Глава 4

      — Ты ведь не раз мечтала побывать на поверхности? — Сара поднялась с кровати, развела руки в стороны для большей убедительности, словно перед собой видя то, о чём говорит. В её словах ощущался авантюризм, сравнимый только с таковым у искателей. Иронично, что теперь её стремлением было подняться как можно выше, а не ступить в глубины Бездны. — Увидеть свет настоящего солнца? Не тусклое мерцание ламп, а тот, что обжигает кожу и заставляет щуриться? Почувствовать ветер, который пахнет не металлом, затхлостью и сыростью, а… травой? Морем? Дождем?       Она смолкла, видя, как в потухших глазах девочки мелькнула искра. Та самая, что она видела некогда у иллюминатора. Прушка всё-таки оставалась ребёнком, светлым и наивным, читающим не только заумные книжки. Она с восторгом листала какой-то старый журнал, который отыскала вероятнее всего в архиве, рассматривая яркие картинки. Всё это обилие цвета было такой противоположностью заснеженному мраку и льдам пятого слоя. Сара тогда не стала её отвлекать, постояв в тени с пару секунд, хмыкнув и уйдя прочь. Сейчас — это очередная точка для мягкого давления.       Тишину можно было бы назвать густой, если бы не её сиплые вдохи и выдохи и тихое копошение зверька. Подбирающийся приступ уже начал оплетать своими ледяными когтистыми лапами сердце искательницы, но она стойко терпела, ждала, отсрочивала. Сначала дождётся ответа, потом направится в медицинский блок для инъекции. На неодобрение Гуэйры по поводу оттягивания времени до разгара приступа ей было по большему счёту плевать. Это не Бондрюд, а значит молча сделает своё дело и не будет капать на мозги.       Девочка смотрела на смятые листы в руках, будто желая отпечатать сухие ужасающие строки на подкорке своей памяти. Её до сих пор мучил выбор. Между слепой верой в отца, который готовил её на убой, и безумным побегом в смертельно опасную Бездну с почти незнакомой больной женщиной. И всё же решение было принято, Прушка медленно разжала пальцы. Листы протокола бесшумно упали на одеяло. Она подняла голову. Красные глаза больше не были полны одних только слез. В них горел огонь отчаяния и первый проблеск яростной решимости. Не просто выжить, а выбраться и жить по-настоящему.       — Папа найдёт нас, — прошептала она, голос хриплый, но тверже, чем минуту назад. — Он видит всё…       — Значит, надо бежать быстрее его взгляда, — Сара протянула руку ладонью вверх. Не утешение, скорее предложение. — И незаметнее тени. Ты знаешь Идофронт лучше меня. Мы справимся.       Прушка приняла его, обхватив тонкую холодную руку своей тёплой.       — Знаю, — она встала, отряхнула платье. Потом наклонилась и подхватила запищавшего зверька на руки. — Мэйня видит потоки проклятья. Он поможет нам проложить путь наверх.       Сара позволила себе слабую короткую улыбку. Не триумфа, но ещё одной пусть и маленькой, а всё же победы.       Она оставила девочку в комнате, а сама направилась к медицинскому блоку. Приступ настиг её уже в коридоре, скрутив внутренности в один болезненный ледяной узел. Сердце сбилось с ритма, но у неё все ещё была цель. Умирать слишком рано, а раз так, то надо через силу засунуть свою боль куда подальше и дойти, что она и сделала. В нужный отсек девушка почти ввалилась, истратив на свой «поход» весь адреналин ещё несколько минут назад. Осталась только воля, железная, несгибаемая и холодная, как лёд в груди.       Гуэйра — один из наиболее близких к Бондрюду Молящихся Рук — по графику сегодня в очередной раз становится её личной «медсестрой». Полоса на маске горит ровным голубым светом, когда он оборачивается на производимый ею шум и оценивает состояние. Сара в свою очередь, не смотря на общее отвратительное состояние, сохраняет приподнятое настроение духа и салютует ему рукой. Очередной фарс, но ей нравится чувствовать ноту непонимания со стороны этих нелюдей в ответ на её странную реакцию.       — Привет, Гуэй-р-ра, — тянет весело, через агонию, когда у самой с губы на подбородок течёт кровь и капает на пол алыми пятнами. Переусердствовала, прикусила сильно и даже не заметила. Значит не так уж важно.       — Обострение течения заболевания. Объекту для стабилизации состояния требуется препарат в стандартной дозировке, — сухо говорит он, отворачиваясь и отходя к холодильной камере.       Сара прислонилась к стойке с инструментами, делая вид, что едва держится на ногах. Это было не столь далеко от правды, хотелось просто рухнуть на пол и разбить себе голову. Но вместо этого взгляд цепко изучал медицинский блок. За стеклом — ряды ампул с мутноватой жидкостью, на нём электронный замок. Чуть в стороне стол с расходниками. Шприцы, салфетки, пузырёк спирта… и открытая коробка с шестью ампулами стабилизатора. Одну из них мужчина взял, чтобы использовать для инъекции сейчас. Остальные — запас на сегодня, небрежность или всё-таки провокация?       