Глава 29. Мечта

2021 год. Январь. Январское солнце в Монако никогда не грело по-настоящему. Оно лишь заливало панорамные окна холодным, хирургически точным светом, высвечивая безупречный минимализм. ​Лили была готова к выезду еще сорок минут назад. Она сидела на самом краю кожаного дивана, поджав под себя одну ногу, на ней был объёмный свитер винного оттенка из плотного кашемира и прямые шерстяные брюки. Никакого макияжа, только бледная, почти прозрачная кожа и тусклый блеск серебряного браслета на тонком запястье. В её руках таился небольшой, завернутый в папиросную бумагу свёрток. Две крошечные пинетки нежно-голубого цвета, связанные вручную. ​Она занималась этим последние три недели, по ночам, когда плотный поток документов из клиники отца окончательно выжигал синапсы, а когнитивная телеметрия Макса била по мозгам. Вязание было её личной формой терапии— монотонный, сугубо механический процесс петля за петлёй помогал структурировать хаос, справляться с тревожностью и укрощать собственную вечную, порой разрушительную гиперактивность. Каждая петля была фиксацией реальности против расползающегося ментального тумана. ​Макс задерживался у кухонного острова. Он стоял, навалившись всем весом на мраморную столешницу, так что широкие плечи образовали жёсткую, угловатую линию. Его взгляд был намертво прикован к экрану смартфона. Брови сходились у переносицы, формируя глубокую вертикальную складку. Лента спортивных новостей буквально исходила левой терминологией: «Модернизированный аэродинамический пакет», «Изменение регламента по днищу», «Абсолютное доминирование «Mercedes»». Пресса уже открыто короновала Льюиса Хэмилтона на его восьмой титул, оставляя «Red Bull» роль вечного, амбициозного, но безнадёжного преследователя. ​Для Макса этот сезон не был просто очередным спортивным циклом. Это был экзистенциальный вызов. Пространство вокруг него казалось наэлектризованным от подспудного, подавленного стресса. Он маскировал его под привычную эмоциональную холодность, но Лили, всё понимала, и пыталась поддерживать его как могла. Лили бесшумно поднялась с дивана, убрала пинетки в глубокий карман пальто и подошла к нему со спины. Её ладонь легла на его предплечье, мягко, но с ощутимым давлением, заземляя, возвращая его из виртуального ада спортивной аналитики в реальный мир. ​— Макс,— тихо, но твёрдо произнесла она, заглядывая в его осунувшееся лицо.— Поехали. Виктория ждёт. Лука, судя по фотографиям в семейном чате, скоро начнёт цитировать Спинозу, а мы всё ещё топчемся в прихожей. ​Ферстаппен медленно, словно преодолевая сопротивление вязкой среды, перевёл на неё взгляд. Глаза его были тёмными, уставшими, с лопнувшими капиллярами от нагрузок. На секунду в них промелькнула уязвимость— та самая, которую он никогда, ни при каких обстоятельствах не позволил бы себе показать на камеру или в боксах. Но здесь, в закрытом периметре их суверенного пространства, он позволил себе дать осечку. Он коротко кивнул, заблокировал экран и убрал телефон в карман джинсов. На его губах появилась слабая, чуть виноватая полуулыбка. ​— Да. Ты права. Поехали. ... ​В салоне его машины пахло дорогой кожей, бензином и едва уловимым, горьковатым шлейфом её селективного парфюма с нотами ветивера и сухого табака. Лили устроилась на пассажирском сиденье, мгновенно выстроив между собой и внешним миром привычную дистанцию. ​— Я действительно соскучилась по Вик,— заговорила она, когда машина плавно выехала в блеклый свет монакского полудня.— Мне необходима эта декомпрессия, Макс. Вся эта возня с отцовскими юристами, эти графики... под утро мне кажется, что моя личность полностью растворяется в параграфах спортивной психологии и психоанализе. Мне нужно увидеть что-то абсолютно живое, не подлежащее коммерциализации. Быть просто тётей. Без обязательств, без необходимости держать удар и демонстрировать железный характер... я уже говорю терминологией... это пиздец... ​Макс вёл машину с безупречной, автоматической точностью, но Лили замечала, как побелели его костяшки на ободе руля. Каждое переключение передачи было избыточно резким, словно он сублимировал агрессию через механизмы автомобиля. На её монолог он отреагировал лишь коротким, глухим хмыканьем. Его мысли были оккупированы предстоящими тестами. ​Лили повернулась к нему всем телом, внимательно анализируя его мимику. ​— Ты сегодня неестественно молчалив, чемпион,— мягко, но без капли кокетства заметила она, протягивая руку и накрывая его ладонь, лежащую на рычаге.