Глава 21.

На прощание Мастер Цзе дал Син Луану два талисмана, которые велел приложить к передней и задней двери дома Младшего Мастера. Заклинания на них должны были заставлять чужое внимание обходить дом стороной: тогда возвращение Син Луана из «длительной уединённой медитации» пройдёт незамеченным. Но наутро, обнаружив на столе в задней комнате свежие овощи, фрукты и сезонные приправы, заклинатель признал, что на Ю Шуанвена, который, видимо, так и продолжал исполнять данное ему указание, талисманы Великого Мастера Цзе не произвели никакого впечатления. Перед тем, как сменить на ночь одежды и спрятать подальше даосские одеяния и ритуальные принадлежности, Син Луан попробовал поторговаться с Системой за баллы исследования мира. Попытка не была абсолютно бесполезной: встреча Цзюнь Сюина с таинственным советчиком, произошедшая неведомое количество лет назад, сошла за раскрытие второстепенного персонажа. Но стоили ли эти тридцать баллов половины большого часа, которые Син Луан потратил на их выцарапывание? Утомление, которое стучало в его висках, не собиралось почтительно уступать место действию «Столетнего равновесия». Однако к утру стало лучше и, только и вздохнув, покорно принимая очередное свидетельство незаурядности адепта Ю, Син Луан принялся за готовку. Пусть сегодня у него не особо ладилось дело — соус вышел жидким, а корень лотоса остался слишком твёрдым, — это всё ещё было съедобно, и смогло насытить не только тело, но и дух. Да, многие знания и навыки достались ему даром, но он и сам, только своей волей и своим упорством, кое-чего достиг. Следующим вызовом, принятым им, должна была стать музыка, однако его всё ещё не тянуло ни к одному из инструментов, которые ему доводилось слышать или пробовать. Ни гуцинь, ни пипа, ни гучжен не разжигали в нём подлинного интереса. Но если его не влечёт шёлк — то, может, стоило обратиться к бамбуку или глине? И если ему потребуется держать в тайне своё музыкальное бессилие, то размер орудия, которым он будет наносить смертельное оскорбление чувству прекрасного, крайне важен. Безделие ощущалось несравненно приятным, но что-то, что, возможно, являлось то ли отравой, незаметно посеянной Системой в его разуме, то ли излишне болезненной совестью, настойчиво подталкивало его к дверям. Отлучка Син Луана не заставила адептов соскучиться по нему: разумеется, она ни в какое сравнение не шла со временем, что он провёл в Чуньше. Никто из его учеников не бросился к наставнику со всех ног, забыв про приличия, никто не подошёл с просьбой о внимании к достижениям или сложностям. Но была в этом и своеобразная прелесть — Син Луан неспешно прогуливался по дорогам и тропам Вершины Ясного Глаза, своим присутствием внося чуть больше порядка в занятия младших и старших адептов. Те, кто в силу возраста и достижений считались учениками Великого Мастера Цзе, были для Син Луана неизведанной землёй, пусть имена их иногда всплывали в памяти, доставшейся ему по наследству. Шан Гуанью — вон тот длиннорукий, с льдисто-светлыми узкими глазами, хорош в живописи и стрельбе из лука, но вряд ли достигнет совершенства. Ляо Ханьвень и Ляо Хаоюэ — брат и сестра, невысокие и нелюдимые, почти неотличимые друг от друга, помешанные на метании всего, что можно метнуть и обладающие большим духовным потенциалом при почти полном отсутствии таланта к каллиграфии, да и ко всему, что требует прилежности. Под крышей беседки двое напряжённо ведут сражение в сянци: Луо Сюминь и Ду Цинфэн, главные красавицы Вершины Ясного Глаза и при этом одни из самых близких к безупречности учениц. На почтительном расстоянии от них собрались наблюдатели, некоторые из которых явно ждали только того момента, когда можно будет чествовать победительницу, или же предложить утешения побеждённой. У поворота, от которого отделялся путь, ведущий к хранилищу опасных демонических артефактов, Син Луан встретил Ван Минцзе. Пожалуй, сейчас Младший Мастер точно мог сказать, что адепт превосходит высотой даже весьма рослого Цзюнь Сюина. При свете дня было видно, что кожа на лице Ван Минцзе, издалека кажущаяся равномерно-гладкой, на самом деле покрыта частой сеткой едва заметных светлых шрамов, пересекающих и впалые щёки, и прямой лоб, и немного искривлённое вправо переносье, и даже веки. Следуя всем изгибам его черт, эти линии пропадали в тенях, но вряд ли заканчивались там. Ван Минцзе поклонился. Несмотря на непритворную искренность этого приветствия, было в нём что-то странное. Ученическое одеяние адепта выглядело