Бросает взгляд выше, оценивая угол обзора камер. Одна захватывает стеллаж и часть холодильных камер, другая держит в объективе кушетку для процедур. Стол с расходниками предположительно находился в слепой зоне и был частично прикрыт штативом для капельниц. Идеальный шанс, не хотелось бы думать, что это подстроено намеренно.       Она делает вид, что идёт к кушетке, пока вдруг резко не заходится кашлем. Сгибается пополам так, будто новая волна боли вышибала дух. Рука невольно дёргается вперед, якобы чтобы за стол схватиться. Коробка с запасными ампулами, стоявшая близко к краю, опрокидывается. Стеклянные цилиндры с мутным препаратом покатились по полу с тихим звоном.       — Ой, какая я неловкая! Сейчас всё подберу, — выдыхая с фальшивым сожалением, Сара падает на колени, чтобы собрать рассыпавшиеся ампулы. Приступ буквально перекрывает дыхание, но надо терпеть. Ещё совсем немного.       Её пальцы дрожали, но двигались с лихорадочной точностью. Пока голубой свет маски был прикован к ее судорожно согнутой спине, пока Гуэйра анализировал ситуацию как «непреднамеренное нарушение порядка образцом в состоянии кризиса», она успела две ампулы сунуть под платье. Холод стекла прижался к бедру под импровизированной повязкой, которую она сделала из какой-то тряпицы. Добыча не сильно выдающаяся. Однако если бы взяла больше, пропажа стала бы явной и вызвала бы определённые вопросы.       Гуэйра безмолвствует, но искательница больше не испытывает его терпение, равно как и терпение своего тела. Поднимается, протягивая три ампулы, одна из которых получила небольшую трещину.       — Очень жаль. Две закатились под шкаф, одна треснула, — с театральным вздохом.       Он также молча взял ампулы, включая повреждённую, и утилизировал их в контейнер для биологически опасных отходов. Внимание вернулось к шприцу.       — Руку.       Сара исполнила требование, даже не глядя. Укол был быстрым, профессиональным. Жгучий знакомый огонь «Гелиоса» разлился по вене, смывая ледяную хватку кристалла. Временное, но необходимое облегчение. Дыхание стало глубже. Слабость никуда не делась, но острая боль отступила, сменившись знакомой тяжёлой апатией. Она стояла, опираясь на стол, чувствуя, как две украденные ампулы жгут кожу под тканью. Ключи к свободе. Или к отсрочке конца.       — Эмпатичный ты наш… спасибо, — бросает не без иронии. И направляется прочь из медицинского блока, чуть покачиваясь, чтобы изобразить слабость. Теперь у них выиграно ещё немного времени. Для неё, для Прушки и для побега в целом. Надо только правильно воспользоваться.       Об оружии и снаряжении приходится забыть, используя лишь подручные средства. В качестве такового была выбрана швабра. Да, звучит максимально по-дурацки, но за неимением ничего лучше крутить носом не приходится. Девушка велит Прушке идти в коридор, тогда как сама заканчивает финальные приготовления. Всё-таки хорошо, что Бондрюд разрешил повесить в камере дочери зеркало...       Сара разбила его настолько аккуратно, насколько это было вообще возможно, завернув в одеяло. Несколько особо крупных острых осколков спрятала в рукаве платья. На плече — маленькая походная сумка девочки, в которую также закинут сухпаёк на один-два перекуса и мелкие полезные штуки, которые пригодились бы при выживании в Бездне.       Она вышла в коридор, с готовностью встретив всё ещё несколько неуверенный взгляд дочери учёного. Бывшей дочери, поправила себя мысленно, прежде чем ободряюще приподнять уголки губ. До следующего приступа около суток, может чуть больше. К тому времени они успеют порядочно удалиться равнозначно как от Идофронта, так и от центра Бездны. Потоки проклятия будут становиться всё слабее, а наличие Мэйни поможет это «видеть» вживую и выбрать правильный маршрут.       Что ж, раз план действий имеется, исполнители готовы к его исполнению — остаётся только приложить все силы. И до последнего верить в лучшее…       …даже когда система приказывает подчиниться. Сара не знала, что сделала не так, где прокололась по неосторожности, что им даже не дали покинуть Идофронт. До выходного шлюза — два чёртовых поворота, и их там уже ждали. Бросаться с шваброй на Молящихся рук было до смешного отчаянно, те отделались лишь парочкой разбитых масок. Толпой гасят даже льва. «Оружие» валялось сломанным где-то в стороне.       Неприятнее заломленных за спину рук оказалось только увидеть его снова. Неспешный шаг, величественный вид и почти бережная хватка. Он уже держал на руках свою дочь. Владыка Рассвета и его Цветок… девочка не вырывалась, только смотрела на искательницу огромными, пустыми от шока глазами.       — Успокойся, Прушка, всё скоро закончится, — голос Бондрюда звучал невыносимо мягко, как будто он убаюкивал ребёнка. Но маска неизменно была направлена к искажённому яростью бледному лицу девушки. — Ваша маленькая пробежка окончена.

