Глава 30. Доверие

В Абу-Даби утро никогда не приносило прохлады. Воздух за окном сразу начинал плавиться и душить, оседая на стёклах мелкой солёной известью. Макс открыл глаза за полторы минуты до того, как телефон на тумбочке должен был коротко, бесшумно зуммернуть вибрацией. Он не шевелился. Лежал на спине, закинув левую руку за голову, и неподвижно смотрел на стык гипсокартонных плит на потолке. Внутри было абсолютно пусто. Никакого страха, никакой агрессии, даже того привычного злого азарта, который обычно будил его перед квалификацией. Только странная, давящая тяжесть где-то под ложечкой, похожая на лёгкую тошноту после того, как съешь на ходу холодный сэндвич на заправке. ​Он повернул голову на бок. Лили спала, уткнувшись носом в его подушку. Она свернулась калачиком, подтянув колени почти к груди, так спят люди, которым вечно холодно или которые пытаются инстинктивно защититься даже во сне. Её платиновые волосы растрепались, пара прядей прилипла к влажному от душного кондиционированного воздуха ко лбу. ​Последнюю неделю она почти не спала. Четыре часа в сутки, иногда три. Макс знал это, потому что сам просыпался среди ночи от того, что не мог нащупать её, чтобы обнять. Он приоткрывал глаза и видел её тёмный силуэт у окна. Лили сидела на полу, обняв колени, и в полной тьме пыталась нащупать пульс на своей сонной артерии, медленно считая вслух на латыни какие-то медицинские термины, чтобы унять панику. Она разваливалась на куски от этого давления еще быстрее, чем он. Но днём она надевала свою белую рубашку с логотипами, брала в руки планшет и снова становилась его когнитивным координатором— собранным, холодным и точным. Он пытался ей объяснить, что она так гробит своё здоровье, что он переживает и ему наплевать, что скажут Хорнер или Марко, лишь бы она спокойно без тревоги выспалась. Но Лили— это Лили. ​Макс медленно, стараясь не издать ни звука, вытянул руку из-под простыни. Его ладонь со сбитыми на картинге костяшками и вечной серой каймой от моторного масла под кутикулой казалась огромной и уродливой рядом с её бледной, тонкой шеей. Он коснулся кончиками пальцев её волос. Пряди были жестковатыми, сухими от бесконечной пустынной пыли и частых моек в хлорированной отельной воде, но они пахли чем-то домашним. Свежим бельём. Его любимым жасмином. Чем-то, что не имело никакого отношения к бензину, карбону и безумию, которое начнётся через шесть часов. ​Сегодня. ​Это слово не вызывало у него трепета или священного ужаса. Просто факт. Конечная станция. Десять лет он шёл к этому дню сквозь разбитые ребра, крики отца на обледенелых бельгийских парковках, сквозь ледяной дождь в Спа, где пальцы примерзали к рулю карта, а отец отказывался давать ему куртку, пока он не улучшит время на круге на две десятые. Весь этот ад, вся его выжженная, механическая юность вела сюда, к этой душной комнате в Абу-Даби, к портьерам, сквозь которые пробивалось солнце пустыни. Если он приедет вторым— всё это было зря. Отец окажется прав. Все его крики, все его «Ты ничтожество, если уступаешь хотя бы метр»— всё это станет абсолютной, документально подтверждённой правдой. ​Макс убрал руку, бесшумно поднялся с кровати. Тело отозвалось привычным сухим хрустом в пояснице и тупой болью в шее— последствия вчерашних перегрузок в квалификации. Он пошёл в ванную, даже не взглянув на себя в зеркало. Ему не нужно было видеть своё лицо, чтобы знать, как сильно он устал. На его лопатках и плечах отчётливо выделялись длинные багровые полосы, следы от ремней безопасности, которыми его намертво притягивают к углепластиковому ложементу болида. Каждую гонку эти ремни впивались в его тело, оставляя синяки, которые не успевали сходить до следующего этапа. ​Лили проснулась от резкого звука, Макс закрыл дверцу шкафа. ​Она села на кровати, жмурясь от яркого света, который теперь заливал половину комнаты. Голова была ватной, в висках противно и часто стучала кровь. Она по привычке провела ладонью по матрасу справа от себя. Пусто. Простыня уже успела полностью остыть. ​У окна стоял Макс. Он уже успел натянуть серое огнеупорное нательное бельё, плотное, жёсткое, пахнущее прачечной паддока и немного гарью. Рукава он ещё не продел, и они унылыми петлями болтались у него на бёдрах. ​Он стоял неподвижно, засунув руки в карманы штанов, и смотрел вниз. Там, за двойным стеклом, лежала трасса Яс-Марина. Мрачная, плоская, сейчас она казалась вымершей, но над асфальтом уже дрожало густое марево зарождающегося зноя. ​— Макс?— Лили позвала его тихо. Голос спросонья вышел хриплым, севшим. ​Он повернул голову не сразу. Прошло секунды три, прежде чем его широкие плечи едва заметно опустились, теряя то каменное напряжение, с которым он разглядывал трассу. ​— Проснулась?