на адепте неуместным, потому что не должен был человек такой стати носить простое тёмно-серое ханьфу — ему подобало облачаться в пурпур и багрянец, иметь широкий пояс и искусно украшенные наручи. Не простой лентой стоило перевязывать тяжёлые волосы без блеска — эту голову должна была венчать серебряная корона, проткнутая поперёк сверкающей шпилькой. Ван Минзце выглядел так, будто вокруг него всё время незримо бурлил некий поток, в котором можно было различить призраки несовершённых подвигов. — Могу ли я просить этого старшего адепта удовлетворить мой праздный интерес к его жизни и прошлому? — Спросил Син Луан. — Не расценивай мои слова как приказ, если у тебя есть более важные дела. Ван Минцзе кивнул и протянул руку Младшему Мастеру. Он мог общаться только беззвучно, для чего требовался физический контакт, и Син Луан, мгновение поколебавшись, прикоснулся к протянутой ладони. «Я расскажу всё, что захочет узнать Младший Мастер Син. Но хочу предупредить, что я плохой рассказчик. И что Младшему Мастеру Сину нужно быть внимательнее к его мыслям, если он не хочет, чтобы я их услышал.» Син Луан ожидал услышать в своей голове триумфальное рычание тигра или утробный гул горной породы, но голос адепта подходил ему почти так же, как и одежды. Высокий, тихий и невыразительный, пусть и отчётливый. — У меня нет большого опыта в таком общении, поэтому я буду благодарен, если ты будешь напоминать мне о том, когда мне следует думать менее громко. — Ответил Син Луан вслух. Последний раз ему приходилось держаться за чью-то руку во время прогулки только в далёком детстве, притом те годы он уже в прошлой жизни перестал считать в полной мере своими. Сделав едва с десяток шагов, Син Луан предложил Ван Минцзе немного изменить способ их контакта. И пусть взять другого мужчину под руку было почти что подобно повязыванию пояса под грудью, это, по крайней мере, позволяло ему оставаться среди «взрослых». А не чувствовать себя ребёнком, только и ожидающим подходящего момента, чтобы потянуть отца к лотку со сладостями. «Что хочет знать Младший Мастер Син?» — Спросил Ван Минцзе. — Я слышал историю твоего прибытия на Вершину Ясного Глаза от Великого Мастера Цзе, но в очень кратком изложении. — Син Луан стряхнул с сапога налипшую палую листву. — Хотел бы услышать её от тебя. И, может, немного больше понять брата-наставника Ши и Мастера Фа, не питающих ко мне расположения. «Сожалею, что усугубил разлад между старейшинами. Просто не мог поступить иначе.» Ван Минзце двигался плавно — будто парящая в безветренном небе большая птица. Но постепенно и его манера движения, и его манера повествования стали постепенно примирять Син Луана с его статью военачальника: возможно, этому могучему телу просто досталась душа не по размеру. «Мой дед Ван Нинъюань когда-то был адептом Вершины Щедрой Руки, но не достиг совершенства. Покинув Тянфен, он применил полученные знания в торговле и преуспел в этом. Несмотря на прирастающее богатство и уважение, он хотел, чтобы среди его потомков появился кто-то более выдающийся. Способный достичь бессмертия. Но никто из его пяти детей, средним из которых был мой отец, не унаследовал духовных талантов. И пока был жив Ван Нинъюань, всякий очередной его потомок с рождения готовился к прохождению вступительных испытаний на Тянфен. Когда родился я, семеро детей из семьи Ван уже получили отказ в обучении, и ещё шестеро готовились испытать себя. За два года до того, как я должен был проходить испытания, Младшим Мастером Вершины Щедрой Руки стал Ши Фуадай. Благодаря ему я и стал адептом. Я не выдержал испытаний, но Наставник Ши в тот год решил взять больше новых учеников. И почти три года я жил в ощущении собственного бессилия: мои ровесники учились чувствовать ци и управлять ей, получали духовные мечи, отправлялись на задания. А я рос только физически. Но через полгода после моего пятнадатилетия мои дела пошли лучше. Внутри меня будто открылись глаза, которые прежде были сомкнуты, и я понял всё, чему меня учили до этого. Наставник Ши это заметил. Так я догнал всех, с кем пришёл на Тянфен, а позже оставил многих из них позади. Пользуясь влиянием имени моей семьи, Великий Мастер Фа представлял меня некоторым из тех, кто постоянно нуждались в услугах заклинателей Вершины Щедрой Руки. Я стал заметен, и мне стали приходить именные прошения. Я с гордостью брался за эти поручения. Последнее, которое я принял, оборвало бы мою жизнь, если бы не Великий Мастер Цзе.» Поток беззвучного голоса Ван