Глава 2

***

      Чувства и ощущения вернулись внезапно, шарахнув воспоминаниями по перегруженным мозгам, как мощный удар тока. Не постепенно, а сразу — с осознанием от одного только взгляда в серый потолок. Гудение труб неприятно резонирует будто внутри черепной коробки, конечности до сих пор безвольны, налиты свинцовой тяжестью. Нити мыслей лихорадочно переплетаются, делая кривые петли и прочные узлы, но Сара старательно напрягает извилины, выстраивая ход событий. Проклятый седатив.       Она вскакивает с узкой койки одним рывком, разгоняя остатки химического тумана в голове новой вспышкой ярости. Не такой яркой, как прежде, делающей из неё взрывающийся вулкан. Скорее просто тлеющей углями где-то в сердце. Ироничное сравнение, противоречиво перекликающееся с природой её болезни. Впрочем, тело предательски (и так ожидаемо!) подводит, не слушается. Мышцы всё ещё ватные, координация нарушена, её ведёт в сторону, прежде чем ноги подкашиваются.       От разбитого о холодный бетон пола носа спасает только реакция. Девушка падает на четвереньки, отбивая ладони с коленями. Боль тупая, неприятная, и всё же терпимая, почти незначительная по сравнению с тем, что она уже пережила. Взгляд вскользь мажет по перебинтованным рукам, белый материал уже успел собрать на себя пыль. Надо же, действительно «позаботились»! Она срывает тряпки, комкает их, откидывает куда-то в угол с замахом и прислоняется лбом к металлическому каркасу кровати. Пусть засунут свои подачки в Бездну.       — Ублюдок паршивый, — шипит ядовитой змеёй, но заставляет себя уняться. Злость не достигнет адресата, так что смысла попусту тратить без того ограниченный ресурс нет.       Поднимается, цепляясь пальцами за изножье койки. Нужно больше времени, чтобы препарат вымылся из крови и вернул способность двигаться нормально. Однако ждать Сара конечно же не собирается, равно как и просто лежать пластом в ожидании визита своих тюремщиков, которые вполне могли бы воткнуть ей новую дозу успокоительного. Наверное, удобно, когда крыса не сопротивляется манипуляциям. Раскинет лапки, не мешая резать себя на живую, и будет тупо смотреть в никуда пустыми глазами-бусинами. Мерзкое сравнение, но такое реалистичное.       Искательница оглядела выделенную ей комнату. По сути клетка, функциональная и безликая, лишённая хоть чего-то человеческого. Узкая скрипучая кровать у стены. Зафиксированный стол, рядом стул — оба железные. Рядом маленькая тумбочка для личных вещей, пустая. Серый металл стен, холодный бетон пола, кусающий за босые пятки. Точно… одежды исследователя на ней уже не было. Только белое платье, едва ли не сливающееся по цвету с кожей, делающее её похожей на призрака. О них часто сочиняли байки на поверхности, чтобы пугать непослушных детей.       Трубы и кабели закрывали почти весь потолок, вызывая ассоциации с артериями, пронизывающими «тело» огромного металлического чудовища. Именно таков был Идофронт. Сара на самом деле и не удивилась бы, если бы он действительно был живым. Однако нынешний интерес для неё представляло вовсе не это. Впереди — закрытый шлюз двери, который оказался не заперт. Створки ушли в пазы после того, как она ткнула пальцем в панель, ни на что особо не надеясь.       За пределами клетки уходил в разные стороны длинный коридор, слабо освещённый и… пустой. Тишина нарушалась лишь далёким гулом работающих в недрах станции машин и потрескиванием от изредка зловеще мигающих ламп. Зона спокойствия в центре урагана — так называемый глаз бури, кажущийся обманчиво безопасным, а на деле ещё более страшным, чем если бы перед дверью выставили охрану.       Здесь просто не нужны были замки. Это не милосердие в открытости, это — издёвка. Утончённая пытка, так и говорящая: попробуй уйти, попробуй сбежать. Ты ведь знаешь, что не сможешь. Потому что он везде. И он наблюдает.       Будучи почти на сто процентов уверенной, что у каждой здешней безразличной стены есть глаза и уши, Сара всё равно вышла. Без особой цели, не отвечая на всплывшие в голове вопросы о том, куда и зачем она пойдёт. Потому что ответа элементарно нет, как и кейса, вещей, оружия. Только один свисток остался болтаться на шее словно в насмешке над былой жизнью.       В теории, она могла бы попытаться выкрасть препараты, разыскать и вернуть то, что изначально принадлежало ей. Но это почти до смешного наивно. Идофронт — крепость Бондрюда, она ничего не найдёт, пока он сам того не захочет. Против воли накатило чувство безысходности. Полной, тотальной, будто негласно признающей, что он выиграл. Загнал её в клетку, лишил последнего — выбора. Выбора, где и как умирать.       