— спросил он, не оборачиваясь до конца.— Я думал, ты ещё поспишь. До выезда в паддок ещё сорок минут. Нам не нужно торопиться. ​Лили спустила ноги с кровати. Керамогранитная плитка на полу была ледяной из-за кондиционера, и этот холод мгновенно прошил подошвы, заставив её окончательно прийти в себя. Она поднялась, чувствуя, как слегка кружится голова, и медленно подошла к нему со спины. Остановилась на расстоянии короткого вдоха. От него пахло мятой и тем самым чистым трикотажем. ​— Как твоя нога?— спросила она, профессионально сканируя его позу. ​Её взгляд автоматически подмечал детали: левое плечо чуть ниже правого, значит, шея всё ещё зажата после вчерашнего удара о поребрик в третьем повороте, микротремор в икроножной мышце левой ноги, едва заметная асимметрия при переносе веса тела. Как когнитивный координатор, она должна была выдать ему рекомендации: массаж, лёгкая растяжка, электростимуляция. Но сейчас она видела перед собой просто парня, который заперся внутри своего собственного черепа, заколотил окна досками и никого туда не пускал. Даже её. ​— Нормально,— Макс наконец обернулся к ней лицом. Под его глазами лежали глубокие серые тени.— Немного тянет бедро, но физиотерапевт в боксах наложит тейп. Это херня. Я просто хочу, чтобы это всё поскорее закончилось. ​— Что именно?— тихо спросила она. ​— Всё,— он сделал короткий, резкий жест рукой в сторону окна.— Этот ор. Журналисты. Вопросы про Хэмилтона. Хорнер, который каждые пять минут заглядывает мне в глаза, пытаясь понять, не сошёл ли я с ума. Тото Вольфф с его вечными жалобами стюардам. Всё это дерьмо. Я просто хочу сесть в машину и нажать на газ. Там хотя бы тихо. Там есть только я и этот чёртов мотор за спиной. ​Он замолчал, глядя на неё сверху вниз своим тяжёлым, немигающим взглядом. Затем резко протянул руку и перехватил её за запястье. Ладонь у него была сухой и горячей, как нагретый на солнце асфальт. Без лишних слов он расстегнул свой браслет, ту самую потёртую, потемневшую от его пота полоску кожи с массивным серебряным замком. Он никогда не снимал его, даже на тестах, заправляя под край левой перчатки так, чтобы стюарды FIA не заметили нарушение регламента на ношение украшений. ​— Надень,— коротко бросил он, подтягивая её руку ближе к своей груди. ​— Макс, перестань,— Лили нахмурилась, попытавшись высвободить пальцы, но он держал крепко, не больно, но абсолютно непреклонно.— Зачем? Он должен быть на тебе. Он только твой, помнишь? ​— Если я разложу болид на третьем секторе— этот кусок кожи сгорит вместе со мной,— произнёс он буднично, ровным, почти скучающим тоном, словно обсуждал процент износа правого переднего колеса на симуляции длинных серий.— Или стюарды срежут его ножницами вместе с комбинезоном в медицинском центре, когда будут срезать с меня шмотки. Забери. Пусть побудет у тебя. ​У неё внутри всё перевернулось от этой его тупой, физиологичной прямолинейности. Макс не умел успокаивать. Он не знал, как подбирать мягкие, утешительные слова. Он просто вываливал перед ней свою реальность— ту самую, где триста пятьдесят километров в час иногда заканчиваются бетонной стеной, пожарными расчётами, вертолётом скорой помощи и куском обгорелого углепластика вместо машины. ​— Ты придурок, Ферстаппен,— тихо, со злостью выдохнула она. К горлу подкатила знакомая горячая тошнота.— Нашел время шутить. Очень смешно. Я ведь буду за тебя переживать. ​— Я не шучу,— он едва заметно повёл углом губы вверх, но его пальцы, когда он попытался застегнуть крошечный серебряный карабин на её тонком запястье, дважды сорвались. ​Она увидела это. Мелкую, едва заметную дрожь в его пальцах. Макс Ферстаппен, человек, которого в паддоке называли «роботомбез нервной системы», дрожал. И это подействовало на неё как холодный душ. Паника отступила, уступив место какому-то защитному спокойствию. ​— Со мной всё будет хорошо, Лил,— он наклонился ниже, осторожно прижался своим лбом к её лбу, закрывая глаза. От него пахло мятной пастой и мылом.— Просто подержи его у себя сегодня. Чтобы я знал, где он находится. Пока я там, на трассе. Хорошо? ​Лили прижала ладонь к его груди. Под её пальцами, сквозь термобелье, ровно, тяжело и очень мощно стучало его сердце. Сто сорок ударов в минуту в состоянии покоя. Он уже был в режиме гонки. Его тело уже начало вырабатывать адреналин в промышленных масштабах. ​— Хорошо,— выдохнула она ему в губы.