Глава 27.

Ночи становились длиннее, а иней, оседавший на палой листве, ветвях деревьев, перилах, колоннах и крышах, толще и плотнее. Несколько раз низкие тучи приносили снег, но он не задерживался на земле надолго. Ручьи становились медленнее, и по утрам можно было видеть, как кромки их русел обрамлены тонким узорчатым льдом. Запах дыма от топящихся печей стал постоянным спутником ветров Тянфен. В то утро у порога Син Луана появился бамбуковый шест. Он был немного короче, чем те, чья длина лаконично обозначается «до бровей». Более гулкий, чем был бы ясеневый или буковый, тёплый и гладкий — но взяв его в руки Син Луан сразу почувствовал, как радостно откликнулась на это действие почти утерянная память его предшественника. Не всех из его учеников, правда, обрадовало появление обновки у их наставника. Ю Шуанвен, принимавший знаки внимания от своих соучениц, проводил этот шест довольно пристальным взглядом, и Син Луан чувствовал эту сконцентрированную напряженность, пока не отошёл достаточно далеко. Но что поделать — придётся ученикам снова привыкать к тому, что их ошибки будут отмечаться не только голосом, но и жестом. Полое дерево отчего-то казалось куда более отзывчивым к духовной силе, чем меч, с которым Син Луан так и не отправился к горным мастерам. Он и выглядел слишком подозрительно — и не желал делать эту подозрительность ещё более видимой. Кто знает, насколько чувствительны окажутся горные мастера к его тайнам, и что на самом деле кроется за сопротивлением духовного оружия. Поэтому, то проверяя тренирующихся на свежем воздухе учеников, то заходя во Дворец Искусств и смотря на успехи и провалы в каллиграфии и живописи, Син Луан просто наслаждался увеличившимся радиусом своего воздействия. Беседуя с одним учеником, он мог, не прерывая слова, заставить другого выпрямить спину или же указать на другую столь же прискорбную ошибку. И, так и не выпуская новое орудие из рук, он отправился на встречу с Мастером Цзе. — Я понял, что ты никогда не обратишься к старейшинам Щедрой Руки сам, поэтому проявил инициативу. — Взглянув на бамбуковый шест, произнёс Цзе Юйшен. — Надеюсь, ты доволен. — Безусловно. — Син Луан глубоко поклонился. — Благодарю Великого Мастера. Будто обрёл утраченную часть себя. — Радостно это слышать. — Глава Вершины Ясного Глаза сидел вполоборота к столу, сплошь покрытому книгами, свитками, записками и набросками. — Возможно, твоя утраченная память возвращается. Она пришлась бы очень кстати, пусть и не сегодня. Я закончил изучать книгу семьи Лэ: хочешь ли ты узнать о ней больше? — Конечно! — С жаром откликнулся Син Луан, придвигая к столу один из стульев. — Прошу прощения. Я имел в виду… — Ты можешь оставить лишнюю сдержанность за порогом, если она тебе не свойственна. — Цзе Юйшен сдвинулся в сторону, предлагая сесть ближе, к разложенным в особом порядке бумагам. — Я провожу с тобой времени больше, чем с кем либо другим, и был бы рад, если бы у тебя было меньше причин тяготиться этими встречами. Твой интерес мне не неприятен. Пробормотав благодарности, Син Луан придвинулся к столу. Открытая книга семьи Лэ лежала в круге из печатей, ограничивающих её действие, а вокруг была мозаика из заметок и зарисовок, сделанных рукой Цзе Юйшена. — Прежде всего хочу сказать, что тебе повезло остаться в живых. — Великий Мастер взял сухую кисть за письменную часть и указал обратным еë концом на одну из своих записок, по всем четырём краям которой был нанесён защитный узор. — Как многие из демонических артефактов, она обладает собственной волей. Это нельзя назвать ни сознанием, ни душой, однако в этом ключе всё же следует