Минцзе на время стих, и Син Луан, несмотря на шевеление вопросов и откликов в его голове, постарался освободить разум, ожидая продолжения рассказа. «Столицу и Цзуншунь соединяет дорога, раздваивающаяся в одном месте. Один путь сильно дольше и ведёт через деревни, в которых выращивают рис. Второй короче, но пролегает через малолюдные холмы. И те торговцы и путники, кто желали добраться из одного города в другой быстрее, стали бесследно исчезать на коротком пути. Как и стражники обоих городов, посланные на поиск пропавших. Когда я прибыл на место, я почувствовал демоническую энергию, и пошёл по её следу. Тогда я не думал, что с моими способностями и умениями что-то может представлять для меня серьёзную угрозу. И я сильно ошибся. Меня оглушили, и когда я очнулся, я не мог пошевелиться. На мне не было одежды, и я был подвешен к стене на крючьях, проткнувших мои локти, плечи и запястья. Передо мной было зеркало во весь рост, показавшее мне всё, что со мной стало. Мои колени и ступни были раздроблены, а ноги сшиты в подобие рыбьего хвоста, на шее и между рёбер были прорезаны подобия жабр. А шестеро демонов, что были со мной, пели и смеялись, поедая что-то, что сначала показалось мне порченой коровьей тушей. Но вскоре я понял, что это были изуродованные человеческие останки. И это оказалось только началом. Иногда они давали мне какие-то снадобья, от которых я почти не чувствовал боли, иногда наоборот. Они бесконечно говорили о том, что блюдо должно быть тщательно приготовлено перед подачей на стол. Пели и смеялись, вспоминали, как дрессировали питомца. В какой-то момент мне стало казаться, что они говорят так о человеке. Но я уже не был уверен ни в своём слухе, ни в своём зрении, ни в своём разуме. Сначала их развлекала моя ругань, но когда они ей пресытились, один из них откусил мне язык. Я быстро перестал надеяться на спасение и во сне и наяву бредил только смертью своих мучителей. Когда она пришла, я не воспринял её всерьёз, думая, что в очередной раз перестал различать явь и сон. В зеркале отражалось что-то, уже больше похожее на мясную рыбу, чем на человека. Руки были сломаны и согнуты, вместо кожи чешуя, уши и щёки соединены с плечами. Мясная рыба исчезла, и на черном небе загорелась одна желтая звезда. Это последнее, что я помню перед тем, как я проснулся на Вершине Милосердия.» От рассказанного Син Луану настолько сплохело, что он почти осел на землю, убрав руку с предплечья Ван Минцзе. Он спросил, он получил ответ. Но он — стоило быть честным! — не хотел этого знать! Сложно сказать, что он ожидал услышать. Возможно, что-то о достойно проигранной битве, которой последовало пленение и, пусть и страшные, но не нарушающие гармонии человеческого тела пытки. То же, что случилось с Ван Минцзе, казалось настолько чудовищным, что, кажется, не могло существовать. Потому что ни под одним небом не должно было быть разума, который мог породить подобное. Отдышавшись и уняв позорный позыв прополоскать себя так, чтобы вымыть из тела всё узнанное, Син Луан обратился к адепту: — Благодарю за рассказ и прошу прощения за моё малодушие. Не прими его на свой счёт. Ван Минзце положил тяжёлую руку на плечо Син Луана: «Младший Мастер Син достойно держится. Младший Мастер Ли, желавший помочь Великому Мастеру Цзе в моём исцелении, не смог исполнить своё желание, как узнал подробности. Ему до сих пор сложно смотреть на меня. Когда моё тело восстановилось, мой дух пришёл в упадок, и я почти утратил разум, потому что воспоминания возвращались ко мне. Верховный Мастер Фэн договорился с горными мастерами, чтобы погрузить меня в сон в скрытых пещерах Вершины Феникса. И когда я пришёл в себя, я понял, зачем и как мне жить дальше. Мое тело спас Великий Мастер Цзе, а моё сознание сохранили источники духовной силы Тянфен, и я зависим от этого потока ци. Я не могу покинуть Тянфен без риска утратить себя. Но я должен противостоять демонической угрозе, несмотря на это. Поэтому я покинул Вершину Щедрой Руки, чтобы возвращать свой долг деятельно. Я благодарен Наставнику Ши и Великому Мастеру Фа за всё, что они для меня сделали, и не желал бы, чтобы их мучила вина за то, что произошло. Я не рассказывал им всего, что со мной случилось, и попрошу Младшего Мастера Сина также не делать этого.» — У меня не так много шансов побеседовать с кем-то из них. — Син Луан глубоко вздохнул в попытке побороть муть и слабость во всём теле. — И абсолютно никаких намерений на этот счёт. В какой-то мере я тоже являюсь причиной