— Я не сниму его. Обещаю. ... За час до старта ​Если в отеле была тишина, то здесь, на пит-лейн Яс-Марины, стоял такой адский, непрекращающийся гул, что даже сквозь плотные амбушюры профессиональной радиогарнитуры Лили чувствовала, как вибрируют её зубы. Пахло раскалённым асфальтом, палёной резиной, резким, сладковатым выхлопом высокооктанового бензина и приторными духами вип-гостей, которых спонсоры набили в боксы «Red Bull» так плотно, что механикам приходилось пробиваться к машине с боем. ​Лили стояла на мостике команды, мёртвой хваткой вцепившись пальцами в крашеный пластиковый бортик. На ней была белая командная рубашка, рукава закатаны до локтей, верхние пуговицы расстегнуты, потому что дышать в этом влажном, липком полумраке было практически нечем. Волосы она собрала в тугой хвост на затылке, но пара прядей всё равно выбилась. На её левом запястье, слишком узком для этого ремешка, болтался кожаный браслет Макса. Металл замка уже нагрелся от её кожи и казался продолжением её собственного тела. Внизу, прямо под мостиком, механики сдёрнули синие чехлы с термочехлов тридцать третьей машины. Макс, уже полностью затянутый в сине-красный комбинезон, стоял у левого понтона болида. На нём уже был надет белый огнеупорный подшлемник-балаклава, который делал его лицо безликим, плоским и пугающе хищным, оставляя открытыми только глаза. Свой шлем с золотым рисунком льва он держал в руках. ​Перед тем как перебросить ногу через бортик кокпита и скользнуть внутрь, он резко, рывком поднял голову вверх. ​Его взгляд прошил толпу фотографов с огромными яркими объективами, пробил строй механиков и нашел её на мостике. Макс не улыбался. Его глаза под полосой подшлемника пронизывали до дрожи. Но вдруг он поднял правую руку в перчатке и коротко, одним неловким движением, сложил пальцы в кривое, угловатое сердечко предназначенное только для неё. ​Лили почувствовала, как у неё на секунду остановилось сердце. Она молча подняла левую руку, показывая ему запястье с кожаным ремешком. Я здесь. Я тоже тебя люблю. Макс едва заметно кивнул, натянул шлем сильнее на голову, защелкнул визор и легко, привычным движением скользнул внутрь тесного углепластикового кокпита. Через секунду механики прижали его ремнями безопасности к ложементу, лишая возможности сделать даже глубокий вдох. ​— Он слишком спокоен,— раздался тихий, трезвый голос справа от неё. ​Лили не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто это. Павел стоял рядом, привалившись плечом к стальной опоре навеса мостика. На нём был идеально скроенный тёмно-серый костюм-тройка, который выглядел верхом нелепости и абсурда посреди этого бензинового ада, суеты механиков и жирных пятен масла на полу. В правой руке он держал прозрачный пластиковый стакан с водой. Лили опустила глаза и заметила, как сильно его пальцы сжимают тонкий пластик, так сильно, что вода у самого края шла мелкой, частой, непрекращающейся рябью. Её отец тоже был на пределе. ​— Это не спокойствие,— тихо ответила она, не сводя глаз с золотого шлема в кокпите болида.— Это анабиоз. Он внутри горит так, что к нему подойти страшно. ​— Я знаю,— Павел сделал маленький, осторожный глоток, продолжая изучать машину, которую механики начали медленно выкатывать на пит-лейн для выезда на стартовую решетку.— Я видел его отца перед стартом в Спа несколько лет назад. Тот выглядел точно так же. Словно был готов сам залезть в кокпит и задушить любого, кто попытается отобрать у его сына скорость. У Макса та же порода. Он не верит ни стюардам, ни инженерам, ни твоей телеметрии. Только своей правой ноге на педали газа. ​Пауза затянулась. Напряжение в боксах стало почти физически осязаемым, оно давило на плечи, мешая сделать нормальный вдох. Лили слышала по внутреннему каналу связи, как Кристиан Хорнер матерится сквозь зубы на немецком, обсуждая что-то с Хельмутом, но здесь, у края мостика, они с отцом были словно отделены от мира. ​— Лили,— Павел позвал её негромко.— Я надеюсь, он доедет до финиша. И я говорю это не ради кубка конструкторов для «Red Bull». И даже не ради того контракта, который мы вчера дожали с их юристами. ​Она медленно повернулась к нему. Впервые за всю её жизнь лицо отца выглядело... старым. Не просто уставшим от бесконечных перелетов и переговоров, а именно постаревшим, с глубокими, резкими морщинами у углов рта и какими-то блеклыми, испуганными глазами, в которых больше не было привычного блеска власти. ​— Ради вас,— тихо закончил он и сразу отвёл взгляд в сторону трибун, словно устыдившись этой минутной, непозволительной для него слабости.— Потому что если он сегодня размажет эту машину... я просто не знаю, как буду собирать тебя по кускам, Лиль. Ты ведь сгоришь вместе с ним. ​Лили протянула руку и коснулась его предплечья быстро, почти невесомо, чувствуя под своими пальцами дорогую, ткань его пиджака и то, как сильно напряжены его мышцы. ​— Он доедет, пап,— уверенно произнесла она, хотя внутри у неё всё дрожало от страха.