***

      Воздух будто бы электризовался от витающего в нём напряжения. Низко гудела разгоняющая обороты сложная аппаратура. За толстым смотровым стеклом беззвучно плакала Прушка. Лишь по дрожащим плечам и мокрому от слез лицу было видно, как ей страшно. Большие красные глаза искали Сару не с надеждой, а с ужасом перед тем, что сейчас начнётся. Перед болью, которую обещал некогда любимый «папа».       Бондрюд стоял у главной консоли управления. Его чёрная фигура была неподвижна, лишь фиолетовая полоса в маске отбрасывала ядовитый свет на экраны, попеременно становясь то ярче, то бледнее. Он отслеживал показания с вопиющей отстранённостью, как и всегда. «Коррекция памяти». Холодный термин для пытки. Сара стояла рядом, как он и приказал, обязанная наблюдать за результатом своих поступков.       Его голос, как всегда бархатистый и вежливый, содержал в себе подспудную долю яда:       — Каждая ложная надежда, которую ты ей подарила, обернётся нейронным шрамом. Стирание будет глубоким. Ты будешь видеть, как гаснет тот огонёк, что ты так старательно раздувала. Это — цена твоего саботажа, Сара. Цена твоей… совести.       Его перчатка мазнула по её щеке — короткое, оскверняющее прикосновение, как к непослушному животному. Она вздрогнула, но не отпрянула. Глаза, голубые льдины, не отрывались от Прушки. Зубы впились в мякоть губы один раз, другой, превращая гладкую кожу в кровоточащую, блестевшую в искусственном свете рану. Ярость. Холодная, сконцентрированная, как лезвие.       Она сделала шаг, потом ещё один. Сокращая дистанцию до опасной близости, когда обоняние могло оттенить характерный ему запах. Металл, нота мужского парфюма (как иронично!) и что-то нехарактерное, чужеродное, как Бездна. Она вписалась в его личное пространство почти гармонично, грудью касаясь плаща. Запрокинула голову. Едва приоткрытые губы алели ярко-багровым.       — Ты умеешь хорошо предугадывать чужие шаги, строить сложные планы и читать людей, как книгу, — её голос был шёпотом, режущим тишину не хуже лезвия. — Но знаешь, в чем твоя проблема?       Учёный не отстранился и ничего не ответил. Не счёл нужным. Её слабость была осязаема, как запах крови и пота в стерильном воздухе. Его бедро упёрлось в край пульта, рука в чёрной перчатке легла на кнопку активации.       Движение Сары было молниеносным, левая рука обхватила его шею в пародии на объятие. Жест, от омерзения которого у неё тут же свело желудок. Без преувеличения, её тошнило от того, что она делала… и всё же девушка поднялась на самые кончики пальцев ног. Ее губы коснулись холодного края зеркальной маски, оставив смазанный кровавый отпечаток. Поцелуй предателя. Поцелуй смерти. Или скорее клеймо.       — Ты слишком самоуверен, — её шёпот превратился в шипение, полное ледяной ненависти. Фиолетовая щель в маске пылала в сантиметре от её глаз. — И считаешь, что у ослабшей умирающей собаки нет зубов, чтобы перегрызть тебе глотку!       Секундное промедление на обработку абсурдного контакта дало ей возможность. Из рукава в ладонь свободной руки легко скользнул осколок зеркала, острый, как бритва. Вся сила отчаяния, ярость, копившаяся месяцами, были вложены в этот удар. Не в горло. В руку. Ту, что лежала на пульте управления. Острый край с влажным звуком прошёл сквозь перчатку и плоть, пригвоздив ладонь к панели. Чёрная ткань мгновенно пропиталась тёмной кровью.       Бондрюд вздрогнул — первый за все время физический признак чего-то, кроме абсолютного контроля. Резкий выдох сквозь модулятор, искажённый статикой, доказал, что этот ублюдок всё же умеет чувствовать боль. Прежде чем его вторая рука вцепилась бы ей в волосы, Сара всадила второй осколок в аппаратуру. Он впился в панель управления со скрежетом и снопом искр. Дисплеи несколько раз мигнули, погаснув буквально через пару секунд. От консоли потянулся дымок. Гул аппаратуры превратился в предсмертный вой и захлебнулся. Электроды на шлеме Прушки потухли. Она замерла, всхлипывая, в ошеломлённой тишине. За стеклом свет тоже отключился.       