Глава II. Ми|Lacrimosa

      Я стоял напротив собственной матери. Листок с жирной, красной «4» был еще теплым от сжатия в потной ладони. Я был на пороге кухни, переводя дыхание, пытался заглушить стук сердца. Вот сейчас. Сейчас она увидит. Сейчас она... Она сидела спиной, уткнувшись в телефон, и смеялась тому тихому, бархатному голосу в трубке, которого я никогда не слышал. Воздух в комнате был густым от ее духов и моего страха. Я протянул листок, будто не оценку, а парламентскую грамоту о перемирии. — Мам? — я не выдержал, решил достучаться и услышал что-то не очень понятное. — Ну что? — Она обернулась. И в её глазах, секунду назад таких мягких, промелькнуло что-то стремительное и острое — не раздражение, а настоящая досада, будто я был пятном на её новом платье. Взгляд, который сканировал не меня, а помеху. Откуда ее столько? Я не общался с ней последние три дня и молча сидел у себя в комнате. Не мешал, на глаза не попадался, не спрашивал, даже готовил себе сам! Что... ЧТО Я СНОВА СДЕЛАЛ НЕ ТАК?       Я промолчал на ее вопрос, опустив взгляд в листок. Она показательно закатила глаза и снова наклонилась к телефону. — Ладно, любимый. Я перезвоню тебе чуть позже. — ее губы сделали тошнотворно розовый "чмок". Телефон опустился на столешницу, а она скрестила руки на груди и нахмурившись уставилась на меня.       Я смотрел на нее в полном непонимании. «Любимый»? Мне было известно, что мать пытается устроить свою личную жизнь, после разрыва с отцом... Но я не знал, что она УЖЕ кого-то нашла. Поэтому она так изменилась? Поэтому игнорирует меня? — Ну? Что тебе нужно? — услышал я гневный тон матери и пришел в себя. На всякий случай мотнул головой, отгоняя все остальные мысли и протянул ей листок с контрольной. Я старался, надеялся получить от нее хоть каплю былого внимания и похвалы, но следущий ее вопрос не то, что ввел меня в ступор, он растоптал меня и вбил носком тяжелого ботинка в землю, как надоедливого таракана. — Почему не пять, Лололошка?       На секунду мне показалось, что она просто смеется надо мной и мне тоже захотелось смеяться... Не от радости, от чего-то другого. Я тихо хмыкнул, сдерживаясь, опустил взгляд и вновь поднял на нее, но уже с полной серьёзностью. — Ты серьезно? — сказал, почти не издавая звука, — Я готовился последние три дня, сидел за этим учебником, чтобы допиться хоть какой-то хорошей оценки. Угодить тебе! — Значит, плохо готовился. — Она смяла этот бедный, невинный листочек и разорвала на части, выбросив в мусорку. — Это не мне нужны хорошие оценки, а тебе. Напомнить зачем? Чтобы нормально поступить и устроить свой ленивый зад, Лололошка. Стать врачом наконец.       Я глубоко вздохнул, изнутри поднималась какая-то странная злость, которую сдерживать получалось все хуже и хуже... И я не сдержался... — Мне? Это мне надо, да? — я рассмеялся. — Да я никогда не хотел быть этим врачем! Не хотел идти в эту школу! Ты прекрасно знаешь, как мне сейчас дается учеба в школе! Я переступаю через себя каждый день, чтобы просто туда прийти, а ты требуешь от меня идеальных результатов! Знаешь, с каким трудом мне досталась эта четверка?! — Это твои проблемы и ты должен к ним привыкать. Думаешь, во взрослой жизни все легко? — она ехидно усмехнулась, явно выставляя меня каким-то дураком. Это разозлило меня еще больше.       Её слова ударили не в самолюбие, а куда-то глубже, в ту хрупкую опору, на которой я пытался удержать весь свой мир. И я услышал, как внутри что-то щёлкнуло — тихо, как ломается тонкая кость. Голос, который вырвался из меня дальше, был уже не моим. Он был плоским, безжизненным, и от этого в десять раз страшнее. — Действительно. Конечно. — Я даже не узнал свой собственный голос. — Да ты просто издеваешься надо мной... Только и занимаешься тем, что устраиваешь свою личную жизнь! А я? Я для тебя теперь ничто, да?       