Девушка прислонилась спиной к стене, закрыв глаза. Пусть она и вынуждена оставаться здесь против своей воли, это не меняет её отношения. Не дать ему того, чего он хочет. До последнего ставить палки в колёса, чтобы происходящее стало проблемой не только для неё. Злить, провоцировать, выводить из себя того, кто, казалось, вообще эмоций не испытывал. Чтобы однажды поймать момент, отомстить по-настоящему, вонзив «Жало» в зеркальную маску с чувством мрачного удовлетворения.       Ладонь стала влажной. Сара не заметила, что сжала кулак слишком сильно. Ногти оставили в коже следы в виде лунок, заполненных алым. Кровь — это хорошо. Боль всегда хорошо приводила в чувства, если не переходила границ её физических возможностей. А потом ход её мыслей нарушил чужеродный звук.       Лёгкие, быстрые шаги, столь нехарактерные тяжёлой поступи Молящихся Рук, что всегда передвигались неспешно и достаточно громко. Мерного стука каблука, обычно свойственного передвижению Бондрюда, тоже не было.       Искательница резко распахнула глаза. Из бокового пролёта коридора несколько дальше появилась девочка. Кажется, та же самая, что наблюдала за её побегом в прошлый раз. В похожем на её собственное белом платье, с накинутой поверх поясом-юбкой, к которому крепились подсумки, перчатками не по размеру и зелёными ботинками. И с неизменной странной шляпой на голове. Она остановилась, увидев Сару, и детское лицо озарилось неподдельным ярким интересом. В больших любопытных красных глазах мелькнула искра узнавания.       — А, ты… вы та девушка, которая себя плохо чувствовала? Папа сказал, что вы теперь будете жить здесь с нами! Правда? — звонко, чуть сбивчиво затараторила она, делая несколько шагов ближе, не замечая или игнорируя ледяной взгляд Сары, её напряжённую позу. — Я уже вас видела. Вы так быстро убежали тогда! А сейчас… вам все ещё больно, да?       Так значит, у этой сволочи есть дети. Как интересно. Такой светлый, вежливый ребёнок и он — тьма самых глубоких слоёв Бездны. Взгляд девочки скользнул по ней сверху вниз, подмечая не самый здоровый внешний вид. Но искательница всё равно смотрела на неё, как на потенциального врага. Не принимая жалость, желая рыкнуть «Убирайся!», но по прежнему сохраняя гнетущее молчание. Язык не двигался, став слишком тяжёлым. В красных глазах напротив — искреннее любопытство… и беспокойство. Глупое, детское беспокойство, о котором её никто не просил.       Не получив ответа, однако, кажется, этим совсем не смутившись, девочка сделала ещё шаг к ней. Голос не утратил прежней доброжелательности и интереса.       — Папа говорит, что вы особенная! Почти как… снежная королева из сказки. В вашем сердце тоже что-то ледяное. Можно… можно потрогать?       В глазах — вспышка другого интереса, ужасно напоминающего фиолетовый отблеск зеркальной маски, но с более тёплым подтекстом. Всего лишь интерес, да? Искательница в деталях прочувствовала, как у неё скручивает желудок от мерзкого ощущения, когда к ней нерешительно, даже неловко протягивают маленькую ладонь. Похожий, слишком похожий жест.       Её будто замкнуло от очередной чёртовой издёвки в подборе формулировок. Между слов ребёнка тенью скользил его голос. Её вины в том не было от слова совсем. Но вот папаша умудрялся задеть до самого нутра, даже не находясь при этом рядом. Девушка отшатнулась, жест отторжения был слишком резким, отчего она чуть снова не свалилась на пол.       — Не подходи, не трогай меня, — сорвано, хрипло, негромко. Не просьба, предупреждение.       — Ой! Извините! Я не хотела… — глаза девочки расширились не от страха, скорее от удивления. Она сделала шаг назад, опуская руку, однако не отводя взгляда. Лицо на миг осветилось догадкой. — Это из-за боли? Даже когда папа хочет помочь. Он говорит, что это необходимо, но… но больно же?       В этот момент её шапка пришла в движение и над белыми вихрами кудрей показалось… нечто. Розовое, пушистое и непонятное, небольших размеров, с растущими из головы крыльями. Оно издало невнятный писк, пару секунд просто таращась, прежде чем его поймали и опустили на пол. Существо сразу же спряталось за ботинками «хозяйки» под её тихий смешок, всё ещё поглядывая с безопасного расстояния.       — Кажется, вы понравились Мэйне!       Сара никак не изменилась в лице, но этот детский, неуклюжий вопрос о боли, беспокойный взгляд, пищалка под её ногами — мэйнастилим — всё как-то внезапно ударило по остаткам самообладания сильнее, чем приступ.       