— Обычно к этому перекрёстку ты успеваешь проклясть как минимум троих водителей и выдать краткий анализ туристического потока. ​— Просто думаю о сезоне, Лил,— неохотно выдохнул он, не отрывая взгляда от серой ленты асфальта.— Давление растёт. Команда делает вид, что всё под контролем, но я вижу телеметрию нового мотора «Honda». Мы на пределе надёжности. Если этот год начнётся так же, как прошлый, с двойного схода из-за электроники, я... я не уверен, что смогу сохранить прежний уровень мотивации. Скорее пошлю всех на хрен, чем стерплю. ​— Ты выиграешь,— без тени сомнения, с абсолютной уверенностью отрезала Лили.— Это не слепая вера в чудо, милый. Это чистый расчёт. Твой порог толерантности к стрессу выше, чем у Льюиса. Он привык побеждать в стерильных условиях абсолютного технического превосходства. Ты— вырос в условиях вечной депривации и борьбы. Когда начнется грязная игра на истощение, он дрогнет первым. Я это знаю. Кто же твой личный когнитивный координатор, а? ​Макс ничего не ответил. Лишь желваки скользнули по его резко очерчённым скулам. Её слова немного успокоили, но внутренний страх перед возможным крахом карьеры, страх потерять свою спортивную идентичность был слишком велик, чтобы раствориться от одной, пусть и воодушевляющей фразы. .... ​ ​Дом Виктории располагался в тихом, респектабельном пригороде, надёжно укрытом от шума туристических локаций. Стоило тяжелой двери отвориться, как на них обрушился концентрированный, почти осязаемый пласт бесконечно притягательного семейного уюта. Воздух здесь был совершенно иным, тёплым, пропитанным ароматами свежей сдобной выпечки, корицы, ванили и тем специфическим, ни с чем не сравнимым запахом чистого детского хлопка и присыпки. ​Виктория встречала их прямо на пороге. На её лице читались следы глубокого, хронического недосыпа— лёгкие тени под глазами, бледность, но взгляд оставался абсолютно живым и лучащимся. На её руках, бережно укутанный в пушистое фланелевое одеяло, мирно дремал малыш Лука. ​— Наконец-то,— выдохнула Вик, и этот простой звук показался Лили более подлинным, чем все официальные приветствия, которые ей довелось выслушать за последний год. ​Лили сделала шаг вперёд, и в этот момент вся её напускная сдержанность отсыпалась к её ногам. Она протянула руки и с какой-то невероятной, инстинктивной осторожностью перехватила младенца. Её пластика мгновенно изменилась, плечи опустились, движения стали текучими, баюкающими. Она прижала тёплый свёрток к своей груди, слегка покачиваясь всем телом из стороны в сторону. — Боже, Вик... он же совсем невесомый,— почти беззвучно прошептала Лили, вглядываясь в крошечное, сморщенное личико.— Как будто из сахарной ваты. Привет, Лука. Ты вообще настоящий? ​Макс остался стоять в полутени прихожей, засунув руки в задние карманы джинсов. Он замер, его взгляд, зафиксировался на Лили. Он смотрел на неё со смешанным чувством: боялся за новую жизнь, как любой мужчина, и одновременно благоговел перед женщиной, которая из холодного профессионала за миг превратилась в саму нежность. Они зашли в гостиную, где было светло и уютно. Парень Виктории был в командировке по работе, поэтому в доме царил тот женский порядок, который допускает небольшой беспорядок. Лили села в плетёное кресло, держа Луку на руках. ​Виктория сразу поняла, что с братом что-то не так. Отстранившись от Лили, она подошла к нему и крепко обняла, уткнувшись лицом в плечо. Макс осторожно приобнял её в ответ, но сам не сводил глаз с Лили. ​— Посмотри на его надбровные дуги, Макс,— позвала Лили, не поднимая головы, её голос звучал непривычно ласково.— У него абсолютно твоя мимическая структура. Такой же упрямый, вредный взгляд даже во сне. Этот парень явно доставит вам немало хлопот. Ты уж постарайся!