Вернутся к фанфику
Точка невозврата
25 апреля 2026, 04:21К утру Адель, как и ожидалось, чувствовала себя помято и странно — как будто вчера произошло что-то, что происходить не должно было.
Оглянувшись вокруг, Адель поняла, что то самое «не должно было происходить» происходит прямо сейчас.
Она лежала на полу в комнате Вики.
Без самой Вики рядом.
Пустой бутылки из-под пива, изрезанной футболки, ножа на полу и прочего уже не было. Комната была идеально чистой.
Шайбакова скинула с себя чёрный плед, которым ночью как раз укрывала Вику, и поспешила встать, чтобы понять, почему она вообще спала не своей комнате, если отчётливо помнила, что…
Она отчётливо помнила, что зашла в комнату Николаевой ещё раз после душа, чтобы удостовериться, что та видит десятый сон — и, видимо, сама не заметила, как отрубилась рядом.
Адель ни разу не просыпалась ночью. Это ощущалось странно и… пугающе.
Ещё более странным Шайбакова находила поведение Вики, которая даже не разбудила её. Более того — Вика укрыла её своим пледом.
Было страшно думать, что, проснувшись утром и увидев рядом с собой спящую Шайбакову, Вика восприняла этот жест за желание… Адель не знала, в какое «желание» выливался её страх. Наверное, Адель боялась, что Николаева восприняла это за желание быть ближе — даже если сама Адель на подсознании хотела этого.
Они же с Викой просто разговорились. Ничего такого. Подумаешь, та потом уснула, опустившись на плечо Адель; подумаешь, Адель не хотела, чтобы этот момент прекращался, потому что запах чёрных волнистых волос обволакивал рецепторы, находясь совсем близко. Подумаешь, тепло Вики было таким притягательным, что Шайбакова отключилась на холодном полу.
Адель предпочла перестать думать о том, что было, и, как оказалось, это было правильным решением — в ванной она наткнулась на Вику, вид которой был ещё более поникшим, чем ночью. Она стояла в домашней футболке и шортах напротив зеркала, рассматривая своё бледное лицо и отёкшие глаза.
Самое главное — она не обращала на Шайбакову никакого внимания, как будто та была просто тенью.
Адель хотелось пожелать банального доброго утра, но Вика была настолько непроницаемой и игнорирующей, что злость взяла верх. Поэтому она, хмыкнув, выдавила из себя волнующий вопрос:
— Почему не разбудила?
Вика продолжала смотреть на себя в зеркало, не отвечая на вопрос Адель, а затем полезла в ящик под раковиной, вынимая оттуда упаковку с патчами.
— Не думала, что ты таким пользуешься, — не унималась Шайбакова.
— А ты подумай. Тебе пойдёт.
Вика звучала грубее, чем когда-либо. Адель никогда не слышала, чтобы в голосе Николаевой проскакивали такие стальные нотки, пугающие до дрожи.
Адель проглотила грубость девушки и повторно задала вопрос:
— Так что, настолько понравилось спать со мной?
— Мечтай.
Адель хмыкнула.
— Ночью ты была дружелюбнее.
— Ночь — отдельный мир. Ночью меня лучше не трогать, — сказала Вика, вздохнув. — Я сама не своя.
Адель напряглась: получается, Вика считает, что её уязвимость — это плохо? Адель вспомнила беспомощные глаза Николаевой, просящие о своеобразной помощи; тихий голос, шепчущий слабое «останься»; напряжённые руки, обнимающие трясущиеся колени. И ей вдруг стало грустно.
— Но ты позволила потревожить тебя ночью.
Вика держала образ отстранённости, но Адель заметила, как её руки дрогнули.
— Вот именно, — тихо ответила Вика, наконец повернувшись на Адель. — Вот именно, что я позволила. Хотя не должна была.
Шайбакова, казалось, теперь смотрела куда-то сквозь Вики — образ девушки расплывался, а интерьер ванной казался в разы интереснее.
