Финьо или Моргот

Белый туман заполнил пространство Куба, плотный и холодный, как дыхание первородной пустоты. Когда он рассеялся, реальность вновь сместилась. Маэдрос стоял в центре, чувствуя под ногами твердый пол, а перед ним в невидимых путах были растянуты двое: Фингон и Моргот. Все раны исчезли, тела вернули себе первозданную целостность, но в воздухе повис запах надвигающейся грозы. Голос Куба прогудел, чеканя новые правила: — Маэдрос из дома Финвэ, перед тобой выбор. Плеть у твоих ног. Каждый твой удар по Морготу останавливает работу машин, истязающих Финдекано. Пока ты бьешь врага — твой друг в безопасности. Как только ты остановишься — механизмы начнут пытку. Моргот, принявший свое прекрасное и хрупкое фана, медленно обвел взглядом эльфов. Он увидел их виноватые, опущенные глаза, застывшую в них горечь и надлом, который невозможно было скрыть. Его губы дрогнули, а затем пространство заполнил его смех — ядовитый, торжествующий, граничащий с безумием. Он всё понял. Он почуял вкус их взаимного предательства. — Так вы уже попробовали это на вкус? — прохрипел Моргот, захлебываясь от восторга. — Вы уже успели истерзать друг друга? О, какое изысканное падение! А теперь, Майтимо, условия стали еще слаще. Теперь ты будешь меня бить. И не из жалкой жалости ко мне, не ради «уменьшения страданий» несчастного врага. Ты возьмешь плеть, чтобы с твоего драгоценного Финдекано не упал ни один волос. Фингон дернулся в путах, его лицо исказилось от осознания новой ловушки. — Руссо... нет! — выдохнул он. — Не делай этого. Это не то же самое, что было раньше. Тогда мы... мы спасали друг друга от большего зла. Но сейчас... сейчас он такая же жертва этого места, как и мы. Если ты ударишь его — ты ударишь беззащитного, скованного узника. Я потерплю! Слышишь? Я вынесу машины, только не становись Его палачом! Этическая бездна разверзлась перед Маэдросом. Раньше они наносили удары друг другу, чтобы перехватить право на боль, превращая пытку в акт искалеченного милосердия. Теперь же выбор был иным: Морготу в этом цикле не грозили машины. Если Маэдрос останется в стороне, Моргот будет просто наблюдать. Боль предназначалась только Фингону. Чтобы защитить друга, Маэдрос должен был превратиться в истинного палача — мучителя того, кто сейчас был беспомощен и скован. Моргот буквально угорал от этого противоречия, извиваясь в своих невидимых цепях. — Ну же! Где твоя хваленая стойкость? Где то ледяное равнодушие, с которым ты смотрел на мои муки в первых циклах? — глумился он. — Ты не бил меня из милосердия, ты мнил себя выше этого. Что же теперь, принц? Бей меня сейчас, чтобы защитить свои интересы! Бей меня, скованного, неспособного дать сдачи! Давай, преврати свою любовь в пыточный инструмент. Покажи, на что ты готов пойти, лишь бы избавить себя от зрелища страданий друга! Маэдрос смотрел на плеть. Он понимал, что это полное, окончательное палачество. Без оправданий. Без высшей цели. Просто обмен одной крови на другую. Но игла одной из машин уже начала медленно выдвигаться из стены, целясь в зрачок Финдекано, и тот невольно зажмурился, сжимая челюсти. Маэдрос не плакал. Его лицо было мертвым. Он медленно наклонился и, не отводя взгляда от торжествующего лица Моргота, пальцы за пальцами сомкнул руку на рукояти плети. Десять циклов превратились в медленный спуск в преисподнюю, где каждый удар плети становился аккордом в жуткой симфонии торжества Моргота. Враг не просто принимал боль — он смаковал её, используя каждую секунду передышки, чтобы методично уничтожать душу Маэдроса, перетряхивая позорные подробности его недавней «стойкости». На первых циклах, когда Маэдрос только взял плеть, Моргот, содрогаясь от ударов, припоминал ему начало их пути. Он захлебывался кровью и смехом, выплевывая слова в такт свисту плети: — Что же ты, Майтимо? Где твой каменный лик? Помнишь, как в первом цикле ты стоял, скрестив руки, и заявлял, что не станешь их орудием? Ты мнил себя незыблемой скалой, а теперь... посмотри, как низко пал твой хребет. Ты не бил меня из милосердия, так бей теперь из эгоизма! Спасай свои чувства ценой моей кожи! К середине испытания, когда движения Маэдроса стали более резкими от желания заглушить голос Врага, Моргот перешел к самым унизительным воспоминаниям. Он стонал на каждом слоге, отплевываясь багровыми сгустками: — Ты пел, Руссо... помнишь? Ты выводил свои светлые гимны, чтобы не слышать хруста моих костей! Ты думал, что музыка скроет от тебя правду! Но теперь... — Моргот скосил безумный взгляд на бледного, дрожащего Фингона. — Теперь твой Финьо не занят. Ему не режут жилы, пока ты стараешься для его блага. Пусть он поет! Пусть затянет торжественный гимн нолдор, а ты, Майтимо, попадай в такт! Твоя плеть — отличный барабан. Ну же, покажи нам мастерство: песнь принца под звуки истязания врага! Маэдрос бил. Он бил яростно, надеясь выбить этот голос из искалеченного тела, но Моргот лишь распалялся. Когда к восьмому циклу Маэдроса начало трясти от физического изнеможения, Враг напомнил ему о минутах слабости: — Ты блевал на этот пол, Феаноринг! Тебя выворачивало наизнанку от «стерильного садизма» машин. Ты клялся, что это не правосудие. Но посмотри на себя сейчас... Тебя больше не тошнит. Ты привык. Ты бьешь меня, скованного, неспособного даже закрыться рукой, и твоя рука не дрожит. Ты стал идеальной деталью этого балагана, палачом-хранителем, который нашел своей злобе самое благородное оправдание! Фингон слушал это, и ужас в его глазах становился почти осязаемым. Он видел перед собой не того Майтимо, который пел в пустоту, пытаясь сохранить свет Амана, а издерганное, почерневшее от ненависти существо, которое в ритм издевательствам Врага методично вскрывало чужую плоть. С каждым ударом он понимал: Моргот не просто терпит боль, он выигрывает эту войну, заставляя Маэдроса признать, что его любовь теперь питается пыткой. К концу десятого цикла Моргот висел, превращенный в кровавое месиво, но его шепот всё еще жалил, как раскаленное клеймо: — Ты прошел... все стадии... — хрипел он, едва шевеля разбитыми губами. — От певца до зрителя... от зрителя до мясника. Ты защитил его тело, Руссо... но каково тебе знать, что теперь ты — мой лучший ученик? Ты бил меня точно так же, как я вешал тебя на утес. С той же... холодной... любовью. Маэдрос нанес последний удар и разжал пальцы. Плеть упала в лужу черной крови. Он стоял посреди белого куба, и в его ушах всё еще звучал этот призрачный гимн нолдор, который, как ему казалось, действительно аккомпанировал его ударам все эти долгие, проклятые часы.