— У него просто нет другого выбора. Он слишком сильно хочет жить. ... Гонка. ​Это был не просто спорт. Это была методичная, удушающая казнь длиной в пятьдесят семь кругов, где каждый круг вытягивал из Лили силы, словно шприц кровь из вены. ​«Mercedes» Хэмилтона улетел вперёд со старта с пугающей, почти оскорбительной стабильностью. Разрыв между серебряной машиной и тёмно-синим болидом Макса рос с каждым кругом, как неизлечимая опухоль на экранах тайминга: две секунды, четыре с половиной, шесть, одиннадцать... На мостике «Red Bull» воцарилась тяжёлая, как свинец, тишина. Слышно было только сухое, монотонное щелканье переключателей на консолях инженеров и редкий мат Хорнера, который то и дело сжимал кулаки так, что суставы белели под кожей. ​Лили сидела перед мониторами, согнувшись пополам, словно у неё сильно болел живот. Пальцы правой руки впились в пластиковый край планшета— она давила на него так сильно, что по защитному стеклу поползла тонкая, едва заметная паутинка трещины. Её глаза, сухие и воспалённые от едкого кондиционированного воздуха, безостановочно бегали по графикам телеметрии тридцать третьей машины. ​Индекс когнитивной нагрузки Макса горел ровным, тревожным оранжевым светом. Пульс— 174. Температура шин на передней оси стремительно падала, а левое заднее колесо, наоборот, перегревалось, угрожая сойти с траектории в любой момент. ​— Макс, Льюис контролирует темп в третьем секторе,— произнесла она в микрофон гарнитуры. Её собственный голос казался ей чужим, плоским, механическим, выжатым досуха. — Смести тормозной баланс на единицу назад в девятом повороте. Береги левую заднюю на выходе, мы теряем там слишком много времени на разгоне,— крикнул Ламбьязе. ​— Да мне плевать на баланс! Болид не держит!— хриплый, срывающийся на сип крик Макса в эфире заставил Лили инстинктивно скривиться.— Задняя ось скользит в каждом повороте, я ничего не могу сделать! Шины сдохли, им просто пиздец. ​Она слышала через его микрофон, как болид бьёт по днищу на поребриках— этот глухой, металлический скрежет отзывался у неё где-то в позвоночнике. Макс атаковал трассу с самоубийственной, злой яростью. На графиках перегрузок пики то и дело окрашивались в багровый цвет. Он шёл на грани фола, заставляя машину скользить там, где нужно было аккуратно катить. Он выжимал из этого железа то, чего в нём не было. ​Пятьдесят третий круг. Отрыв Хэмилтона составлял одиннадцать с половиной секунд. Время неумолимо утекало сквозь пальцы, и надежда в боксах медленно умирала, сменяясь тупым, тяжёлым бессилием. Лили опустила голову, глядя на свои колени. На её запястье тускло поблескивал серебряный замок кожаного ремешка. Браслет казался невыносимо тяжелым, будто весил тонну. — ​Идиот. Ты же обещал, что всё будет в порядке, я тебе сука, что говорила десять минут назад? Это излишняя агрессия,— выдохнула она. — Разумовская! За идиота ответишь!— крикнул Макс. ​И вдруг наушники буквально взорвались паническим, сорванным криком Джанпьеро Ламбьязе: ​— Жёлтый флаг, жёлтый флаг в четырнадцатом повороте! Сэйфти-кар! Сэйфти-кар, Макс! Сбрасывай скорость! ​Лили резко вскинула голову, едва не сбив гарнитуру с головы. На экранах хронометража замигали жёлтые секторы. На трансляции крупным планом показали разбитый Уильямс Латифи— смятая задняя подвеска, обломки углеволокна, щедро усыпавшие траекторию прямо у бетонной стены в конце скоростной дуги. ​— Макс, боксы! Боксы сейчас!— заорал Ламбьязе.— Переходим на софт! Быстро, быстро, быстро! ​Мостик «Red Bull» сошел с ума. Механики, как безумные синие тени, вылетели на пит-лейн, таща с собой колёса в термочехлах. Лили видела, как болид Макса ныряет в боксы, как взлетают домкраты, секунда, две, три и он с визгом вылетает обратно на свежих, мягких шинах с красной маркировкой. Хэмилтон остался на трассе. На изношенном, дубовом харде, который пришёл уже больше сорока кругов. ​Но круги за машиной безопасности таяли слишком быстро. Пятьдесят седьмой круг. Сейфти-кар всё еще вел пелотон, мигая своими оранжевыми огнями. Между Льюисом и Максом застряли пять круговых машин, которые не давали возможности для прямой атаки. В наушниках стоял сплошной гул: Кристиан яростно орал на гоночного директора Майкла Маси, Тото Вольфф на другом конце пит-лейна требовал завершить гонку под машиной безопасности, ассистенты перекрикивали друг друга. ​Лили не дышала. Она физически чувствовала, как под её пальцами дрожит плечо Павла, который стоял рядом неподвижно, словно каменный истукан. Его лицо было бледным, а челюсти сжаты так, что на скулах перекатывались желваки. ​На экране вспыхнула короткая, официальная директива дирекции гонки: круговым машинам разрешено обогнать сейфти-кар. ​— Они убирают их,— прошептала Лили. Её голос сорвался на свист от жуткой сухости в горле.