Самые обычные дела

Октябрь 1995 года. Сан-Франциско, Калифорния

      Уилл Байерс жил в небольшой квартире на втором этаже старого дома в Мишн Дистрикт. Его балкон был таким маленьким, что едва вмещал стул и крошечный столик, но Уилл всё равно проводил там почти каждый вечер до полуночи. Даже сейчас, в октябре, когда по вечерам уже становилось прохладно, он выходил на улицу, накидывал старый свитер, брал кружку с кофе и садился работать. Что-то в открытом воздухе помогало ему думать — или, наоборот, давало возможность совсем не думать. Всё зависело от того, что было нужно в этот момент.              Сегодня он работал над обложкой для новой детской книги — история про девочку и морского котика, которую издательство ждало к пятнице. Он переходил от карандаша к акварели и снова возвращался к карандашу, работая медленно и вдумчиво, потому что хотел сделать всё как следует.              В его маленькой студии на стенах висели собственные работы. Светлые леса, где даже тени казались дружелюбными, города, в которых не было места темноте, и дети, которые ничего не боялись. Люди, глядя на эти картины, часто говорили, что в них чувствуется какое-то особенное тепло — настойчивая, почти физическая нежность к миру.              Уилл точно знал, откуда берётся это тепло. Он рисовал свет именно потому, что слишком хорошо помнил темноту. Он рисовал детей, которые не боятся, потому что сам в их возрасте боялся вещей, которые вообще не должны были существовать в этом мире. Это не было терапией — просто так у него получалось.              В сентябре галерея на Валенсия взяла три его работы в постоянную экспозицию. Это означало, что люди начали покупать его картины, и теперь иллюстрации в сочетании с галерейными продажами давали уже почти нормальные деньги. Почти.              Дэниел прислал сообщение — короткое, как всегда: «В субботу открытие новой выставки в галерее на Валенсия. Придёшь?»              Уилл ответил сразу: «Обязательно буду». Они встречались уже три месяца, и Уилл до сих пор иногда ловил себя на лёгком, почти недоверчивом удивлении: насколько легко и спокойно всё складывается. Можно было просто быть рядом с человеком — без постоянного страха быть непонятым, без необходимости объяснять, почему иногда среди ночи он вдруг замирает и смотрит в одну точку, будто прислушивается к чему-то, чего никто другой не слышит.              А ведь всё началось в самом неподходящем месте — в маленьком компьютерном клубе, где пахло пылью, старым пластиком и дешёвым кофе из автомата. Уилл заходил туда по вечерам, когда нужно было просто посидеть среди людей и не думать. Он выбирал самый дальний компьютер у стене и молча рисовал в Paint’е или играл, чтобы голова хоть немного отдохнула от настоящей работы.              Дэниел там выглядел абсолютно чужим. Высокий, с тёмными вьющимися волосами, которые вечно падали на глаза, в чёрном свитере с высоким горлом и потёртых джинсах. Он больше походил на человека, которого можно встретить на открытии художественной галереи или за роялем в маленьком джаз-клубе. Самый странный посетитель во всём клубе.              Уилл тоже сначала просто косился. А потом однажды вечером они оказались за соседними компьютерами. Дэниел вдруг повернулся и тихо, почти застенчиво спросил:              — Извини… ты не подскажешь, как тут пройти дальше? Уже час бегаю и не понимаю, как продвинуться.              Уилл удивлённо поднял взгляд, посмотрел на его экран и тихо усмехнулся.              — А, шестая миссия? Там нужно найти красный ключ. И лучше сразу брать плазменную пушку, она появляется чуть раньше. Хочешь, покажу?              Дэниел улыбнулся — широко, тепло и очень искренне.              — Буду очень благодарен. Меня, кстати, Дэниел зовут.              — Уилл.              — Приятно познакомиться, Уилл.              Уилл до сих пор помнил, как внутри у него тогда потеплело. Кто-то заговорил с ним первым. Просто так. Без жалости, без любопытства к «тому парню из Хоукинса». Просто потому что они сидели рядом.              И вот теперь — три месяца спустя — Уилл смотрел на сообщение и улыбался.              Он отложил телефон и вернулся к столу. За окном всё ещё шёл дождь. В квартире было тепло. А в голове — впервые за долгое время — почти тихо.              Он допил кофе и посмотрел вниз на улицу. Мишн-Дистрикт в понедельник вечером жил своей обычной жизнью: кто-то выгуливал собаку, кто-то смеялся у подъезда, из открытого окна доносилась музыка. Обычная жизнь. Уилл прожил достаточно необычной, чтобы по-настоящему ценить такую простую и тихую обыденность.              Маленький блокнот, который лежал под кроватью и в который он записывал видения, когда они приходили, он не открывал уже целый месяц. Для него это был настоящий рекорд за последние два года.              Уилл взял карандаш и продолжил работать.              В воскресенье он позвонит маме. А в среду напишет письмо Майку — на адрес до востребования в Мемфисе.