— прошептала она племяннику на ухо. ​Макс подошёл ближе, останавливаясь у подлокотника кресла. Он смотрел на то, как её длинные, тонкие пальцы аккуратно расправляют складочки на детском боди, как она тихо, едва различимо напевает мотив какой-то старой колыбельной. В этот момент Макс поймал себя на пугающей по своей силе мысли: «Я хочу остановить время. Зафиксировать этот ментальный снимок, запереть его в самый дальний, самый защищённый архив памяти, чтобы возвращаться к нему, когда мир вокруг превратится в выжженную пустыню формульного паддока». ... Пока Лили и Виктория переместились на кухню, чтобы организовать чай, Макс остался в гостиной один на один с племянником. Малыша устроили в специальном ортопедическом коконе посреди огромного дивана. Макс сидел на корточках перед диваном, удерживая руки на весу, словно перед ним находилось взрывное устройство с оголёнными проводами неизвестного назначения. ​— Ну и что мы будем делать, коллега?— негромко спросил Макс, всматриваясь в зашевелившегося младенца.— Рассказывать о телеметрии тебе ещё рановато. Расскажу о твоей тёте. Твоя тётя... она ведь у нас на самом деле нежная, как лепесток, как цветок, хоть и строит из себя железного канцлера. Вон, посмотри на эти голубые штуки, которые она тебе притащила. Всю ночь нитки путала, пальцы исколола. Так что ты давай, расти быстрее и не вздумай мотать ей нервы. У неё и так из-за этой русской клиники Павла уровень кортизола зашкаливает, ещё и твоего дядю приходится успокаивать... ​Лука в ответ лишь смешно открыл крошечный рот и издал невнятный, утробный звук, заставив Макса впервые за весь день искренне, безмятежно улыбнуться. — Будешь называть её тётя «Цветочек», да? Передаю только тебе это право, хорошо? Ты как приедешь к нам, когда вырастешь, увидишь как красиво она рисует. Она у нас молодец.— прошептал Макс глядя как малыш зевает. ​На кухне тем временем атмосфера стремительно теряла свою поверхностную лёгкость. Виктория разливала крутой травяной отвар по массивным керамическим кружкам, внимательно, с чисто женской дотошностью наблюдая за Лили. Та сидела за столом, обхватив ладонями тёплую чашку, уставившись в одну точку на полированной поверхности столешницы. ​— Он к тебе потянулся, Лил,— мягко произнесла Виктория, присаживаясь напротив и пододвигая к ней вазочку с домашним печеньем.— Дети ведь как лакмусовая бумажка. Их невозможно обмануть социальными ролями или дорогими шмотками. Они чувствуют чистое внутреннее ядро. Из тебя получится невероятная, потрясающая мать! В тебе столько любви, которую ты зачем-то стала хоронить под этими своими идиотскими бизнес-планами. ​Лили лишь горько, едва заметно усмехнулась уголками губ, не поднимая глаз. ​— Из меня не получится матери, Вик,— тихо, со скрежещущей отчётливостью произнесла она.— Никакой. Ни плохой, ни хорошей. ​Виктория замерла, удерживая чайную ложку над чашкой. Пространство кухни мгновенно сжалось, воздух стал сухим и горячим. ​— Лил... я ведь знаю, что Макс делал тебе официальное предложение пару месяцев назад,— осторожно, понизив голос до шёпота, заговорила Виктория.— И я знаю, что ты ловко ушла от ответа, переведя всё в шутку и сославшись на вашу занятость. Расскажи мне, что происходит? Ты ведь любишь его так, что это граничит с одержимостью. Я вижу, как ты сканируешь его состояние, как ты защищаешь его от внешнего дерьма. Почему ты так панически боишься легализации ваших отношений? Чего ты боишься? Стать классической гоночной женой без собственного голоса? Или я не понимаю... Лили сделала глубокий, рваный вдох, словно ей не хватало кислорода. Её пальцы сжались вокруг кружки с такой силой, что кожа на суставах натянулась до белизны. Она больше не могла держать это в секрете. Не могла... ​— Дело не в независимости и не в моём эго, Вик,— Лили подняла глаза, и Виктория содрогнулась от того, сколько леденящего, экзистенциального ужаса было в этом взгляде.