— Папа, они убирают машины между ними. Будет рестарт. ​— Один круг,— глухо отозвался Павел. ​Его пальцы наконец окончательно раздавили пластиковый стаканчик, который он держал всё это время. Тёплая вода хлынула ему на кожаные туфли и рифленый настил мостика, но он даже не опустил голову, чтобы посмотреть вниз. Он смотрел на трассу, где в темноте пустыни зажигались прожекторы. ​Сейфти-кар погасил огни и резко ушёл на пит-лейн. ​Пятьдесят восьмой круг. Один на один. Без права на ошибку. Самый грязный, самый страшный и самый великий круг в истории этого спорта. ​На прогревочной прямой Макс начал швырять болид из стороны в сторону, дёргаясь, пристраиваясь вплотную к серебряному борту «Mercedes» Хэмилтона. Он шёл бок о бок с Льюисом, буквально заглядывая тому в кокпит сквозь тёмное стекло визора, психологически выдавливая его с траектории еще до зелёного флага. Его пульс на датчике внезапно упал до 162— это был момент ледяной, хирургической концентрации убийцы перед броском. Все эмоции ушли. Остался только холодный расчёт. ​Зеленый флаг. ​Яс-Марина взревела десятками тысяч голосов так, что металлический мостик под ногами Лили завибрировал. Хэмилтон рванул вперёд, пытаясь защитить внутренний радиус. Макс железной хваткой вцепившись в его задний спойлер, ловя воздушный мешок. Лили не смотрела на трассу, её глаза бегали по телеметрии Макса. Дроссель— сто процентов. Тормоз— ноль. Скорость— 325. ​Пятый поворот. Грязный, узкий пологий изгиб, где никто никогда не обгоняет, потому что это считается чистым, глупым самоубийством. ​— Давай, Макс!— закричал Хорнер, перевешиваясь через консоль мостика так сильно, что едва не упал вниз, на пит-лейн. ​Макс не стал ждать длинной прямой. Он швырнул машину внутрь поворота с запредельной, безумной дистанции. Переднее левое колесо заблокировалось, выплюнув густой, вонючий столб сизого дыма. Это был наглый, дикий выпад, нарушающий все законы гоночной логики. ​— Ой пи-изда...— выдохнула Лили, зажимая рот ладонью. ​Льюис попытался перекрестить траекторию на выходе, но Макс уже перекрыл зону. Сине-красный болид вырвался вперёд. На датчиках перегрузок Лили увидела, как Макс жёстко дёрнул рулём вправо, ловя снос задней оси. Мягкий софт держал болид на честном слове. ​Но впереди была вторая прямая. Хэмилтон поймал слипстрим за «Red Bull» Макса. Две машины неслись на скорости триста тридцать километров в час колесо в колесо, разделённые буквально парой сантиметров воздуха. Льюис сместился влево, заходя на внешнюю траекторию девятого поворота. ​По телеметрии Лили видела: Макс ударил по тормозам на тридцать метров позже обычной, безопасной точки. Позже, чем это вообще было физически возможно. Машину занесло на поребрике, Макс грубо, грязно выдавил «Mercedes» на внешку, оставляя Хэмилтону ровно столько места, чтобы тот не улетел в бетон. Это была балансировка на грани катастрофы. На грани потери титула и здоровья для обоих. ​— Держи её! Держи её, Макс!— орал Ламбьязе в эфире так, что динамики хрипели. ​Оставалось три поворота. На выходе из одиннадцатого правую ногу Макса свело дикой, адской судорогой, Лили увидела мгновенное падение давления на педали газа до восьмидесяти процентов, а затем судорожный, волевой удар обратно в пол. Он держал газ через дикую боль, стиснув зубы под шлемом до крошева. ​Последний поворот. Болид под тридцать третьим номером вылетел на финишную прямую. ​Чёрно-белый клетчатый флаг. ​Мостик «Red Bull» разнесло этой звуковой волной. Механики швыряли наушники в стены, прыгали на заградительную сетку пит-лейн, Хорнер рыдал навзрыд, обнимая первого попавшегося инженера по моторам. В наушниках Лили сквозь дикие помехи и крики гремел сорванный голос Джанпьеро Ламбьязе: ​— Max Verstappen, you are the World Champion! The World Champion! ​А в ответ раздался дикий, первобытный, хриплый вой Макса. Это не было криком радости— это был рёв зверя, который наконец-то разорвал свою клетку и загрыз дрессировщика. Он задыхался от слёз и адреналина прямо в микрофон, выплескивая всё то, что копил в себе с самого детства. ​Лили медленно опустила планшет. Экран треснул поперёк, телеметрия погасла, оставив лишь статичные, замершие цифры его пульса. ​Внутри неё образовался вакуум. Весь этот ревущий, безумный, счастливый мир вокруг мгновенно отдалился, покрывшись плотным слоем ваты. Её колени просто перестали держать тело. Кости глухо стукнули о рифленое железо пола мостика. Она сползла по перегородке, прижав разбитый пластик к груди, и задыхалась часто, рвано, не в силах сделать нормальный, глубокий вдох. Её собственное сердце колотилось в ушах тяжёлыми, болезненными ударами, от которых жгло в грудной клетке. Она была пуста. Выжжена дотла этой победой. ​Она подняла левую руку. Браслет был на месте, рядом с её браслетом. Они были ужасно горячими. ​— Он выжил. Он сделал это. А я больше не могу дышать...