      Кембридж, Массачусетс.

             Третья пара — квантовая механика, профессор Кларенс, первый ряд. Дастин конспектировал быстро, почти не глядя на тетрадь, потому что смотрел на доску и думал сразу на два шага вперёд. Кларенс читал лекции так, будто физика была живым существом. Дастину это очень нравилось — это напоминало ему мистера Кларка из Хоукинса, только без научной фантастики по пятницам и с гораздо более строгим отношением к срокам сдачи работ.              После пары он отправился на кафедру — два раза в неделю он вёл семинары для первокурсников в качестве младнего ассистента. Студенты смотрели на него с тем же выражением, с которым он когда-то смотрел на мистера Кларка — смесь лёгкого испуга и осторожного интереса. Дастин старался объяснять так же, как объяснял ему Кларк: как будто физика действительно живая, а формулы — это ключи, а не наказание.              После семинара он пошёл в библиотеку. Съел бутерброд над учебником и написал письмо мистеру Кларку — тот прислал интересный вопрос про квантовую запутанность. Дастин ответил на трёх страницах, с формулами на полях, парой схем и тремя восклицательными знаками в конце, потому что сдержаться было просто невозможно.              Сара была год назад — умная и хорошая девушка с биологического факультета. Всё закончилось спокойно, без скандалов, просто закончилось. Дастин иногда думал, что виноват в этом MIT — что когда приходится выбирать между отношениями и лабораторией в два ночи, лаборатория почти всегда выигрывает. Потом он говорил себе, что это удобное объяснение, и переставал об этом думать, потому что нужно было дочитать главу.              Сейчас на личную жизнь времени почти не оставалось. Или оставалось — но он его сознательно не искал. Пока.              На прошлой неделе пришло письмо от Лукаса — короткое, про учёбу и про то, что Макс Мэйфилд уже на первом курсе медицинского и спит всего по пять часов в сутки. В конце Лукас приписал, что они с ней в октябре ходили на рынок Пайк-Плейс, стояли у залива и смотрели на воду, и это было по-настоящему хорошо. Дастин прочитал и подумал, что действительно хорошо. Что у них получилось — у Лукаса, у Макс, у него самого, у Уилла.              Все смогли найти что-то своё, кроме Майка.       

***

      Вечером позвонил Стив.              — Расскажи мне что-нибудь, — сказал Стив вместо приветствия.              — Сейчас? Я ем.              — Ешь и рассказывай.              Дастин рассказал про стрелу времени — про то, как физически время может идти только вперёд и почему это на самом деле не так очевидно, как кажется на первый взгляд. Стив слушал. Дастин прекрасно понимал, что тот почти ничего не понимает, но всё равно слушает, и это почему-то было важно — что есть человек, который просто хочет слышать его голос.              — Как Нэнси? — спросил Дастин в какой-то момент.              — Написала из Нью-Йорка, — ответил Стив. — Расследование идет, все жуть как интересно и секретно.              — Всегда у нее такая хрень.              Пауза повисла в трубке. Оба понимали, что сказать больше особо нечего — или есть, но не сейчас.              — Ладно, — сказал Стив наконец. — Давай дальше про свои стрелы.              

      Дорога. Между Нэшвиллом и Мемфисом.