огорчений Мастера Фа. «Великий Мастер Цзе говорил об этом.» — Да? — Отчего-то это царапнуло сердце Младшего Мастера Вершины Ясного Глаза. — Я не знал, что вы довольно близки с Мастером Цзе. Ван Минцзе виновато улыбнулся. «Младший Мастер Син не должен упрекать себя за невнимательность: в прошлом я сполна насладился своей заметностью. Великий Мастер Цзе приложил много сил к тому, чтобы сделать моё пребывание на Вершине Ясного Глаза необременительным для других. Он предлагал мне остаться на Вершине Феникса, но тогда у меня было бы меньше возможностей помогать ему. Поэтому я выполняю его просьбы. В особенности те, которые касаются доставки сведений или предметов. Пусть я не покидаю Тянфен, я не утратил ни связей, завязанных во время моего ученичества на Вершине Щедрой Руки, ни навыков их применения.» Не человек, а мифический образ! Так думал Син Луан, уже в одиночестве продолжая свою прогулку. Небо заволокло рваными тучами, и оттого ночь казалась ближе, чем была на самом деле. Судьба как качели: богатая семья, но бесталанная юность. Бесталанная юность, но счастливый случай. Счастливый случай, но сложности в становлении духа. Сложности в становлении духа, но победа над ними, быстрый прогресс и всеобщее ликование. Всеобщее ликование, но почти случившийся трагический конец. И он тоже не стал завершением — последовало чудесное спасение. Оставалось надеяться, что хотя бы на этом этапе судьбу Ван Минцзе перестанет бросать поочерёдно вверх и вниз. Сочувствуя прошлому адепта всем сердцем, Син Луан не мог перестать раздражаться на него — и раздражаться за это раздражение на себя. Возможно, всё дело в том, что, по его меркам, Ван Минцзе был идеальным типажом трагического героя! Добавь такого в историю хотя бы на второй план, и он поднимет до небес сюжет на своих плечах. Спровоцирует тысячи комментариев и сотни зарисовок на любой вкус: одни будут продолжать его мучить, другие зажалеют до изнеможения. А итог один, и он только на пользу самолюбию автора. К тому же Син Луан не мог смириться с осознанием того, что он сам фигура, не особо стоящая внимания Великого Мастера Цзе. Младшим Мастером Вершины Ясного Глаза его сделала воля Верховного Мастера Фэна, и было очевидным, что без случая, столкнувшего заклинателя с таинственным советчиком, он бы вовсе не представлял интереса для старейшин. И всё его последнее сближение с Мастером Цзе было основано на тайнах, большая часть из которых уже была раскрыта. А вот Ван Минцзе — да у него даже знак в имени тот же, что у Цзе Юйшена! Юноша, обязанный старейшине жизнью и решивший посвятить эту жизнь служению своему спасителю, прилежный, внимательный, надёжный и явно умеющий хранить тайны, будто бы был зеркалом, в мельчайших деталях отражающих посредственность Син Луана. Интересно, знает ли Ван Минцзе о тайнах Великого Мастера? Учился ли искусствам изменения печатей? Чувствуя, как начинает закипать голова и дрожать ноги, Син Луан сошёл с тропы и прислонился к кривой сосне. Дотронулся до ствола, ощутил подвижность чешуек коры, за которыми, должно быть, зимовали насекомые. Всё, что он видел, всё, чем он дышал, казалось настолько фактурным и настоящим, что было почти болезненным. Настолько действительным, что для него, пропитанного лживостью и фальшью, это было подобно яду. Дыша как можно медленнее, Син Луан наощупь достал из рукава один из пустых бумажных талисманов. Его разуму снова следовало опустошиться, пока он ещё помнил об этой возможности. Син Луан вышел к Дворцу Искусств, когда ночь взяла в свои руки всё небо и то, что лежало под ним. Мощёная площадь была пуста, а из раскрытых окон Дворца Искусств слышалась слаженная многоголосая песня шелка и бамбука. И ничего, кроме неё: ни тихого смеха, ни споров вполголоса. Приоткрыв одну из дверных створок, Син Луан заглянул внутрь, и застыл в удивлении: прямо в холле был устроен концертный зал. У восточной стены расположились музыканты — Ду Цинфэн играла на эрху, ещё двое адепток, чьи имена не всплывали в памяти Младшего Мастера, обнимали пипы. Минь Айлинь уделяла несколько больше внимания гуциню, струн которого касались пальцы Ю Шуанвена, чем своей флейте дидзы. Зрители же расположились с западной стороны, и в центре сидел Великий Мастер Цзе. Заметив Син Луана, он коротко кивнул, предлагая присоединиться к наблюдению. И как только Син Луан, стараясь не потревожить ни зрителей, ни музыкантов, занял место рядом с Цзе Юйшеном, Система откликнулась на присутствие главного героя очередным начислением баллов крутости.