рассматривать её как ещё одного члена семьи Лэ. Вот уж мерзость! Син Луан содрогнулся, вспомнив, как восторженно плавился дух несуществующего брата Сяоли при чтении этих страниц. — И, — Продолжал Цзе Юйшен, аккуратно перелистывая несколько страниц и указывая на другую заметку. — Лэ Сяохуа был ведом отнюдь не гордыней, передавая тебе столь ценную для своей семьи вещь. Брат Сяоли действительно удался нам обоим: ты создал для него располагающую и внешность, я — иллюзию куда более скромных духовных способностей. Столь великие мастера морока не могли предположить, что сами могут быть обмануты, и поэтому выбрали тебя, точнее, даоса, на роль проводника воли книги. В процессе чтения твой дух должен был быть изгнан, а после завершения всех ритуалов иссохло бы и тело. — То есть, каждый бы получил свою долю свадебного угощения. — Поморщился Син Луан, представляя себе свою несбывшуюся учесть. — Довольно точное определение. — Великий Мастер Цзе пролистнул ещё несколько страниц, а после пододвинул к Син Луану небольшую стопку плотно исписанных листов. — Далеко не всё можно понять по заклятиям, даже если понимать скрывающийся за ними смысл. Но могу предположить, что свадебная церемония на самом деле являлась заключением договора между семьёй Лэ и семьёй жениха. Или же семьёй невесты. После свадьбы, когда наступал день посещения родительского дома, договор приходил в действие. И все люди, относившие себя к этому дому, добровольно отдавали жизни семье Лэ. Лэ Сяохуа получал сердца и силу мужчин, Лэ Бинъи — сердца и силу женщин. — А Лэ Чжинью? — Ничего. — Цзе Юйшен неожиданно улыбнулся. — Чтобы получить что-то, она должна была сама стать фальшивой невестой человека. Но без брата-мужа некому было бы забрать силу мужчин семьи, с которой заключался бы договор, а значит, договор не мог быть исполнен. Чем древнее и разумнее демонический род, тем страшнее их сила — и тем больше ограничений. Син Луан рассматривал записи и наброски Цзе Юйшена. Сейчас, обрамленные защитными знаками, перечёркнутые или незаконченные, копии страниц книги семьи Лэ не казались ему ни манящими, ни чарующими. Довольно скудный, но при этом патетический слог не производил впечатления. Будто бы угадывая его мысли, Великий Мастер заметил: — Не ищи в этой книге литературных достоинств. Но всё же я бы отметил, что значимость этой книги сложно преуменьшить. Даже в отсутствии кого-то из семьи Лэ рядом она представляет угрозу, желая подчинить своей воле читающего. Скажи мне, как ты освободился от её влияния? А мог ли Син Луан сказать? Если да, то в какой мере? — Наверное… — Начал он, нащупывая единственно правильную нить разговора. — Наверное, не могу сказать. Меня защитило что-то, что защищало от печати Тысячеликого. Я помню, что хотел впустить в себя эти знания, и уже готов был открыться. А потом будто что-то вернуло меня обратно, уничтожив не только морок книги, но и наваждение семьи Лэ. Я ведь какое-то время верил, что я даос. Был брат Сяоли, не было меня. Мастер Цзе смотрел на Син Луана так пристально, будто ждал, что на лице у того вот-вот проступят демонические письмена, которые необходимо будет расшифровать. — Ты понимаешь, в какой опасности ты был? — Тихо спросил Цзе Юйшен. — И что было бы, не решись Лэ Сяохуа отдать тебе книгу? Останься и Цзюнь Сюин, и ты в доме Лян Тингуана, приди вы оба на свадьбу его дочери? Система с небольшим запозданием откликнулась на услышанное, и увеличила счёт за раскрытие мира на вполне щедрые тридцать баллов, доведя количество баллов до семиста пятидесяти — половины от требуемого для следующей переоценки сюжета. А перед Син Луаном медленно, очень медленно