             Автобус уже третий час полз по шоссе.              За окном тянулся плоский зелёный Теннесси — одинаковый от горизонта до горизонта, скучный и бесконечный. Майк смотрел на него и почти ничего не видел. Блокнот лежал у него на коленях открытый, но страница, которую он не мог дописать уже две недели, оставалась пустой.              Герой стоял перед важным выбором и молчал. Майк смотрел на него и тоже молчал.              Рядом пожилая женщина спокойно вязала что-то синее и слушала радио. Из динамика тихо лилась кантри. Майк поймал себя на мысли, что Эл наверняка спросила бы, почему они поют именно так — немного в нос, немного в небо. Он бы объяснял. А она слушала бы с тем своим особенным выражением лица, когда что-то новое и непонятное, но при этом очень интересное.              Такие мысли приходили постоянно. Любая мелочь — песня, запах, цвет неба — и внутри сразу всплывала она. Восемь лет. Восемь чёртовых лет, а он всё ещё мысленно показывал ей мир.              Он достал из рюкзака конверт. Письмо от Уилла пришло на адрес до востребования. «Как глава? Не спрашиваю про весь роман, только про главу». Уилл всегда спрашивал именно так — осторожно, чтобы не раздавить. В конце было привычное: «Напиши, когда доедешь куда едешь. Неважно куда. Просто чтобы я знал, что ты в порядке».              Майк перечитал письмо во второй раз и аккуратно убрал обратно.              Все они смогли продолжить жить. Уилл — в Сан-Франциско, с Дэниелом и своими картинами. Дастин — в MIT, с формулами и семинарами. Лукас и Макс — в Сиэтле, учатся, ходят на рынок, стоят у залива и смотрят на воду. Они нашли своё место.              А он — нет.              Он всё ещё ехал. Мемфис, потом Атланта, потом куда-нибудь ещё. Потому что когда он останавливался, то начинал думать по-настоящему. И тогда приходил вопрос, который он прогонял уже восемь лет: а что, если она правда никогда не вернётся? Что, если он ждёт того, чего уже не может быть?              Эта мысль была такой тяжёлой, что буквально давила на грудь. Поэтому он продолжал ехать. В движении думалось тише. Управляемо. Как радио на низкой громкости.              У него была книга. Не та, что лежала у агента в Нью-Йорке. Другая. Толстая, в простой чёрной папке, которую он возил с собой уже несколько лет. В ней он описал всё — начиная с первого дня в 1983 году и заканчивая тем моментом, когда Эл ушла в Изнанку. Все приключения, все страхи, все потери. И в самом конце была открытая концовка. Там он написал, что Одиннадцать жива. Что он обязательно её найдёт. Через годы, если понадобится.              Эта книга никогда не будет опубликована. Она существовала только в одном экземпляре. Иногда по ночам он перечитывал её, правил отдельные абзацы, добавлял детали, которые вдруг всплывали в памяти. Это было единственное место, где он позволял себе быть полностью честным.              Второй роман лежал у агента уже пять месяцев. Первый вышел маленьким тиражом — обычный детектив, ничего особенного. Агент отвечал вежливо, но редко. Мама иногда спрашивала, когда он наконец остановится. Он отвечал «скоро».              «Скоро» было неправдой.              Он открыл блокнот снова, посмотрел на героя, который стоял перед важным выбором, и взял ручку.              Написал одно слово.              Зачёркнул.              За окном Теннесси продолжал тянуться — зелёный, плоский, бесконечный. Женщина рядом спокойно вязала что-то синее. Радио тихо играло кантри.              Автобус ехал дальше.              Он заснул где-то в Теннесси, но во сне он снова шёл по Хоукинсу.              Майк подошёл к своему дому.              Она стояла у дома Уиллера. Спиной к нему.              Он остановился. Сердце забилось неправильно — слишком быстро и слишком громко.              — Эл, — сказал он.              Она обернулась.              Во сне он каждый раз ждал, что лицо будет размытым. Но нет. Каждый раз одно и то же лицо — именно такое, каким он его помнил.              Она посмотрела на него. Не улыбнулась сразу — просто смотрела, будто проверяла, что это правда он.              Потом сказала:              — Ты всё ещё носишь эту куртку.              — Да, — ответил он.              Они стояли и смотрели друг на друга. Во сне это было нормально — просто стоять и не торопиться. Он хотел сказать что-то важное, про восемь лет, про поиски, про то, что он не остановится… но слова не шли. Во сне они никогда не шли.              Она сделала шаг к нему.              — Майк.              — Что.              — Перестань так держать.              Он не понял сразу. Потом понял — она говорила про кулаки. Он стоял, сжав их так сильно, что костяшки побелели.              Он разжал.              Она взяла его за руку.              Во сне её рука была тёплой. Это была самая настоящая вещь во всём сне — теплее улицы, теплее света, теплее всего остального.              Он проснулся, когда автобус тормозил на въезде в Мемфис.              Руки были сжаты в кулаки.              Он медленно разжал их. Посмотрел в окно на незнакомый город.              Достал блокнот и написал одно предложение — быстро, пока не ушло. Потом закрыл и убрал в рюкзак.