиники. Его палец остановился на одном из изгибов. — Здесь слишком узкий радиус, Павел,— заметил он, не поднимая глаз.— Если парень на реабилитационной коляске или электрокарте пойдёт на разгон, его вынесет на поребрик. Нужно расширить выход из створа на два метра и положить мягкий дренаж. Павел удивлённо приподнял бровь, вглядываясь в чертеж, а затем тонко, одними углами губ, улыбнулся. — Архитектор Ферстаппен... Я учту это, Макс. Действительно, там слепая зона из-за сосен. В этот момент на телефоне Макса, лежащем на кухонном острове, ожил экран. Заиграл стандартный, резкий рингтон, который стоял только на трёх контактах из его записной книжки. На дисплее высветилось: «Кристиан Хорнер». Макс не спеша поднялся, взял трубку и нажал на громкую связь, бросив короткий взгляд на Лили. — Привет, Кристиан,— спокойно сказал он. — Макс, доброе утро,— голос мужчины прозвучал в динамике непривычно чисто, без обычного гула паддока или шума моторхоума на заднем плане. Хорнер скорее всего звонил из своего кабинета в Милтон-Кинсе.— Хельмут передал мне твой ультиматум по поводу дополнительного персонала в «вакууме». Скажи мне, что это шутка, Макс. Мы едва утрясли с FIA протокол безопасности. Нам урезали количество инженеров на трассе, а ты требуешь аккредитацию для личного аналитика по человеческим рискам? Кто это вообще? Лили сделала шаг вперед, мягко отодвинув Макса плечом. Она оперлась ладонями о стол, наклоняясь ближе к динамику. — Это я, Кристиан,— ровно и хладнокровно произнесла она.— Лили Разумовская. И я не «дополнительный персонал». Я тот человек, который закроет для вас проблему потери концентрации Макса на третьих секторах в Спа и Сильверстоуне. В трубке повисла короткая, тяжелая пауза. Хорнер на том конце провода явно не ожидал услышать женский голос с той специфической интонацией, которая обычно бывает у людей, чьи отцы подписывают спонсорские чеки с шестью нулями. — Мисс Разумовская…— тон Хорнера мгновенно изменился на дипломатический.— Я бесконечно уважаю Павла и всё, что его бюро делает для нашей команды, но FIA… — FIA примет любые документы, Кристиан, если они будут оформлены правильно,— перебила его Лили, не давая руководителю команды уйти в глухую оборону.— Три часа назад я отправила на вашу личную почту файл. Там телеметрия Макса с ночной сессии на симуляторе в Монако. Сравните файлы до того, как я скорректировала его дыхательный ритм перед входом в «Красную воду», и после. Я сняла с его времени две десятых секунды в чистом виртуальном пространстве. В реальном болиде, под прессингом Льюиса, это превратится в полсекунды на круге. На заднем плане у Хорнера послышался сухой шелест клавиш, он открывал почту. Лили молчала, глядя на отца. Павел смотрел на неё с едва скрываемым восторгом. Макс стоял рядом, скрестив руки на груди, и его уверенная улыбка говорила о том, что исход этой дуэли уже предрешён. — Две десятых в Спа?..— тихий, почти загробный шепот Кристиана в трубке был лучшим подтверждением её правоты.—Гонщики «Формулы-1» были готовы продать душу за половину этого времени. Как ты это сделала? — Это моя дипломная работа в Сорбонне, Кристиан. Анализ когнитивного оверлоада у пилотов сверхвысоких скоростей. Защита тринадцатого мая. А четырнадцатого я жду контракт от «Red Bull» на должность личного координатора когнитивной телеметрии Макса Ферстаппена. С полным допуском в «Вакуум» и на пит-лейн. Либо мы делаем это по моим правилам, либо в Австрии Макс будет искать свои две десятых сам. Макс коротко, победно хохотнул. — Ладно,— выдохнул Хорнер после долгой паузы.— Ладно, мисс Разумовская. Юристы подготовят драфт к вечеру. Но учти, если в Шпильберге «Mercedes» привезёт нам дубль, Хельмут лично аннулирует твой пропуск еще до того, как машины доедут до закрытого парка. И Макс, подумай, что вы скажете Йосу. — Не привезёт,— ответил за неё Макс, забирая телефон у Лили.— До встречи в Австрии, Кристиан. Он отключил вызов и швырнул телефон на диван. В гостиной виллы снова повисла звенящая, наполненная солнцем тишина. Лили медленно выдохнула, чувствуя, как внутри неё окончательно встают на место те самые внутренние поребрики. Она не вернулась в Питер. Она не осталась тенью в Монако. Она только что прорубила свое собственное окно в этот безумный мир «Формулы-1». Макс подошёл к ней вплотную, перехватывая её за талию и прижимая к себе с такой силой, что у неё хрустнули рёбра. — Ну что, когнитивный координатор,— хрипло сказал он, глядя ей прямо в глаза.— Теперь ты официально в моей команде. Готова к худшему лету в своей жизни? — Я готова к твоей скорости, милый,— улыбнулась она, впиваясь пальцами в его плечи.