Отговаривать Николаеву было бесполезно.
— Это уже случилось, — ответила Адель, опустив голову. — Нечего себя винить.
— Было бы всё так легко.
— Так ты не усложняй.
Вика резко повернула голову в сторону Адель, и её взгляд не выражал ничего хорошего: в глазах, казалось, плескался огонь, которым она хотела уничтожить Шайбакову.
Николаева усмехнулась как-то слишком злостно и тихо выдавила:
— Ты с собой сначала разберись, помощница.
Адель застыла: этой ночью Вика назвала её точно так же, но по-другому, и если тогда её интонация была мягкой и плавной, то сейчас — гневной, пренебрежительной.
— Обязательно, — кинула Шайбакова и уже хотела хлопнуть дверью, понимая, что продолжать разговор бесполезно, но любопытство взяло верх. — Почему ты говоришь одно, а делаешь совсем другое? Я понять не могу.
— Чтоб ты спросила.
— Ну так я спросила. Ответь.
Вика усмехнулась.
— А что мне за это будет? — она снова повернула голову на Адель, приподнимая бровь, но уже не спешила отводить взгляд. — Ты наконец отстанешь от меня?
— Да я и не приставала!
— Вот и молодец, — ответила Вика, отвернувшись. — Продолжай в том же духе.
— Вика!
— Что?
— С тобой невозможно разговаривать!
— Поэтому и не разговаривай.
— Хорошо!
Адель хлопнула дверью, создавая между ними не только моральную, но и физическую стену.
Она сжала руки, унимая внутреннее желание ударить кулаком в стену, и громко выдохнула. Казалось бы, всё было логично — Вика сама не так давно чётко дала понять, что никакой дружбы между ними быть не может; при этом Вика сама же совершала по отношению к Адель какие-то приторные жесты: оставляла записки (потому что в мессенджерах, очевидно, не хотела заводить переписку), интересовалась состоянием и в принципе позволяла стать ближе — как, например, сделала это ночью. Однако Вика действительно могла тогда поддаться состоянию и не выгнать Шайбакову: всем людям хочется чувствовать себя нужными, и даже если кто-то такой же закрытый, как Вика, скажет, что это не так, его подсознание будет шептать совсем иное.
Как же плохо, что Адель всё понимала. От этого было ещё хуже — оправдать ночные разговоры не получалось никакими «может, ей действительно захотелось стать со мной ближе» или «а вдруг она притворяется, что я ей не важна, эта ночь же что-то значила».
Нет, эта ночь явно ничего не значила.
И Вика сама дала это понять.
Пока Адель старалась дышать, Вика закончила со своими процедурами и вышла из ванной. Она надела тапки и хлопнула дверью из блока — видимо, направлялась на кухню. Она даже не посмотрела в сторону Шайбаковой.
Адель хмыкнула и закатила глаза. Ей пора перестать обращать на Вику хоть какое-то внимание. Пусть сама справляется.
И не важно ей, что там у Вики ночью случилось, что та аж переступила через свои принципы и позволила остаться. И телефон этот разбитый. И нож, провоцирующий думать о том, что Вика нагло соврала и далеко не футболки резала. И глаза эти потухшие. И голос безжизненный. И…
И Адель всё-таки было совершенно не всё равно, почему Николаева ходила как живой скелет; почему выглядела так, будто снаружи была жива, а внутри уже давно похоронила и себя, и всех вокруг.
Адель нужно было закрыть гештальт, а потом уже с чистым сердцем отстать от Вики.
Она тяжело сглотнула и прошла в свою комнату.
Там, на рабочем столе, лежал аккуратно сложенный листочек. Адель подошла ближе и взяла его в руки. Хмыкнула, выдвинула ящик стола, достала оттуда ещё один листочек и сравнила — они были идентичного размера.
Даже тут Вика оказалась идеальна.
Отбросив подобные мысли, она развернула очередную записку.
