Майтимо или Моргот

Реальность вновь исказилась. Белый туман, холодный и вязкий, вытеснил запах крови, а когда он рассеялся, роли переменились снова. Маэдрос обнаружил себя распятым в тех же путах, где мгновение назад висел его друг. Его тело было пугающе целым, лишенным ран, но разум все еще содрогался от эха собственных ударов. Напротив, в таких же невидимых цепях, застыл Моргот. А между ними, на девственно белом полу, стоял Финдекано. Плеть лежала у его ног. Куб не медлил. Его голос, бесстрастный и механический, озвучил условие: — Вы участники эксперимента. Финдекано из дома Финголфина, перед тобой дилемма. Твой ближайший друг — в руках машин. Каждый твой удар по Морготу останавливает их работу. Если ты откажешься — Майтимо познает абсолютную агонию. Моргот, чье тело вновь было восстановлено до хрупкого совершенства, зашелся в лающем, надрывном смехе. Он видел дрожащие руки Фингона, видел его мертвенную бледность. — Ну же, Астальдо! — прохрипел он, и в его глазах вспыхнуло ядовитое торжество. — Твой черед! Теперь ты будешь меня бить. И не ради «милосердия», как вы лгали себе раньше. Ты возьмешь эту плеть, чтобы с твоего Майтимо не упал ни один волос. Ты станешь палачом беспомощного, чтобы спасти свою любовь! Фингон смотрел на свои ладони, которыми он только что обнимал Маэдроса, и на черную кожу рукояти. Его лицо превратилось в маску невыносимого ужаса. Раньше они били друг друга, чтобы уменьшить боль, превращая пытку в акт искалеченной нежности. Но сейчас... сейчас Моргот был такой же жертвой Куба, скованным и лишенным возможности защититься. Если Фингон ударит его — это будет чистое, беспримесное палачество. Насилие над тем, кто не может дать сдачи, совершенное ради собственного интереса — ради спасения друга. — Нет... — выдохнул Фингон, отступая назад. — Майтимо, я не смогу... я не имею права... Но Куб не давал времени на раздумья. Первый манипулятор с тихим гулом выдвинулся из стены и прижался холодным, искрящим лезвием к виску Маэдроса. Майтимо не вскрикнул, он лишь закрыл глаза, принимая это как заслуженную кару за все, что он сделал в предыдущих циклах. — Бей! — взревел Моргот, извиваясь в путах от предвкушения своей власти над душой эльфа. — Бей меня, скованного! Где твое благородство, принц? Где твоя чистота? Ты не бил меня из милосердия, когда я молил о конце — так бей теперь, чтобы защитить свои чувства! Бей меня за все те годы, что я держал его на скале! Оправдай свою злобу его кровью! Маэдрос открыл глаза и посмотрел на Фингона. В этом взгляде не было просьбы. Только бесконечная, выжженная пустота. Он понимал: если Фингон не возьмет плеть, машины Куба вывернут Маэдроса наизнанку на глазах у друга. Фингон закричал — это был звук ломающегося дерева, звук души, которую насильно втискивают в тиски палачества. Он сделал один шаткий шаг, другой... и его пальцы, прежде знавшие только струны арфы и рукоять меча в честном бою, сомкнулись на рукояти плети. Фингон поднял плеть, и это движение стоило ему остатков прежнего «я». Первый удар был слабым, почти робким, но он мгновенно отогнал стальное жало от виска Маэдроса. Финдекано не смотрел на Врага; его глаза, затуманенные слезами, были прикованы только к лицу Майтимо, застывшему в невидимых тисках. Он бил и плакал — навзрыд, открыто, по-детски, и эти слезы капали на девственно белый пол, смешиваясь с грязью прошлых циклов. В отличие от Маэдроса, чьи удары к концу стали методичными и тяжелыми, Фингон старался бить осторожно. Он выверял каждое движение, стремясь лишь коснуться кожи, лишь обозначить удар, чтобы обмануть датчики Куба. Он не хотел калечить, не хотел кромсать, но он не мог остановиться — малейшее замедление заставляло машины вокруг Майтимо пробуждаться с голодным гулом. Моргот, видя это осторожное, захлебывающееся в рыданиях палачество, заходился в восторге. Даже когда плеть рассекала его плоть, он продолжал изрыгать слова, полные ядовитого торжества: — Посмотри на него, Майтимо! Твой спаситель... твой Астальдо... теперь тоже в моей свите. Как нежно он меня ласкает! Он жалеет мою шкуру больше, чем твою душу, Руссо! Ведь с каждым этим «милосердным» ударом он подписывает приговор твоей памяти о нем как о герое. Фингон всхлипывал, замахиваясь снова. Рукоять скользила в его влажных ладонях. Он ненавидел себя за каждый свист кожи, за каждую багровую полосу на теле Моргота. Это было не возмездие и не защита — это был медленный, постыдный торг с механизмом, где валютой служило его собственное достоинство. Он бил беспомощного врага, и сознание того, что он делает это ради любви, не приносило облегчения — оно лишь делало вкус этого предательства невыносимо горьким. — Ты не бьешь... из ярости... — стонал Моргот, отплевываясь кровью. — Ты бьешь из страха! Ты боишься увидеть, как ломается твой Майтимо, и потому ломаешься сам. Бей сильнее, Финдекано! Куб не любит трусов. Покажи мне, как сильно ты его любишь... через мою боль! Фингон не отвечал, он лишь продолжал свой страшный труд. Удар, всхлип, короткая пауза, пока машины не начинали скрежетать, и снова удар. Он стал тенью самого себя, живым опровержением своего прозвища «Отважный». В этой белой пустоте не было места отваге — здесь было только бесконечное, изнуряющее истязание, где один эльф превратился в палача, чтобы другой не стал жертвой, а Враг наслаждался тем, как их общая чистота стекает на пол вместе с его черной кровью. К десятому циклу Фингон перестал плакать в голос — у него не осталось сил даже на слезы. Он просто двигал рукой, глядя в пустоту, пока плеть в его пальцах не стала казаться ему частью его собственного тела, самым уродливым и честным его продолжением.