стала разворачиваться неслучившаяся история. И она леденила душу не хуже того, что случилось с Ван Минцзе. И он сам, и Мастер Цзюнь, и весь дом Лян Тингуана — все были бы съедены, притом, скорее всего, с блаженными улыбками на лицах! Но сам Син Луан рисковал исчезнуть гораздо раньше: в тот момент, когда Лэ Сяохуа и Лэ Бинъи сочли его даосом, и даровав этому даосу рассеянность и благость духа! — Прошу прощения, я не думал об этом. — Син Луан втянул голову в плечи, пытаясь скрыться от затапливающего его стыда. — Я действительно не подозревал, что угроза настолько существенна. Цзе Юйшен вздохнул и коротко приобнял его за плечи. — Я не могу заставить тебя оставаться на Тянфен. — Голос Великого Мастера был гулок и глух. — Это будет и бесполезно, и несправедливо по отношению как к тебе, так и к другим. Но невыносимо думать о том, что твоя удача может отвернуться от тебя в любой момент. Кажется, глава вершины уже убрал руки, но, тем не менее, Син Луан продолжал чувствовать их тяжесть. Это навело его на одно воспоминание: — Мастер Цзе, в ту ночь, когда горела Вершина Щедрой Руки, ты подумал, что в моё тело вселился злой дух. Поэтому ты ударил меня? Казалось бы, это была всего лишь пощёчина, но щека Младшего Мастера носила её невидимый след так долго, будто её отвесил самый крупный из горных медведей. Цзе Юйшен приопустил подбородок: — Да. И нет. Мой удар должен был изгнать злой дух, если бы он там был. Но помимо этого я просто был зол на тебя. Возможно, ты не помнишь этого сам, но я говорил тебе, что прежде отношения между нами не слишком ладились. И демоническое вторжение на Вершину Щедрой Руки ещё сильнее испортило мнение Мастера Фа обо мне: какой бы свободой ни обладали Младшие Мастера, они подчиняются главам своих вершин. К тому же и коробка с искажёнными печатями, разбитые чаши… Я был в бешенстве. Предчувствия подсказывали, что ты представляешь угрозу, и я был уверен в этом до тех пор, пока ты не сказал, что чаши Двух Лиц не было среди осколков. Я ожидал, что ты будешь скрывать свои знания о ней, или даже её саму. Это, как и дальнейшие твои решения, убедили меня в том, что что-то в тебе изменилось, и с моей стороны будет разумно рассматривать тебя не как противника, а как союзника. Верховный Мастер тоже отметил это. — Наверное, никому ещё не приходилось чувствовать себя своим собственным наследником. — Невесело усмехнулся Син Луан. — Я будто бы получил богатства почившего дядюшки и радуюсь, ещё не зная, что у ворот моего нового дома выстраивается длинная очередь тех, кому этот старый хрыч задолжал. — Отнюдь не единственный. — Цзе Юйшен разгладил примятые волоски на кисти, рукоятью которой указывал на заметки, и отложил её в сторону. — Каждый из тех, кто встречал того, кого может называть по имени Верховный Мастер Фэн, проходит через подобное. Сначала радость, затем расплата. — Я не о том. — Возразил Младший Мастер. — Если я много чего не помню из своей жизни, то может оказаться, что я совершил немало того, о чём мне придётся пожалеть. Если Великий Мастер Цзе полагает, что я желал причинить ему зло, то ведь могут быть и те, в отношении которых я успел совершить желаемое. — Можешь не сильно переживать на этот счёт. — Глава вершины обновил знания плеч Син Луана о тяжести своей руки. — Я готов сделать всё зависящее от меня, чтобы снять с тебя обвинения, если такие будут выдвинуты. Или разобраться с последствиями твоих решений. Однако я надеюсь на твоё понимание того, что моя сила далеко не всеобъемлюща. Поэтому будь осторожен. — Хотелось бы избавить Великого Мастера Цзе от хлопот, связанных со мной. — Син Луан шумно вздохнул, ощущая