— сказала она куда-то вверх улыбаясь. ​Павел медленно опустился рядом с ней на корточки. Его идеально выглаженный пиджак испачкался в чёрной масляной пыли настила, но ему было плевать. Он сел прямо на пол, прижавшись плечом к её плечу, и просто положил свою тяжелую руку ей на плечо, прижимая её растрёпанный хвост к своей груди. ​— Дыши, Лиля. Всё закончилось. Он выиграл, он чемпион мира. ​— Я знаю...— выдохнула она, чувствуя, как по щекам наконец катятся горячие, соленые слёзы, оставляя грязные дорожки на бледной коже.— Я знаю, пап. Просто... я думала, что мы разобьёмся. ​Павел тихо усмехнулся, глядя на ревущие трибуны внизу, и крепко, по-отцовски прижал её к своему боку: ​— К этому нельзя привыкнуть. Это и есть скорость. И теперь она принадлежит ему. ... Парк-ферме. ​Под шлемом пахло бензином, горелым пластиком и его собственным потом. Макс не помнил, как остановил машину в закрытом парке рядом со табличкой с цифрой «1». Руки затекли и онемели настолько, что пальцы разжимались со скрипом, будто сухие ветки. Острая, пульсирующая судорога в правой икроножной мышце никуда не делась, она поднималась выше, к колену, но сейчас эта боль казалась лучшим подтверждением того, что он жив. ​Он рванул пряжку ремней безопасности. Выкарабкался из тесного кокпита, цепляясь за хало, и буквально взлетел на носовой обтекатель болида. ​Вокруг ревел ураган. Тысячи людей у барьеров, вспышки сотен объективов, механики в синих комбинезонах, которые лезли к нему, пытаясь ухватить за колени. Макс сорвал шлем, содрал подшлемник. Холодный вечерний воздух Абу-Даби ударил в разгоряченное, мокрое лицо, но не принёс облегчения. Адреналин не уходил, он кипел в венах, требуя выхода. ​Он закричал. Дико, хрипло, запрокинув голову к темнеющему небу пустыни. Это была не радость. Это было освобождение от тяжести, которую он тащил на себе всю жизнь. ​Кто-то из пресс-атташе ухватил его за плечо, пытаясь направить в сторону весов FIA, но Макс грубо, с силой отпихнул чужую руку. Ему было плевать на регламент. Плевать на протокол. ​Он искал её. ​Его взгляд, дикий и расфокусированный, метался по лицам, пока не зацепился за белое пятно на высоте. На мостике «Red Bull», прямо на грязном рифленом настиле, сидели двое. Лили и Павел. Они посреди этого безумного праздника казались инородными телами— тихими, неподвижными, замершими. Лили прижимала к груди планшет, её волосы растрепались, а лицо было бледным, как мел. ​Макс спрыгнул с болида. ​Он не побежал— он пошёл к ней напрямую, ломая строй журналистов и операторов с огромными камерами на плечах. Его пытались остановить, совали под нос микрофоны, но он просто лез напролом, расталкивая людей локтями. Глаза горели голодным, злым триумфом. Он шёл забирать свою главную долю победы. ​Макс взлетел по металлическим ступеням мостика в три шага. Механики расступались перед ним. Он остановился прямо перед ней, тяжело дыша. От него пахло гарью, потом и сладким шампанским, которое уже успели распылить на пит-лейн. Лили подняла на него глаза— огромные, тёмные, полные слёз и усталого обожания. ​Макс наклонился, бесцеремонно перехватил её за предплечья и одним резким движением поднял с пола. Разбитый планшет с тихим стуком выпал из её пальцев и окончательно погас. ​— Ты идиот,— прошептала она прямо ему в губы, сжимая ладонями его влажный огнеупорный воротник. Её голос дрожал от пережитого ужаса.— Точно идиот. ​— Но ты любишь меня,— Макс оскалился в наглой победительской улыбке. ​В его голосе не было нежности, только абсолютная, железобетонная уверенность хозяина положения. Он прижал её к себе так сильно, что Лили почувствовала, как сквозь его плотный комбинезон бьётся его бешеное, не успевшее остыть сердце. ​Камеры уже были здесь. Объективы упёрлись им прямо в спины, ловя каждый вздох нового чемпиона мира. Журналисты кричали вопросы на трёх языках одновременно, пытаясь перебить гул паддока. ​Макс не стал прятаться. Он развернулся к ним лицом, но руку с талии Лили не убрал, напротив, прижал её к своему боку еще крепче, пальцами впиваясь в тонкую ткань её белой рубашки. ​— Это моя девушка,— громко, отчётливо произнёс он прямо в объектив главной камеры «Sky Sports», и его голос разнёсся по трансляции на миллионы экранов.