Желание

Четыре дня пролетели незаметно. Дима Позов собирался быстро — джинсы, свитер, рюкзак, билет на поезд. Бабушка умерла внезапно, и он уезжал на похороны, оставив Антону ключ от комнаты и пару банок тушёнки «на всякий случай». — Ты как? — спросил Антон, глядя, как Дима застёгивает молнию на куртке. — Нормально, — ответил тот, но голос дрогнул. — Бабушка болела давно. Я знал. Но всё равно… — Соболезную, — тихо сказал Антон. Дима кивнул, хлопнул его по плечу и вышел. Комната опустела, стало тихо и как-то непривычно просторно. Вечером того же дня, когда Антон уже лёг в кровать и читал книгу, в дверь постучали. Коротко, уверенно. Он не успел ответить — дверь открылась, и на пороге появился Арсений. — Димы нет, — сказал Антон, откладывая книгу. — Он уехал. — Я знаю, — Арсений шагнул внутрь и закрыл дверь за собой. — Я не к Диме. Он повернул задвижку — металлический щелчок прозвучал оглушительно громко в тишине. Антон замер, чувствуя, как сердце ухнуло куда-то вниз. Арсений был в чёрной футболке и джинсах, волосы растрёпаны, глаза блестят. И запах — перегар, смешанный с тем самым древесным ароматом. — Ты пьян, — констатировал Антон. — Немного, — Арсений усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Чтобы решиться. Он подошёл резко, одним движением, прижал Антона к стене — не больно, но твёрдо, так, что тот не мог пошевелиться. Ладони — на плечах, потом на щеках, потом губы — на губах. Поцелуй был жёстким, влажным, отчаянным. Алкоголь горел на языке Арсения, и Антон почувствовал, как его собственное тело предательски откликается — сердце колотится, в паху тяжелеет, руки сами тянутся к чужой спине, к татуировкам под тканью футболки. Он поплыл. На секунду, на две, на три — забыл про всё: про спор, про Диму, про Иру, про правильность. А потом вспомнил. — Стой, — Антон упёрся ладонями в грудь Арсения и отстранился, тяжело дыша. — Стой. Я хочу загадать желание. Арсений замер. Голубые глаза — мутные от алкоголя, но всё ещё красивые — смотрели вопросительно. — Какое? — Мне тут кое-что рассказали о тебе, — сказал Антон, глядя прямо в глаза. — Макс рассказал. Как ты трахаешься как бог, как пол универа кончило на твоем члене, а вторая половина дрочит и мечтает. И что ты с Сергеем встречался. Арсений побледнел. Опьянение, казалось, отступило на секунду — зрачки сузились, челюсть сжалась. — Заяц — идиот, — процедил он. — И я не какая-то шлюха, чтобы по всему универу членом трясти. — А я и не говорю, — Антон сделал шаг вперёд, сокращая расстояние. — Я загадываю желание. Ты же помнишь пари? Пять шотов текилы. Я выиграл. Ты должен исполнить всё, что я скажу. Арсений молчал, тяжело дыша. — Раздевайся, — сказал Антон. — Что? — Арсений не понял. Антон сам расстегнул ширинку Арсения, запустил руку в трусы и сжал член — уже твёрдый, горячий, пульсирующий. Арсений застонал — низко, гортанно, уронив голову на плечо Шастуна. Антон начал двигать рукой — ритмично, уверенно, глядя прямо в лицо Арсения. Тот прикрыл глаза, губы приоткрылись, дыхание сбилось. В голове Арсения всё плыло. Алкоголь, возбуждение, запах Антона — чистый, с нотками чего-то сладкого. Он хотел большего. Хотел повалить этого длинного, кудрявого парня на кровать, раздвинуть ему ноги и войти — жёстко, глубоко, до самых яиц. Или прямо здесь, у стены, нагнуть, прижать лицом к холодной поверхности и трахать, пока Антон не закричит. Он хотел кончить — сейчас, немедленно, в руку Антона или внутрь него, неважно. Но рука Антона двигалась так умело, что Арсений был готов взорваться через минуту. — Ты кончишь, если я не остановлюсь? — спросил Антон тихо. — Да, — прошептал Арсений, вцепившись в его плечо, и сам удивился, как жалко прозвучал его голос. Он уже представлял, как изливается в кулак Антона, как тот смотрит на него сверху вниз своими зелёными глазами — и это почему-то заводило ещё сильнее. Но вместе с желанием пришла и паника: он теряет контроль. Он всегда был сверху, всегда вёл. А сейчас стоял, такой открытый и уязвимый, с членом в чужой руке, и был готов умолять о разрядке. Антон убрал руку. Член Арсения, влажный от смазки, дёрнулся в трусах, и Арсений с трудом подавил стон разочарования. Всё тело горело, яйца налились тяжестью, но он заставил себя не двигаться. — Моё желание, — сказал Антон, отступая на шаг. — Ты мне отсосешь. Прямо сейчас. Здесь. На колени. Арсений открыл глаза. Голубые, мутные от желания и алкоголя, встретились с зелёными — спокойными, холодными. И в этот момент