— Я никогда, ни одной живой душе об этом не рассказывала. Даже отец с сестрой знают лишь верхушку айсберга, они думают, что после моей аварии, я полностью восстановилась. Но как оказалось, это не так. У меня посттравматическая кардиомиопатия, беременность полностью противопоказана, самое забавное, я об этом узнала совсем недавно, когда проходила медкомиссию и попался действительно классный кардиолог,— она улыбнулась, поднимая глаза на девушку. ​Виктория медленно опустила ложку, чувствуя, как внутри всё холодеет. ​— Мне категорически, под страхом смерти запрещено беременеть и рожать. Моя сердечно-сосудистая система просто не вынесет нагрузку. Я... я анатомически дефектна, Вик. Брак для меня— это прямая дорога к разоблачению моей ущербности. Макс— здоровый, мужчина с мощным генетическим кодом, он подсознательно и сознательно хочет продолжения рода. Он смотрел сегодня на Луку как на святыню. А я... я пустышка. Я не могу дать ему этого. И я до ужаса боюсь его жалости. Боюсь увидеть в его глазах это вежливое, вымученное смирение. И больше всего на свете я боюсь повторить судьбу своей матери— оставить ребёнка без мамы, заставив его проходить через тот же ад одиночества, через который прошла я. Это моя личная сингулярность, Вик. И я останусь в ней одна. Виктория почувствовала, как слёзы жгут глаза. Она резко поднялась, преодолела расстояние между ними в один шаг и с силой, почти яростно обняла Лили со спины, прижимая её голову к своему телу, пытаясь передать ей всю свою сестринскую поддержку. ​— Дура... какая же ты дура, Лили,— сквозь подступающие рыдания шептала Виктория, целуя её в макушку.— Ты не дефектна. Ты живая! Ты выжила в том аду не для того, чтобы заживо похоронить себя в этих страхах. Макс любит тебя не как инкубатор, он с ума по тебе сходит! Ты не должна нести этот крест в одиночку, это нечестно по отношению к нему... ​Лили не плакала. Она просто закрыла глаза, позволяя себе на несколько секунд раствориться в этом безопасном сострадании. Спустя минуту Лили мягко, но непреклонно высвободилась из объятий Виктории. Она подошла к раковине, открыла кран и методично умыла лицо ледяной водой. Когда она повернулась, её лицо снова представляло собой безупречную, непроницаемую маску сильной женщины. ​— Мне нужно сделать пару рабочих звонков, Вик. Я выйду на террасу. ​Виктория осталась одна. Сделав глубокий вдох и наскоро уничтожив следы слёз салфеткой, она вернулась в гостиную. Макс по-прежнему сидел на диване, его крупная ладонь лежала рядом с коконом Луки, а племянник крепко держал его за указательный палец. В этой сцене было столько подлинного, глубинного архетипа отцовства, что у Виктории снова защемило в груди. Она опустилась на диван рядом с братом. ​— Ты сегодня смотрел на неё так, Макс... будто она уже держит твоего собственного сына,— тихо, с едва заметной хрипотой в голосе произнесла она. ​Макс не шелохнулся. Его взгляд оставался фиксированным на маленькой ручке племянника. ​— Я не давлю на неё, Вик,— глухо ответил он, и в его интонациях прорезалась застарелая, тщательно скрываемая тоска.— Я знаю, что у нее сейчас дикий прессинг. Ей нужно время, чтобы стабилизировать свою жизнь. Я готов ждать. ​— Я знаю,— Виктория смотрела на его упрямый, рубленый профиль, ей безумно хотелось сорвать этот покров тайны, крикнуть ему в лицо правду о состоянии Лили, заставить его разрушить эти стены из недомолвок. Но образ бледной Лили, замершей у кухонного стола, её монолог— это было личное доверие, предать которое Виктория не имела права. Она сглотнула горький ком, оставив брата в неведении.— Я знаю, Макс. Но ты ведь ждёшь. Это нормально...я-я...уверена, всё у вас будет хорошо! Чтобы окончательно не выдать своё эмоциональное состояние, Виктория резко сменила тему беседы, переводя разговор на безопасное поле: ​— Ты готов к сезону? К этой ментальной войне с Тото Вольффом и Хэмилтоном? ​— Не знаю, Вик,— Макс наконец повернулся к ней, и на дне его зрачков плясали серые тени усталости.