— Она была со мной каждую секунду этого ада. Она— причина, по которой я сейчас стою здесь. По которой я выиграл. ​Лили на секунду попыталась отстраниться от внезапной, ослепляющей публичности, но Макс держал намертво. Он не собирался делить её ни с кем, но хотел, чтобы весь мир знал, кому принадлежит эта победа. В её глазах на секунду потемнело, но она заставила себя улыбнуться в объективы, хотя пальцы всё еще мелко дрожали. ​— Макс! Макс, один вопрос!..— орали со всех сторон. ​Вместо ответа Макс резко развернул её к себе. Его ладонь легла ей на затылок, пальцы запутались в светлых волосах, выбившихся из хвоста, и он поцеловал её. ​Это было требовательное, яростное, властное заявление на права. Он целовал её в губы на глазах у беснующейся толпы, у телекамер, у миллионов зрителей, жадно, глубоко, забирая последнее дыхание. Лили ответила ему тем же, сжав пальцами его плечи, чувствуя, как его руки, которые только что держали руль чемпионского болида, теперь дрожат на её талии. ​Он демонстрировал её миру как свой самый ценный, самый желанный трофей. ... ​Запах гари и пота в паддоке сменился приторным, удушливым ароматом дорогого парфюма, шампанского и воздуха вип-ложи. Хрусталь звенел слишком громко. Вспышки камер слепили даже сквозь полузакрытые веки. ​Макс стоял в самом центре зала, окруженный плотным кольцом спонсоров, боссов «Red Bull» и журналистов. На нём был строгий чёрный костюм, который сидел на его широких плечах непривычно жёстко, но он не выглядел скованным. Напротив— он сиял. В его глазах ещё горел дикий, голодный огонь, который не смогла залить даже пара литров шампанского на подиуме. Он держал в руках золотой кубок чемпиона мира, и его пальцы сжимали металл намертво. ​Лили стояла поодаль, у массивной мраморной колонны. Она так и не переоделась. Белая командная рубашка была слегка помята, на рукаве темнело крошечное пятно от машинного масла, но ей было плевать. Она казалась чужой на этом празднике смокингов и вечерних платьев, но именно эта помятая рубашка делала её частью его победы, а не просто красивым аксессуаром. ​Она молча наблюдала за ним. Видела, как он смеется в ответ на чью-то плоскую шутку, как уверенно кивает Хорнеру, как держит удар перед очередной камерой. Он достиг вершины. Он взял то, ради чего выжег свою юность. ​— Он не остановится на одном, Лили,— раздался тихий, трезвый голос Павла. ​Она не повернула головы. Отец встал рядом, держа в руке бокал с шампанским, к которому так и не прикоснулся. Его взгляд был устремлен туда же, куда и её, на сияющего в толпе Ферстаппена. ​— Я знаю,— негромко ответила она. ​— Ты уже поняла, во что ввязалась,— Павел сделал короткий глоток, его голос звучал ровно, почти обыденно.— Такие люди, как он, не умеют жить на нейтральной передаче. У них нет кнопки «стоп». Сегодня он чемпион, а завтра утром он проснётся и поймёт, что ему мало одного золота. Ему нужно будет второе, третье, десятое. Он будет бежать вперёд, пока не разобьётся или не сотрёт колени в кровь. Ты точно готова быть рядом с человеком, который всегда будет бежать дальше? Я спрашиваю последний раз. ​Лили посмотрела на Макса. В этот момент он словно почувствовал её взгляд. Повернул голову сквозь толпу спонсоров, нашел её глазами у колонны и едва заметно подмигнул, коротко приподняв кубок в её сторону. ​В груди у неё снова ёкнуло сердце. ​— Я всегда буду его догонять, хватит мне задавать тупые однотипные вопросы,— тихо, но упрямо произнесла она. ​Павел ничего не ответил. Лишь слегка сжал губы и едва заметно кивнул, окончательно признавая выбор дочери. — Тогда тема больше не будет подниматься,— он посмотрел куда-то в сторону гостей.— Я пойду поговорю с Йосом, если что, найдёшь меня,— он похлопал её по плечу. ​Макс извинился перед стоящими рядом мужчинами в дорогих костюмах и, игнорируя чью-то попытку остановить его, пошёл прямо к ней. Толпа расступалась перед ним, как перед хозяином этого вечера. Он подошёл вплотную, принося с собой шлейф запаха крепкого алкоголя и самого чистого, концентрированного адреналина, который от него исходил. ​— Ты устала?— спросил он, заглядывая ей в лицо. На его лбу блестели мелкие капли пота, галстук был слегка ослаблен. ​— Я счастлива,— Лили слабо улыбнулась, прислонившись спиной к холодному мрамору.— Это утомляет гораздо сильнее. ​Макс хрипло рассмеялся. Он шагнул ещё ближе, заслоняя её своим телом от любопытных взглядов зала, наклонился и целуя её в висок, зарылся носом в её волосы. ​— Отдохни, пожалуйста,— прошептал он ей на ухо, и в его голосе снова промелькнули собственнические нотки.— И я хочу тебя попросить об одной вещи. — Что случилось?— оня тяжело выдохнула. — Ты должна уволиться,— сказал он смотря прямо ей в глаза.