Ребёнок перед ней, через фразу упоминавший любимого «отца», был всего лишь очередной жертвой монстра. Дети у Бондрюда никогда долго не задерживались, становясь либо картриджами для защиты от проклятья Бездны, либо лишёнными разума пустышками, утратившими человеческий облик в ходе безжалостных экспериментов с изучением благословения. И пусть сейчас эта девочка оставалась тем же ребёнком — скучающим, любопытным и наивным — истины это не меняло. Просто муха в паутине паука, отложившего трапезу на неопределённый срок.       — Поиграй где-нибудь в другом месте, — тихо, надтреснуто сказала она, выдыхая и отводя взгляд в пустоту коридора. Ответа не ждала, просто оттолкнулась от стены и, не глядя на смолкнувшую нежелательную собеседницу, направилась обратно в свою камеру.       Шаги были неровными. Спину ещё пыталась держать прямо, но внутри все было разбито. Дверь камеры захлопнулась за ней с глухим, окончательным звуком. Не запертая, и всё же по прежнему ненавистная клетка. Хотелось пнуть что-нибудь от досады, но вся немногочисленная мебель была впаяна в пол.       Что ж… теперь помимо льда в сердце и ярости в мыслях, у неё на подкорке памяти отпечаталось ещё кое-что — образ. Незначительный, бессмысленный, ненужный, и всё же чересчур явно повлиявший и на слух, и на зрение. Сочувствующий взгляд девочки в бело-зеленом, спрашивающей: «Вам больно?»

***

      Учиться умению адаптироваться искатели начинали ещё с малолетства. Если не можешь справиться грубой силой, как часто в Бездне и случалось, используй хитрость, смекалку. Этот совет ныне был несказанно актуален, поэтому Сара смирилась с физическим бессилием довольно быстро. У неё просто не было времени на то, чтобы жалеть себя — такую бедную и несчастную. В ход пошло умение сопоставлять факты, анализировать, она стала использовать ту стратегию, на которую решилась изначально, только с некоторыми доработками. Право где и как умирать она всё-таки заберёт себе.       Время утекало песчинками сквозь пальцы, но спешка и необдуманность убила бы её раньше. Поэтому выжидать, наблюдая и накапливая силы для одного единственного решающего удара — действительно подходящий способ исполнения плана. Как там говорилось, пан или пропал?       Обследования, неизбежно ставшие чем-то само собой разумеющимся в однообразии дней её жизни в Идофронте, стали восприниматься Сарой иначе. Ответ — не истерика или немое оцепенение, а холодный расчётливый саботаж.       Когда требовалось напрячь мышцы для замера тонуса — она расслаблялась. При необходимости в ровном спокойном дыхании нарочито его учащала. Использовала не отчаянные рывки, а только микро-жесты. Вроде лёгкого отдергивания руки при инъекции, едва заметного, но сбивающего точность. Практиковала актёрское мастерство, найдя в себе талант преувеличивать или преуменьшать реакцию. Это всегда ломало ход его мыслей, опирающихся на сухую логику и уже известные данные.       Признаться, ей нравилось наблюдать за результатом своих действий после искажения большей части информации. Фиксировать едва заметные паузы в речи, изменения голоса, становившегося на полтона ниже из-за усиления работы модулятора, чуть большую резкость в отточенных до автоматизма жестах.       В диалогах наблюдалась похожая динамика. На вопрос об ощущениях она отвечала поэтично, сохраняя тонкие ноты сарказма. Вздёргивала уголки губ вверх, почти издевательски проводя по краю шлема кончиками пальцев, царапая чёрное стекло ногтями. Но никогда не говорила прямо:       — Как в сказке, Бондрюд. Ледяное касание для ледяного сердца.       И это была отдушина. Маленькая победа в заранее проигранной войне. Пусть знает, что не добьётся великих результатов в исследованиях без её сотрудничества.       В свободное от обследований время Сара была предоставлена самой себе. Она двигалась медленно, по-прежнему будучи ослабленной, но теперь её движения были не шатающимися, а экономичными. Как у хищника, сохраняющего силы перед кровавой охотой. Взгляд ненавязчиво скользил по стыкам панелей, вентиляционным решёткам, шлюзам дверей, подмечал возможные места расположения камер. Она запоминала маршруты, используя незначительные внешние ориентиры или оставляя свои собственные, незаметные, в виде редкого пятна крови на стене между двух труб. Отмечала время «патрулей» Молящихся Рук, редких и довольно предсказуемых.       Иначе говоря, изучала ритм жизни станции. Без явной разведки, взглядом стороннего наблюдателя, чтобы суметь собрать пазл потенциальной возможности для побега. Пока он казался невозможным, но она верила — когда-нибудь шанс представится. Он ведь всегда есть, главное уметь воспользоваться вовремя.       