—Симулятор показывает отличные цифры, но реальная трасса— это всегда непредсказуемая аэродинамика. Давление такое, что иногда утром трудно сделать первый вдох. Я понимаю: если я сольюсь в этом году, пресса меня просто сожрёт. «Ред Булл» начнёт искать замену. Это год выбора для меня как для профессионала. ​— Ты заберёшь этот титул, Макси. Просто потому, что у тебя нет другой опции для выживания. Хоть ты и местами заторможенный, но как гонщик ты невероятен. ​— Твоя поддержка как никогда самая рабочая,— хмыкнул Макс. ... ​К четырём часам дня напряжение в доме окончательно рассеялось, уступив место лёгкой, почти детской диффузии ролей. Лука проснулся, требуя внимания, и Лили, вернувшись с террасы полностью погрузилась в игровое пространство. Она опустилась прямо на мягкий ковёр посреди гостиной, сбросив туфли и оставшись в одних носках. ​Вокруг неё были разбросаны яркие развивающие текстурные кубики и погремушки. Вся та экзистенциальная тяжесть, которая только что едва не раздавила её на кухне, словно была аннулирована присутствием младенца. Лили была удивительно трепетной, живой, транслируя чистую радость. Она аккуратно приподнимала Луку над собой, целовала его в мягкие складки на шее и выдавала такие забавные, инфантильные звукоподражания, от которых малыш заходился в беззвучном детском восторге, хаотично двигая конечностями. Макс наблюдал за этой сценой из глубины своего кресла. ​— Ну и чего ты застыл там, как пилот на брифинге после провальной квалификации?— Виктория с усмешкой толкнула брата в плечо, проходя мимо с бутылочкой.— Иди к ним. Ты же дядя, а не приглашенный эксперт со стороны спонсоров. ​Макс нехотя встал. Двигался он скованно, было видно, что боится показать свою уязвимость перед двумя девушками. Он подошёл к ковру и опустился на колени рядом с Лили. Та лукаво прищурилась и аккуратно, очень бережно переложила Луку ему в руки. ​Макс принял младенца так, словно ему доверили саму хрупкость. Его плечи мгновенно поднялись, спина задеревенела, а на лице отразилась такая степень ментальной концентрации, какая бывает только в момент прохождения поворота «Красная вода» в Спа под проливным дождём. ​Лили не выдержала. Она откинулась назад, опираясь ладонями о ковер, и звонко, заливисто рассмеялась. В её смехе не было издёвки, только чистая, концентрированная любовь к его забавной неуклюжести. ​— Боже, Ферстаппен... расслабь мускулатуру! Ты держишь его с таким выражением лица, будто это кубок за победу на Гран-при Монако, который ты боишься уронить на глазах у принца Альбера! ​— Для меня это и есть трофей, Лил, — абсолютно серьёзно, без тени улыбки отозвался Макс, фиксируя свой потемневший взгляд на её лице.— Самый сложный и самый хрупкий трофей, который я когда-либо держал в руках. ​Лили мгновенно осеклась. Её смех оборвался на полуслове, улыбка медленно растаяла, уступая место глубокому, пронзительному молчанию. Между ними снова повисла невидимая стена. Он хотел семьи, хотел создать что-то прочное и настоящее. А она панически боялась, что её слабость разрушит всё это. Они молча смотрели друг на друга, и в этом молчании было больше смысла, чем в любых словах. В этот момент Лука будто почувствовал, что взрослые напряжены. Он зашевелился, поднял крошечную ручку и неожиданно сильно ухватил Макса за палец не отпуская. Макс замер и даже дышать перестал. Он смотрел на эту маленькую ладошку, сжимающую его палец— тот самый, который через пару месяцев будет намертво жать на рычаг передач на трассе в Бахрейне. В груди у него проснулся чистый инстинкт защиты, который невозможно объяснить. Макс осторожно освободился и отдал ребёнка Виктории и молча отошёл в угол, опустившись в глубокое кресло. Он выглядел совершенно вымотанным после этого момента. Лили поднялась с ковра, поправила свитер и подошла к нему. Она не села напротив, чтобы не заставлять его держать лицо. Она просто опустилась на подлокотник, обняла его за плечи и притянула его голову к себе, уткнувшись подбородком в его макушку. Она ничего не сказала. Лили просто была рядом, давая ему ту самую безопасность, в которой он так нуждался перед самым важным боем в своей жизни. ... За ужином всё наконец успокоилось и пошло привычным семейным чередом. Они сидели за круглым столом под низким абажуром, который освещал только их, за окнами уже стемнело. Виктория оживлённо рассказывала о планах парня расширять бизнес и о том, что они хотят ещё как минимум двоих детей, чтобы дом стал большой, шумной и надёжной крепостью. ​ ​— Я, конечно, под вечер напоминаю себе зомби из дешёвых сериалов,— со смехом говорила Виктория, раскладывая по тарелкам запеченную курицу.