— Я не хочу, чтобы ты, рисковала собой ради меня, твоя система работает, это прекрасно, мы найдём другого человека на твою должность... — Нет,— она попыталась выйти из его объятий. — Да, Лили. Я счастлив, что ты со мной даже на работе, я бы хотел, чтобы ты бросила проект Павла и сидела в нашем доме в Италии и вязала пинетки, но ты скорее меня убьёшь, за такую наглость,— он удержал её за талию. — Хорошо, тогда я перейду в «Ferrari», туда хотя-бы Пике не доберётся, а ты делай, что хочешь. — Что блять? Куда ты пойдёшь?— крикнул он так, что несколько человек обернулись.— Лили, я прошу тебя, не упрямся! Я не могу смотреть на то, что с тобой делает бессонница и стресс.— заговорил он тише. — Ну не смотри, всё, я пошла спать. Иди к гостям, там тебя в-есь женский пол заждался. Он устало поднял взгляд на зал и нашёл глазами её. Келли. Она скучающе пила шампанское, но увидев то, что Макс смотрит, сменилась в тоне и улыбнулась самой искренней улыбкой. Он перевёл взгляд на Лили. — Хорошо, мы вернёмся к этому вопросу позже. Но знай, мне не нравится, то что ты стала ещё бледнее и у тебя огромные синяки под глазами. Тема пока закрыта,— он обнял её сильнее. — Хах, будто мне та-ак нравится, когда ты гоняешь на ахуевшей скорости, едва не врезаясь во всё, что только можно. Конечно, тема закрыта, конечно,— она цокнула.— Я буду работать, либо с тобой, либо против тебя, ясно? Он до боли сжал её в своих объятиях, так, что ей стало тяжело дышать. — Поговорим дома. — Не теряй время. Я пожалуюсь Кристиану на твоё поведение,— она укусила его за руку. — Лили! Хватит так делать, не кусайся! Это прозвучало очень громко. — Дурак? Не ори. Я что хочу, то и делаю. — Это выходит иногда за рамки. — Н-да? — Да. ... ​Золотой кубок чемпиона мира стоял на стеклянном столике посреди комнаты. В тусклом свете торшера он казался холодным, громадным и пугающе чужим. Он забирал на себя весь свет в комнате. ​Макс не мог успокоиться. Он мерил шагами просторную комнату, то и дело подходя к окну, вглядываясь в темноту. Он уже скинул пиджак и рубашку, оставшись в одних брюках. Его спина, покрытая мелкими шрамами и синяками, была напряжена. Он говорил без остановки, быстро, рвано, хрипло. Говорил о следующем сезоне, о новом регламенте, о том, как они переиграют «Mercedes» на тестах в Барселоне, о том, как он заберёт следующий титул ещё до конца осени. Его глаза горели. ​Лили сидела на краю огромной кровати, поджав под себя ноги. Она молча слушала его, глядя на его резкие, порывистые движения. И внутри неё, под рёбрами, снова начало медленно разгораться то самое жжение, которое она почувствовала на полу мостика. ​Он был здесь, в пяти шагах от неё. Она могла подойти и коснуться его горячей кожи. Но в то же время она отчётливо видела, как он ускользает. Победа не насытила его— она лишь раззадорила его голод. Часть его души уже улетела туда, на трассу следующего года, в ту зону, куда доступ обычным людям был закрыт. ​Она медленно поднялась. Подошла к нему со спины, мягко положив ладонь на его напряженное плечо. Макс вздрогнул, прерывая свою речь на полуслове, и обернулся. ​Лили взяла его за правую руку. Пальцами левой руки она аккуратно расстегнула металлический замок потертого браслета на своем запястье. Металл за день стал совсем тёплым, родным. Она взяла его ладонь и бережно застегнула ремешок обратно на его широком запястье. ​— Твой браслет,— тихо произнесла она, глядя, как тёмная полоска ложится на его кожу.— Целый. Я возвращаю его тебе. Сделаешь так ещё раз и я перееду тебя на машине, ясно? ​Макс посмотрел на браслет, затем перевёл взгляд на неё. Его грубое лицо смягчилось, он притянул Лили к себе, обнимая за плечи и утыкаясь подбородком в её макушку. Он сжал её так сильно, что у неё перехватило дыхание. ​— Ты мой самый главный трофей, Лили,— негромко произнёс он, и в его голосе послышалась редкая, почти пугающая искренность.— Ты это знаешь? Я не хотел тебя задеть или обидеть, просто, я о тебе забочусь, как могу. ​Она улыбнулась ему в грудь, вдыхая его запах, но внутри всё сжалось от глухой, неотвратимой тоски. — Хорошо, я никому не скажу, что ты меня обижаешь. Он рассмеялся и поцеловал её в щеку. .... ​Он выиграл этот хуев чемпионат. Он стоял на вершине мира, и я была рядом. Я держала его браслет, чувствовала, как бешено колотится его сердце сквозь плотную ткань комбинезона, когда он целовал меня на глазах у сотен телекамер. В тот момент казалось, что мы непобедимы. ​Но когда в номере отеля я посмотрела в его глаза— всё ещё расширенные от адреналина, отражающие холодное золото кубка на столе, я поняла. Он любит скорость больше, чем меня. Больше, чем кого-либо на этой земле. ​И я решила, что выдержу. Что я смогу быть его тихой гаванью, пока он выжигает трассы по всему миру. Надеюсь, что мы справимся. Ведь... любовь всё может. ... ... ....