«Ты храпишь. Но спасибо, что осталась».
Первая мысль, пришедшая в голову, была возмущённой.
— Я не храплю! Это всё алкоголь! — высказалась Адель пустой комнате и перечитала слова, написанные в записке.
Второе предложение казалось сюрреализмом. Получается, утром Вика, увидев, что Шайбакова осталась, всё-таки была благодарна. Получается, сначала она написала эту записку, а потом накинулась на Адель, будто та виновата во всех грехах её жизни. Получается, Адель нужно было дать Вике время, чтобы та поняла, что быть слабой — это совершенно нормально.
Цепочка была логичной.
Или не логичной, потому что, если смотреть реалистично, Шайбаковой нужно было действительно отстать от Вики, чтобы не делать той ещё больнее.
Адель сложила обе записки в ящик и села на кровать. Сколько ещё будет продолжаться это бумажное общение?
Стыдно было признаться самой себе, но Адель была готова общаться так хоть каждый день, лишь бы — общаться.
…
В аудитории, номер которой Адель даже не помнила, было душно; из огромных окон сочился солнечный свет, из-за которого Адель приходилось жмуриться и подставлять руку к глазам. На последних рядах было удобно: Адель могла спокойно сидеть в телефоне и не открывать оборванную тетрадь и записывать влетающие только в одно ухо слова преподавателя.
Минус был один: сплетни.
Адель их, безусловно, любила всем сердцем — но только тогда, когда они были интересными и информативными.
Обычно одногруппницы, которые подсаживались рядом с ней на последние ряды, обсуждали парней, косметику, волосы или одежду — всё то, что Адель не переваривала. Каждый раз она старалась не обращать на них внимания, но все же была вынуждена надевать наушники даже тогда, когда этого не хотелось.
Придя в аудиторию, Шайбакова автоматически положила руку под голову и легла на парту, закрывая этим положением хотя бы одно ухо. Она прикрыла глаза.
Поначалу она слышала только лёгкий шум, затем, когда пара началась, к многочисленному шороху добавился неприятный голос преподавателя.
И только когда Адель действительно начала проваливаться в сон, её слух уловил словосочетание «бедная девочка».
Шайбакова моментально проснулась. Поднявшись, она увидела рядом с собой подруг Вики.
Она не понимала, о ком речь, но всё равно решила навострить уши. Адель ни черта не разбирала в этом шёпоте, но, придвинувшись чуть ближе, услышала имя, которое уже, казалось, было высечено на подкорке мозга.
Вика.
Адель замерла, вслушиваясь.
— Не знаю, что с ней сейчас будет.
— Она справится.
— Сомневаюсь.
Ужас зашевелился где-то внутри живота. Адель придвинулась совсем вплотную, игнорируя вопросительные взгляды девочек, и выпалила:
— Что за Вика?
Вероника — если Адель правильно помнила имя — вздохнула и ответила:
— Да Николаева, с педагогического.
Ладони вспотели — пот мешал ногтям впиваться в полную силу.
— Знаешь такую? — добавила Вероника, заметив, как Адель напряглась.
— Пересекались пару раз, — ответила Шайбакова. — Что у неё случилось?
Адель понимала, что признание от самой Вики было бы в разы ценнее, но сейчас страх и интерес перевешивали разумные мысли. Адель не знала, чего больше — страха за девушку или банального интереса.
— Адель, это не твоё дело, — вмешалась Диана, которую Шайбакова знала слишком хорошо — та дружила с Викой больше всего. И про их перепалки тоже знала много всего. — Отсядь, пожалуйста.
— В смысле «отсядь»?! — возмутилась Шайбакова. — Это вы ко мне подсели.
— Значит, надень наушники.
— Да что за ущемление?
— Не думаю, что Вика была бы рада, что ты знаешь об её проблемах.
Адель развела руками:
— Вы думаете, что если сейчас не скажете, я у Вики не спрошу? Наивные.