Во всю эту стабильность, напоминающую собой сложное, точное математическое уравнение, что требовало решения, внезапной лишней переменной вклинивалась Прушка. Именно так звали названную дочь Бондрюда, на деле очевидно не имеющую с ним никакого кровного родства. Она была… неизбежностью, будто бы обладающей радаром на присутствие Сары. Единственный солнечный луч в глубинах самого мрачного подземелья.       Девушка никогда не искала встреч, но девочка находила её сама. Всегда будто бы случайно, с этим нарочито удивлённым «Ой!». Большие красные глаза, становящиеся в такие моменты ещё больше (хотя куда уж ещё?), искрились нескрываемой радостью и это выдавало её с потрохами. В коридорах, около огромного иллюминатора с видом на мрак Пятого Слоя, даже неподалёку от камеры искательницы. Та по прежнему оставалась ледяной. Не улыбалась, не заводила разговоров, отвечала односложно или молчанием. Однако она перестала грубо отталкивать.       Когда девочка, задыхаясь от восторга, показывала ей найденный «красивый камушек», являвшийся на деле осколком артефакта с не самым безопасным излучением, Сара резко перебивала: «Выбрось. Опасно.» Когда Прушка носилась по станции, играя в догонялки с Мэйней, и чуть не врезалась в девушку, та не отшвырнула её, а лишь схватила за плечо, останавливая, и процедила: «Смотри по сторонам.»       Искательница не была слепой. Чувствовала, как Прушка скучала в этих бесконечных одинаковых коридорах. Видела её попытки «помочь» Молящимся Рукам, что часто реагировали на неё, как на неодушевлённое препятствие. Кроме Гуэйры, не имеющего возможности составлять компанию ребёнку постоянно. Слышала разговоры со зверьком — единственным, кто навряд ли имел достаточно интеллекта, чтобы понять, но хотя бы мог выслушать её. В красных глазах нет-нет, а время от времени вспыхивала тихая тоска, когда она смотрела в сторону закрытых секторов.       Что ж, видимо, женское начало в ней было гораздо сильнее холодных расчётов и глухой ненависти к Белому Свистку, которую чисто в теории можно было бы выплеснуть на девочку. Сара физически не могла нарочно причинить боль ребёнку. Не могла ни накричать, ни тем более ударить, потому что это было отвратительно, дико. Даже если этот ребёнок был его дочерью. Даже если её наивность была хуже ножа, втыкаемого в развороченную рану.       Новая встреча — у иллюминатора, кажется, после обеда, который Сара снова пропустила. Прушка сидела на изогнутой буквой «Г» трубе, прислонившись боком к холодной стене. Мэйнастилим дремал у неё на коленях, вытянув короткие лапки почти как обычная домашняя кошка. Девочка же чертила что-то пальцем на запотевшем стекле — абстрактные узоры. Стоило заметить присутствие сторонней наблюдательницы, как её задумчивое лицо немного просветлело.       — Папа снова работает, даже когда не лечит тебя. Он говорит, что это очень важно. Его работа помогает людям исследовать чудеса Бездны, — она чуть улыбается, но в голосе есть оттенок грусти. Как у ребёнка, желающего проводить больше времени с родителем, но не имеющего такой возможности.       — Твой папа много чего говорит. Правда редко входит в его планы, — зачем-то сухо отзывается Сара, хотя предпочтительнее было просто промолчать. Этот разговор не имеет никакого практического смысла. Прушка не поможет узнать ничего нового… и всё же она его поддерживает.       Девочка встречает её острый взгляд своим — всё ещё по-детски доверчивым. На удивление, не показывает ни злости, ни обиды. Только немой вопрос, который она всё же задаёт вслух. Так просто, не защищая и не оправдывая. Искренний вопрос.       — Что ты имеешь ввиду?       Сара замерла, ладонь невольно потянулась к свистку — приобретённая не столь давно привычка, необходимость что-то держать в пальцах, пока думает. Раньше она могла крутить в руках «Жало», но за неимением его пришлось искать альтернативы. Стоило ли объяснять? Сказать, что вся его работа заключается в измывательствах над живыми существами во имя науки? Помощь людям — благой предлог, но на деле ложь для оправдания бесчеловечности. Она могла бы сказать прямо, что её готовят к такому же концу. Что у них у всех здесь один конец.       Сказать значило бы нанести удар, а молчание… сделало бы из неё соучастницу. Искательница отвернулась, смотря во тьму идущего вперёд коридора. Никого, пустота. С другой стороны, какой смысл присутствовать лично, если можно всё увидеть через запись. Сомнений в том, что их разговор записывается, не было. И всё же она заговорила, тихо, чётко, чтобы каждое слово можно было разобрать. Намеренно.       — Потому что чудеса Бездны убивают, Прушка. А твой папа изучает, как они это делают.