— Иногда хочется просто запереться в гардеробной и выреветься вволю от банального физического бессилия. Но когда эта малявка засыпает у тебя на руках, уткнувшись носом в грудь... ты понимаешь, что все эти бизнес-планы, все эти статусы— полная херня по сравнению с этим. Это чистая инвестиция в вечность, ребят. Оно того стоит. ​Лили слушала её, удерживая на лице мягкую, вежливую улыбку, но во взгляде застыло отчуждение человека, которому закрыт доступ к этому празднику жизни. Чтобы ловко увести беседу от триггерной темы, она хитро повернула голову в сторону Макса. ​— К слову об инвестициях в вечность, Вик,— на её губах снова заиграла дерзкая ухмылка.— Ты бы видела, какое грандиозное шоу устроил твой заботливый брат пару недель назад, когда мы помогали моему отцу искать старый документ на чердаке его особняка. Любимый решил, что это отличный повод для того, чтобы меня сбодрить. Знаешь ведь, как я панически боюсь пауков? ​Виктория кивнула, внимательно вглядываясь в лицо подруги. ​— Так этот идиот,— Лили ткнула пальцем в сторону Макса,— начал намеренно трясти вековые коробки с документами, делая вид, что на меня сейчас прыгнет как минимум выводок каких-то тарантулов! Я думала у меня случится инфаркт! ​Макс мгновенно включился в игру, его глаза азартно блеснули, стирая следы недавней меланхолии. ​— Да ладно тебе передёргивать факты, Лил!— со смехом перебил он её, обращаясь к сестре.— Вик, ты бы видела эту картину! Наша железная леди, которая на переговорах взглядом ломает корпоративных юристов, спорит с самим Хорнером, при первом же шорохе из угла издала такой девичий писк, что у меня заложило уши! Она в одну секунду взлетела мне прямо на шею, запрыгнула, как коала на эвкалипт, едва не устроив мне компрессионный перелом позвоночника! Забилась лицом мне в куртку и орала на весь чердак, что лично открутит мне колёса на болиде перед Имолой, если я не ликвидирую угрозу! Я вообще-то спас её от вымышленной опасности, а получил в ответ поток угроз на русском, половину из которых мне до сих пор отказывается переводить гугл-переводчик! Виктория слушала их перепалку, улыбаясь тепло, но с глубокой, невыносимой грустью на дне души. Она смотрела на то, как Макс увлечённо жестикулирует, как Лили наигранно возмущается, слегка подталкивая его локтем в бок, и понимала, какая тектоническая трещина, какая колючая тайна пролегает под этим безупречным, искрящимся фундаментом их любви. Одна лишь надежда, что любовь сможет всё, спасала её. ... ​Обратная дорога в Монако прошла в полной, абсолютной темноте. Лили, эмоционально опустошенная качелями этого дня, быстро капитулировала перед усталостью. Она уснула спустя пятнадцать минут после старта, отвернув голову к боковому стеклу. Макс вел машину с максимальной осторожностью, намеренно опустив салонное зеркало заднего вида чуть ниже, чтобы в тусклом свете приборной панели видеть её лицо. Вспышки редких придорожных фонарей ритмично выхватывали из темноты её точеный профиль, бледную кожу, она сама сейчас походила на маленький комок, который сопел и сжался, чтобы согреться. ​Макс смотрел на неё, и отчётливо понимал, что этот предсостоящий сезон двадцать первого года изменит их навсегда. На трассе его ждёт настоящая мясорубка. Она потребует от него предельного напряжения и включения самых жёстких сторон его характера. «Я не хочу потерять себя в этой войне,— думал Макс, сжимая руль.— И больше всего боюсь потерять её. Ту домашнюю, тёплую, хрупкую Лили, которую она показывает только мне в этих редкие моменты наедине». Машина бесшумно остановилась возле их дома. Лили медленно открыла глаза, сбрасывая остатки сна. ​— Мы дома?— тихо спросила она, слегка потягиваясь всем телом. ​— Да, милая. Мы дома,— негромко отозвался он, глуша двигатель и погружая салон в абсолютную тишину. ​— Хороший был день,— она повернулась к нему, нежно коснувшись губами его напряжённой щеки.— По-настоящему счастливый. ​— Хороший,— согласился он, целуя её тыльную сторону ладони.— Заходи скорее внутрь, холодно. ​Она плавно вышла из машины и направилась к дверям дома, унося с собой шлейф своего горьковатого парфюма. Макс зашёл в дом следом за ней.