Девочки сидели молча, пока Диана злилась не меньше Адель:
— Это ты наивная, раз думаешь, что Вика что-то тебе скажет. Замолкни уже.
— Почему мы сейчас обсуждаем какую-то херню, когда у Вики что-то случилось?
— Потому что то, что случилось у Вики, — не твоё дело!
Адель сдалась и закрыла лицо руками, пытаясь успокоиться. Безуспешно — раздражение впилось в кожу, тревожность разлилась по венам, и Адель резко встала, привлекая к себе внимание других.
— Извините, в туалет очень хочется, — сквозь зубы процедила Шайбакова, игнорируя озадаченный взгляд преподавателя.
На эмоциях Адель действительно выбежала из аудитории и направилась в сторону уборной. Руки мелко дрожали — не из-за Вики, не из-за её подруг. Из-за несправедливости.
Она вбежала в туалет, как ошпаренная, и выпучила глаза, смотря на восставшую перед ней картину.
Времени на то, чтобы подумать, видимо, не было.
— Вспомнишь солнце — вот и лучик, — буркнула Адель себе под нос.
— Что?
— Ничего.
Вика стояла перед ней как назло очень красивая: распущенные волосы, что бывало редко, опускались на её плечи и завивались на концах; чёрная подводка подчёркивала и без того тёмные глубокие глаза; брюки обтягивали её бёдра, а галстук привлекал внимание настолько сильно, что его хотелось содрать.
Адель не хотела замечать красоту Вики, потому что сейчас ей было не до этого. Сейчас ей было до Вики, но не до её красоты — скорее так.
— Может, скажешь уже, в чём дело, раз мы снова какого-то чёрта оказались вдвоём в закрытом помещении? — гневно спросила Адель.
Вика ответила спокойно:
— Может, отвалишь?
— Может, и отвалю, но не сейчас!
Адель подошла к Вике вплотную. Заглянула в глаза — пусто. Просто ровно, как было тогда ночью.
— Шайбакова, тебе на каком языке повторить?
— На арабском повтори — отстану сразу.
— На понт берёшь?
— Хватит переводить тему.
— Я не перевожу.
— Переводишь.
— Нет.
— Боже.
Адель закрыла глаза. Громко выдохнула. Открыла — Вика стояла в той же позе, с тем же взглядом.
— Ты не веришь в Бога.
— Сейчас поверила.
— Ужас. Нельзя так.
— Нельзя так?! — крикнула Шайбакова. — А так, как ты, можно, значит?
Терпение Вики начинало сходить на «нет». Это было видно по напряжённым скулам и слышно по учащенному дыханию.
Адель продолжала давить:
— Сначала ты плачешь мне в плечо, заставляешь углубляться в твоё состояние и переживать, а потом посылаешь нахер и закрываешься, оставляя меня с этим следом одну! — казалось, она кричала в стену или потолок, потому что смотреть на Вику было больно. — И всё бы ничего! Но узнать сейчас, что все почему-то обсуждают тебя и твои проблемы, было не очень приятно. Почему они в курсе, а я — нет? Почему, Вика? Если ты доверила мне свою слабость ночью, почему не можешь доверить и правду о себе?!
По ощущениям Адель говорила это вечность, на деле она протараторила накипевшее — так, что дыхание пришлось восстанавливать.
И лучше бы Адель всё-таки следила за языком.
Вика, до этого державшаяся очень стойко, стояла, вцепившись руками в свой галстук — она теребила его, быстро перебирая пальцами. Её взгляд, казалось, был в расфокусе — мешала пелена слёз.
Шайбакова испугалась. Сделала шаг вперёд.
Вика отшатнулась. Из одного глаза всё-таки предательски потекла слеза, которую Николаева молниеносно вытерла дрожащими руками.
— Не смей подходить.