Я мог бы сказать ей ВСЁ — про ночные кошмары, про тишину в школе, про то, как болит всё внутри. Но не успел. Воздух свистнул, и мир на секунду опрокинулся. Не боль пришла первой — сначала была белизна, ослепляющая вспышка где-то сбоку, и только потом, с опозданием в удар сердца, в щеку впился огненный, унизительный жар. Звон в ушах заглушил её крик. Я инстинктивно вжался в стол, и острый угол впился мне в бедро, добавив свою тупую, понятную боль к той, другой, невыносимой. — Как ты смеешь так говорить с собственной матерью!       Мое тело пробила дрожь... Дрожь шла из самого центра, из того места, где только что что-то сломалось. Губы сами собой сжались, прикусив внутреннюю сторону до вкуса крови — привычный, почти успокаивающий вкус поражения. Я не кричал. Я просто выдохнул в тишину, обращаясь уже не к ней, а к пустоте, которая теперь была между нами: «Да какая из тебя мать» — сказал я ей на последок. И ушел. Не хлопнув дверью. Просто ушел, как уходит тень, когда гаснет свет.       Тень. Я и был этой тенью ещё долго после того дня. Пока не оказался здесь, в этой стерильной белизне, где прошлое настигает внезапными приступами, как только закрываешь глаза.       И вот, из гущи навязчивых мыслей, меня вытянул тонкий луч реального света.... Нежный, молодой голос девушки, которая осторожно опустила ладонь на мое колено и звала меня. Я поднял голову и посмотрел на нее. Лицо ее было кругленьким, совсем юным, кажется, только только начинаюшим свой медицинский путь. Она мягко улыбнулась и протянула мне стакан воды. — Попей, станет легче. — моя рука сама потянулась к пластиковому стакану, я немного сжал его и прислонил дрожащей рукой к губам. Сделал пару глотков и вздохнул. — Спасибо..       Она следила за мной взглядом и приподнялась, легко потормошила мои волосы и поставила стакан на тумбу рядом, убедившись, что я не буду больше пить. Немного подумала и с той же нежностью спросила. — Ты в порядке?       Я молча покачал головой: нет, не в порядке. Но странное дело — в горле не сжался знакомый комок паники. Почему-то тело, обычно натянутое как струна, не сигналило об опасности. В её глазах не было ни капли того презрения, что я научился читать в каждом взрослом взгляде. Только... усталое участие? Искренность? Мозг отказывался в это верить, сканируя подвох. — Тебе не больно? — переспросила она, и её голос прозвучал так, будто она спрашивала не пациента, а испуганного котёнка. Это и было ключом. Она видела не «проблемного подростка», а испуганное существо. И впервые за долгое время мне не было за это стыдно.       Медсестра присела на край моей постели, как тогда сделал доктор, а я лишь пристально наблюдал за ней, не сводя удивленных глаз. Она действительно не презирает меня... Не осуждает... Здесь явно что-то не так. — Меня зовут Лилит. — она аккуратно протянула мне руку, продолжая держать на лице улыбку. Я пожал ее и уголки моих губ, кажется, даже приподнялись... Удивительно, ей удалось меня развеселить. Хоть и не сильно. — Я хочу тебе помочь и вреда не причиню, хорошо?       Мое тело будто говорило само за себя, не давая разуму даже секунды на раздумья, я кивнул... — Отлично, — её улыбка стала чуть шире, но не навязчивой, а спокойной. — Сначала просто посмотрим. Скажи, если где-то будет больно.       Она чуть пододвинулась. Моё дыхание на миг замерло — рефлекс. Но её движения были нерезкими, предсказуемыми. Она не хватала, а показала ладонь, прежде чем коснуться моего запястья, давая время отпрянуть. Я не отпрянул. Кивнул. Разрешил.       Её пальцы были тёплыми и сухими. Прикосновение врача, а не судьи. Она осторожно ощупала сустав, проверяя... И в этот момент я понял: она осматривает не только переломы. Она считывает историю, написанную на моей коже синяками. И не делает из этого выводов.       Наконец я смог хоть немного расслабиться, позволяя её тёплым, уверенным пальцам осторожно ощупывать мою руку, плечо, проверять реакцию. Она что-то тихо напевала под нос — бессмысленную, успокаивающую мелодию. И пока она работала, во мне впервые за много дней зародилось крошечное, хрупкое, как первый ледок, чувство: а что, если не все взрослые — враги? Но тут же, из глубин памяти, всплыл холодный голос матери: «Наивный дурак». Я закрыл глаза.       Пожалуйста, — подумал я, адресуя это кому-то в космосе, — пусть на этот раз я не ошибся.