он понял: игра поменялась. Он уже не тот, кто управляет. Но почему-то это не вызвало в нём протеста. Только ещё более острое, почти болезненное желание подчиниться. — А ты не так прост, учитель. — Я не простой, — ответил Антон. — И я жду. Давай. Он стащил с себя футболку, потом джинсы, потом трусы — остался совершенно голым. Арсений смотрел на его длинное тело, на торчащие соски, на уже сочащийся член — и в его глазах горел голод. Он опустился на колени. Медленно, с какой-то демонстративной грацией, не отводя взгляда. Потом наклонился, взял член Антона в рот — глубоко, почти до корня, и начал двигаться. Антон замер, вцепившись пальцами в стену. Ощущения были невероятными — горячий влажный рот, язык, облизывающий головку, ритмичные движения, от которых подкашивались ноги. Арсений умел это делать — умел так, что Антон забыл, как дышать. Он чувствовал, как внутри нарастает напряжение, как сжимается всё внизу живота, как кончики пальцев немеют. «Это месть, — подумал он сквозь пелену наслаждения. — Он на коленях передо мной. Тот, кто хотел мной играть, теперь сам играет по моим правилам». Но в то же время — это был кайф. Чистый, животный, безудержный кайф. Антон закрыл глаза, откинул голову, чувствуя, как язык Арсения скользит по стволу, как губы сжимаются у основания, как он сосёт — глубоко, жадно, почти агрессивно. — Ещё, — выдохнул Антон. — Не останавливайся. Арсений застонал ему в член, и вибрация прошла сквозь тело, заставив Антона вздрогнуть. Он уже был на грани — мышцы напряжены, дыхание рваное, сердце колотится где-то в горле. И тогда он вспомнил про телефон. Он достал его одной рукой, открыл камеру, навёл на Арсения. Тот не видел — глаза зажмурены, сосредоточен на процессе. Антон нажал запись. Заснял, как его член скользит в чужом рту, как губы Арсения обхватывают его, как он двигается вперёд-назад. Антон кончил резко, с глухим стоном. Он успел чуть вытащить член, чтобы сперма попала на лицо Арсения — пару капель на губы, на щёку, Арсений вздрогнул, открыл глаза, но не отстранился — только облизнул губы, глядя снизу вверх. Антон нажал «стоп» и убрал телефон. — Видео, — сказал он, тяжело дыша. — Если кто-то из твоей компании будет ко мне докапываться или пускать слухи — я солью это в общий чат университета. Пусть все узнают, какой ты на самом деле. Не великий ловелас, а шлюха, которой кончают на лицо. Арсений медленно поднялся. Его лицо было мокрым, губы припухшими, в глазах — ярость пополам с унижением. — Ты… — начал он, но Антон перебил: — Я знаю про спор, Арсений. Дима рассказал. Ты должен был влюбить меня в себя, а потом разбить сердце. На спор с Игорем. На футболку и виски. Арсений замер. Краска отхлынула от лица, оставив его белым, как бумага. — Это было в начале, — сказал он тихо. — Я не собирался доводить до конца. Я… — Не надо, — Антон поднял руку, останавливая его. — Мне всё равно. Ты играл со мной. А теперь — я играю с тобой. Видео у меня. Если ты или твои друзья ко мне подойдут — оно уйдёт в люди. А теперь проваливай. — Антон, послушай… — Я сказал — проваливай! — Антон указал на дверь. Голос дрогнул, но он сдержался. Арсений стоял несколько секунд, глядя на него — растерянный, злой, уничтоженный. Потом молча застегнул свои джинсы, поправил футболку, вышел. Дверь за ним закрылась тихо, без хлопка. Антон остался один. Голый, потный, с ещё пульсирующим членом и телефоном, в котором лежало компрометирующее видео. Он постоял секунду, потом упал на кровать лицом в подушку и завыл. Не плакал — выл. Глухо, надрывно, в голос, как раненый зверь. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с потом и чужой слюной на губах. «Мне понравилось, — билось в голове. — Мне так понравилось, что я готов был позволить ему продолжать. Хотел, чтобы он меня трахнул. Хотел обнять его после. Хотел, чтобы это было по-настоящему». Но это было не по-настоящему. Это была игра. Месть. Защита. Он выл в подушку, чтобы соседи не слышали, и чувствовал, как внутри разрывается что-то важное — последняя иллюзия, что он может быть просто счастлив. «Я правильный мальчик, — думал он сквозь слёзы. — Но не дурак. И не слабак. Я смогу. Я справлюсь». Но было больно. Так больно, что хотелось умереть. Он свернулся калачиком на кровати, натянул одеяло до подбородка и долго смотрел в потолок, пока слёзы не кончились. А когда кончились — он почувствовал пустоту. И в этой пустоте зарождалось что-то новое. Твёрдое. Холодное. Он больше не позволит собой играть. Никому.