— Вика…
Но Вика уже развернусь и попала в ловушку: сзади неё был не выход. Не разбираясь, куда бежать, она ватными ногами вошла в кабинку и закрылась на щеколду.
Адель осталась стоять на месте.
Разжав пальцы, она заметила синеватые следы. Моральной боли было куда больше, поэтому, не обратив никакого внимания на физическую, Адель подошла к кабинке, в которой закрылась Вика, и села на пол.
Она облокотилась на дверь и вздохнула.
— Вика…
Тишина.
Пару раз у Адель было что-то похожее на паническую атаку, но она никогда не разбиралась, действительно ли это была она. Сейчас, когда Адель видела Вику в таком состоянии, её сковывал животный страх. Она не понимала, как ей лучше поступить.
— Пожалуйста, поговори со мной, — выдавила Адель как-то слишком жалко.
По другую сторону кабинки стояла тишина. Не было слышно ничего: ни дыхания, ни всхлипов, ни тем более рыданий. Шайбакова напряглась.
— Я не уйду, пока ты в таком состоянии. Мне страшно.
Вика вдруг ответила — тихо, хрипло, безжизненно:
— Боишься, что я сделаю что-то с собой, а ты останешься виноватой?
Адель выдохнула. Она услышала хоть что-то.
— Боюсь за тебя.
— Вот и не бойся. Я уже давно ничего не боюсь.
— Мне повторить? Я боюсь за тебя и ничего не могу с этим сделать.
— Мне тоже повторить ещё раз?
— Я правда переживаю.
— Ты переживаешь, потому что довела меня до такого состояния.
Они общались сквозь физическую преграду, но отчётливо слышали друг друга — обе сидели на полу, облокотившись на дверь.
Адель, казалось, не видела границ — она отвечала так, как чувствовала, а не так, как надо было, чтобы смягчить состояние Вики.
— Ты сама довела себя до такого состояния своим молчанием.
— Да кто ты такая, чтобы я говорила тебе хоть что-то?
— Та, кто хочет помочь.
— Шайбакова, от твоей помощи только хуже. От твоего присутствия хуже, понимаешь?
Боль разрасталась в груди всё сильнее с каждым сказанным словом.
— Понимаю, — ответила Адель и замолчала, подавляя слёзы.
Говорить было уже нечего — они уничтожали друг друга. Адель, смирившись, просто ждала, пока Вика выйдет из кабинки, чтобы удостовериться, что та сможет дойти до медпункта. Или чтобы отвести, если Вика позволит.
Они молчали.
Молчали, пока Адель не услышала тихое:
— Не делаешь ты ничего хуже, — пробормотала Вика. — Я не это хотела сказать.
Шайбакова слабо улыбнулась — сил хватило только это.
— Да даже если бы это, я бы не обиделась.
— Ага. Сразу заплакала бы.
— Это ты сейчас, между прочим, плачешь.
— Уже нет.
— Тогда выходи.
И Вика действительно вышла. Спустя несколько минут правда, но вышла.
Она всё ещё была безумно красива. С поплывшим макияжем, мятой одеждой и заплаканным лицом она казалась такой беззащитной, но сильной одновременно.
Адель потеряла нить, когда перестала идеализировать Вику.
Она подумает об этом позже.
Вика открыла дверь, но не двигалась — её рука будто припечаталась.
— Я не хотела всего этого, — начала Адель, глядя Николаевой в глаза.
— Хотеть мало.
— Знаю.
Вика пожала плечами:
— Я тоже виновата.
— Потому что не рассказала сразу? — спросила Адель с надеждой.
Вика на это лишь усмехнулась, а затем подошла ближе и помотала головой.
— Нет, Адель. Потому что позволила тебе думать, что между нами может быть какая-то связь. Потому что позволила тебе управлять мной. Потому что позволила тебе думать, что ты особенная. Потому что… — она осеклась.
— Ну? Потому что? — спросила Шайбакова, пугаясь собственной интонации — казалось, ей уже было всё равно. Но внутри бушевало целое пламя.