— А со всем остальным мы разберёмся по ходу круга. ... Павел провожал их у ворот виллы, когда солнце уже начало клониться к закату, окрашивая Лигурийское море в цвет пережжённой меди. «Mercedes» стоял у въезда, лениво похлопывая выхлопом, Макс прогревал мотор перед длинным перегоном обратно в Монако. Карантинный мир вокруг по-прежнему был пуст, но теперь в этой пустоте появился чёткий, как удар метронома, рабочий ритм. Архитектор стоял, засунув руки в карманы брюк. Его графитовый карандаш наконец-то лежал в кармане рубашки. Он перевёл взгляд с машины на дочь. — Я всё отправлю курьером в Монако, как только юристы подтвердят регистрацию клиники в Сестрорецке,— тихо сказал Павел, притягивая Лили к себе для короткого, крепкого объятия. От него пахло старой бумагой и вечерней лигурийской свежестью.— Лиль. Твой демарш с Хорнером… Это было красиво. Мама и Миша бы гордились твоей хваткой. Но помни: «Формула-1»— это конвейер, который перемалывает людей быстрее, чем мои экскаваторы ломают старый бетон. Не дай им превратить твои амбиции в сухую статистику для инженеров. — Не дам, пап,— Лили уткнулась носом в его плечо, впитывая этот родной, надежный запах.— Сестрорецкий проект— мой предохранитель. Я буду держать руку на пульсе. Обещаю. Павел отстранился, его ладонь мягко легла на её щеку, а затем он повернулся к Максу. Тот стоял у открытой двери автомобиля, поджав губы. — Макс,— Павел протянул ему руку.— Береги её. И помни: в Австрии я буду смотреть не на секундомер, а на твою телеметрию. Если пульс пойдёт вверх до квалификации, я пойму, что когнитивный координатор плохо справляется. Макс крепко, по-мужски пожал ладонь Павла. Его глаза были абсолютно серьёзными. — Она справляется лучше всех, кого я видел, Павел. В Шпильберге всё будет под контролем. До встречи. Она открыла дверцу. Он закрыл её обратно. Лили вопросительно подняла на него глаза. — Пошёл прочь от моей машины, я тебя предупреждала,— произнесла она и упёрлась ладонями в его грудь, пытаясь отодвинуть его от водительского сиденья. Макс не сдвинулся ни на сантиметр. Он стоял, как скала, и смотрел на неё сверху вниз с ухмылкой, от которой ей всегда хотелось запустить в него чем-то тяжёлым. — Я ведь тогда просто пошутил, ты серьёзно сейчас? — Шутник, блять, — выдохнула она и всё же пробралась к рулю, нырнула под его рукой, плюхнулась на сиденье и вцепилась в руль обеими руками.— Всё. Отойди. — Что?— Он даже не попытался согнать её. Простоял, опираясь рукой о крышу автомобиля, и улыбался, глядя, как она пристёгивается.— Ты без меня далеко не проедешь, ты ведь прекрасно знаешь. Лили замерла с ремнём в руке и медленно повернула голову. — Лили, время,— добавил он с той же улыбкой. Она смотрела на него несколько секунд. Потом её плечи опустились, и она выдохнула, длинно, признавая поражение, но не желая сдаваться окончательно. Она перелезла на заднее пассажирское сиденье, попутно заехав ему локтем в бок, случайно, разумеется, и демонстративно уставилась в окно. Макс сел за руль, поправил зеркало, завёл мотор. Автомобиль заурчал низко и мощно. — Тебе повезло. — Ты слишком злопамятная, я говорил? — Н-да? Ну говори больше, я ещё и записывать начну. Павел наблюдавший за их перепалкой тихо рассмеялся. Он вспомнил Адель. Вспомнил, как она точно так же спорила с ним у машины тридцать лет назад, хотела вести, не давал, она дулась, он смеялся. Вспомнил её смех— такой же звонкий, как у Лили. Вспомнил, как она теряла туфли на парковке, и он подбирал их, и она говорила: «Мужчинам так к лицу подчиняться женщинам!» Лили откинулась на кожаное сиденье, глядя через стекло, как фигура её отца медленно уменьшается, пока машина спускалась по узкому серпантину Портофино. Макс не стал включать музыку. В салоне стояла плотная, рабочая тишина, нарушаемая только низким, утробным рыком оппозитного мотора. Он вёл «Mercedes» жёстко, но без вчерашнего вызова, аккуратно укладывал машину в шпильки, контролируя каждый сантиметр асфальта. — Хорнер уже прислал драфт контракта,— нарушил тишину Макс, не переводя взгляда с дороги. Его левое запястье коротко дёрнулось, переключая передачу. — На мою личную почту. Юристы «Red Bull» прописали тебе статус «Аналитик персональной результативности». Никаких упоминаний психологии. Марко до сих пор уверен, что ты просто помогаешь мне настраивать датчики на симуляторе. Пусть думает, что хочет. Главное— пропуск категории «А» у нас в кармане. Лили открыла глаза и посмотрела на его профиль— резкий, угловатый, залитый заходящим солнцем. — Мне плевать, как старик Марко называет мою должность, Макс. Главное, что скоро я защищаю диплом в Сорбонне, а потом мы официально легализуем наш собственный регламент. Макс на секунду убрал правую руку с рычага КПП, пытаясь нащупать сзади её руку. Он погладил её ладонь своей рукой и крепко сжал пальцы. — Мы возвращаемся в Монако, Лил,— хрипло сказал он.— Скоро начнутся реальные тесты на симуляторе. Также, Хорнер хочет, чтобы мы проверили настройки для Шпильберга с учётом твоих правок по дыханию. Карантин подходит к концу. Начинается настоящая работа. Лили улыбнулась.