тяжесть в голове. — Но боюсь, что даже если я избавлю Великого Мастера Цзе от себя, это не даст никаких гарантий. Благодарю за поддержку и… Думаю, мне пора. Силы покинули тело Младшего Мастера, и он, поднимаясь со стула, опёрся о собственные колени, как древний старик. Одно только его подбодрило — стоило ему пожелать, чтобы бамбуковый шест оказался рядом, как тот прыгнул ему в протянутую руку. — Стоит ли мне беспокоиться о твоём состоянии? — Уточнил Цзе Юйшен, глядя на эту, без сомнения жалкую, картину. — Не стоит. — Согнул спину в поклоне Син Луан. — Прошу прощения за недостойный вид: я позволил себе распуститься. Медитация приведёт меня в форму. Доброго вечера. Опираясь на бамбуковый шест, как старец на клюку, и не разбирая дороги, Син Луан медленно шёл, как ему казалось, по направлению к дому. С одной стороны, благодаря беседе с главой вершины он убедился, что может переиграть Систему, требовавшую от него так или иначе подставить Мастера Цзе. Что бы он ни сделал, этому найдётся объяснение. А с другой… Чем больше времени проходило, тем сомнительнее ему казалась функция Системы. Как вообще можно чьим-то сторонним вмешательством исправить историю, которая должна вращаться вокруг жизни совсем другого человека? Куда девается старая история — та, которую читал Син Луан, когда ещё не применял к себе это имя, а кроме него ещё сотни других людей? Что случилось с предыдущим сознанием этого тела? В какой момент это произошло? У него начала оформляться гипотеза на этот счёт, но пока было рано думать о ней слишком детально. Потому что его мысли были заняты в основном размышлениями о том, что просто не хочет портить отношения с Великим Мастером Цзе. Внешне холодный и дистантный, в близком общении он казался скорее принимающим и расположенным к собеседнику. Если его бешенство выглядело как одна пощёчина, данная без свидетелей, то стоит отдать должное также и его терпению и сдержанности, они действительно впечатляют! Трагическое прошлое, тревожное настоящее, туманное будущее — но при этом он не выглядел ни озлобленным, ни ожесточённым из-за превратностей своей судьбы. Зачем вообще весь этот бессмысленный сюжетный твист с предательством? Чтобы наконец заставить Мастера Цзе покинуть Тянфен, где его, без сомнения, настигнет Тысячеликий, а главный герой наконец обретёт в этом искажённом лице достойного антагониста, которого будет преследовать долгие годы? Как же! Сейчас Ю Шуанвен не особо-то походил на описанный в «Десяти тысячах побед» нежный цветок с чарующим ароматом, дарующий усладу сотням девичьих сердец и трепещущий в негодовании тонкими лепестками при присутствии зла. Или же, если уж мысль пошла в эту сторону, то стоило уделить достаточно внимания и тому, чьи лепестки, фигурально выражаясь, действительно трепетали. Цзюнь Сюин, мастер нестихающей битвы, вынужденный оставаться в несвойственном для себя покое. Даже его нарочитая грубость не была способна перевесить его достоинства. Хотя бы потому, что Син Луан прежде не встречал никого, кто мог сравниться бы с ним во внимательности! Поначалу казалось, что в этой высоко поднятой голове не может удерживаться ничего, кроме карты с самым прямым путём к назначенной цели. Но нет: там, помимо этого, умещались несущественные детали разговоров с несущественными людьми — такими как сам Син Луан. И, возможно, много чего другого. Не узнав вначале свой дом, заклинатель смутился — пусть вокруг не было свидетелей, заблудиться на собственной вершине было просто глупо. Но мгновением позже морозный мрак сжалился над Син Луаном, позволив ему согласиться с тем, что линии крыши и стен хорошо ему знакомы.