Вика опустила голову.
— Потому что второй раз позволила себе быть слабой рядом с тобой. И мне это не нравится.
Внутреннее пламя разгорелось ещё сильнее. Адель не понимала, плохие эмоции она испытывала или хорошие. Адель вообще ничего не понимала.
— Наверное, это что-то значит?
— Наверное, — призналась Вика.
Слова прошлись по телу электрическим разрядом — это была конечная. Адель вдохнула. Выдохнула.
— Что нам теперь делать?
— Жить.
— Смешно, — съязвила Адель. — А если серьёзно — хорошие мысли, Николаева. Так держать.
Вика ничего не ответила.
Она вздохнула, прошла мимо Адель, оставляя слабый запах послевкусия истерики, и включила кран. Ополоснула лицо.
Адель молча наблюдала за ней.
— Если вдруг ты застанешь меня в слезах в третий раз — я всё расскажу. Хоть всю свою биографию, — сказала Вика, умывшись. — Бог любит троицу.
Шайбакова усмехнулась:
— Ты не веришь в Бога.
— Вот именно.
— Это значит, что третьего раза не будет?
Вика вздохнула — но в этот раз не так, как обычно; это звук был более лёгким, обыденным. Как будто вздох облегчения.
— Это значит, что я расскажу, когда буду готова. Без ограничения по времени.
Адель поддержала этот вздох облегчения.
— Ловлю на слове.
Николаева кивнула, собираясь покинуть злосчастный туалет. Адель остановила, спрашивая:
— Куда ты?
— На пару.
— С ума сошла?
— Я умею себя успокаивать, Адель. Сейчас был не худший случай.
Адель ещё долго изучала Вику, всматриваясь в каждую черту лица.
— Давай так, — продолжила Николаева, — я хочу побыть одна. Уважай моё желание, Шайбакова.
— Ты идешь туда, где много людей.
— Они не лезут мне в душу.
— Тоже верно.
Адель сдалась, понимая, что делает только хуже, удерживая Вику непонятно для чего.
Адель осталась стоять одна, и это её почему-то добило: из глаз хлынули слёзы. Наверное, это была задержка реакции — всё это время Шайбакова сильно нервничала, и только сейчас истерика пробралась наружу.
Она села на пол. Закрыла лицо руками, чтобы не закричать.
Сейчас она прорыдается, и ей станет легче. Обязательно.
Только вот ванильного запаха волос Вики уже не было рядом. И это было больно.
Адель сейчас просто нужна поддержка. Ей нужен человек — не именно Вика, а хоть кто-то. Кто-то, кто обнимет, кто скажет, что она делает всё правильно, кто погладит по голове и шепнёт на ухо, что Адель заслуживает только лучшего.
Кто будет сладко ей врать.
Ведь к правде Вики она, видимо, ещё не привыкла. Ключевое слово — «ещё».
Потому что Адель хотела привыкнуть. И к правде, и к Вике в целом — к её холодности, смешанной с волшебной нежностью; к её нераскрытым секретам; к её, возможно, нелепым привычкам.
Адель не узнавала саму себя.
Она сидела на холодном кафеле туалета, сжимая в руках край кофты, пахнущий чужим запахом — тем самым, ядрёным и с нотками сладкого табака. Может быть, ей уже мерещился этот запах.
Адель смотрела на дверь, за которой скрылась Вика, и не понимала, что с ней происходит — казалось, что она не хотела её отпускать. И дело было не в тяжёлом состоянии Николаевой.
Дело было в том, что единственным желанием Адель сейчас было встать и побежать вслед за Викой.
Шаги стихли. Адель закрыла лицо руками, оставаясь сидеть в луже собственного позора.
Вика привлекала внимание — заплаканная, раненая, но такая живая. И Адель хотелось привлекать её внимание в ответ.
Признавать это было страшнее всех Викиных правд.
Это была точка невозврата.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!