Девушка рванула к двери её камеры, больше не смотря на своего тюремщика. Пальцы заскользили по кодовой панели — код она видела краем глаза, когда его вводили. Отказ! Замок щёлкнул, но дверь не открылась. Аварийная блокировка.       — Отойди от двери! — закричала она, и девочка моментально исполнила требование, метнувшись в угол.       Сара схватила тяжёлый металлический стул и со всей силы швырнула его в стекло. Раздался звон, по поверхности поползла паутина трещин. Ну же, чёрт возьми! У них совсем нет времени! После ещё двух ударов ей удалось разбить стекло. Прушка вылетела из камеры сама, как ошпаренная, рыдая и хватая искательницу за руку.       Уже вдвоём они выскочили в коридор. Девушка тащила ребёнка буквально на буксире, не оглядываясь. Она видела периферическим зрением, как Бондрюд вырвал руку с осколком из стола, когда они покинули адское помещение. Темная кровь хлестала из раны, заливая пульт, а маска была повёрнута в их сторону. Думать об этом было некогда, также как и обращать внимание на то, как лёд впился в сердце с новой силой. От боли и адреналина темнело в глазах. Кровь с искусанных губ капала на белое платье, оставляя алые розы на саване. Но она бежала.       Мэйня догнал их, метнувшись розовым пятном из какого-то бокового ответвления. Умная всё же пищалка, сумела найти их в бесконечном лабиринте коридоров Идофронта. Когти зверька легко зацепились за одежду Прушки, позволив устойчиво закрепиться, чтобы не свалиться в процессе их бегства.       Сара приняла ещё одно рисковое решение, решив забежать в кабинет учёного по пути и забрать «Жало». Она очень надеялась, что его никуда не успели переместить. Поворот, другой, резко — направо, чтобы не пересечься с Молящимися Руками.       — Не останавливайся! Беги! Я сейчас, — бросила искательница, подталкивая девочку в спину.       Прушка кивает, не споря, и мчится, прижимая к себе пищащего Мэйню. Доверие. Такое хрупкое, покрытое каплями крови. Как осколок того самого зеркала, решившего многое в их судьбе.       Сара врывается в кабинет Бондрюда безо всякого намёка на скрытность. Пусто, всё также, как она запомнила в прошлых раз. Стеллажи. Стол. Карта Бездны. И в углу — «Жало». Холодный металл древка. Знакомый вес. Сила. Её рука сжимает рукоять. Привет, старый друг. Ровно пять секунд. Потраченного времени не жалко, потому что без оружия в Бездне они всего лишь мясо, лёгкая добыча. Она вылетает обратно, нагоняя своих компаньонов, все же не решивших убежать далеко, у развилки.       Впереди — шлюз. Массивные герметичные двери с панелью управления. Рядом никого. Пока что.       — Код! — Прушка, задыхаясь, ткнула пальцем в панель. — Папа… папа иногда брал меня сюда, когда проверял внешние сенсоры… Я запомнила!       Её маленькие пальцы дрожали, но набрали последовательность символов. Лампочка загорелась зелёным светом, пневматика зашипела. Массивные створки начали медленно раздвигаться. За ними вечный мрак, холод и невидимые глазу смертоносные потоки проклятия. Но также путь наверх, к свободе и солнцу.       Мэйня бросился вперёд первым. За ним помчалась Прушка, старательно пытающаяся удержать равновесие. Ландшафт пятого слоя — заснеженные пустыни, льды и холодные воды Моря Трупов. Тяжёлые условия взамен опасности от хищников. Равноценный обмен. Прежде чем последовать за ними, Сара обернулась. Коридор всё ещё был пуст.       — Горите в синем пламени, уроды, — едкое пожелание вместо прощания.       Она шагнула за створки. Герметичные двери с грохотом захлопнулись за спиной, отрезав последнюю нить с Идофронтом. Звук был окончательным. Как хлопок крышки гроба.       Ветер пятого слоя — ледяной, пропитанный запахом вечной мерзлоты и смерти — ударил ей в лицо. После рецеркулированного воздуха станции он казался таким непривычным, но до ужаса правильным. Он выл в ушах, трепал подол платья и волосы, замораживал капли крови на подбородке. Смертоносная горькая свобода, принадлежащая только им троим.       Сара втянула холодный воздух полной грудью, ощущая, как лёд внутри неё взвыл в ответ. Боль пронзила тело, заставив согнуться, однако рука с «Жалом» сжалась лишь крепче. Она выпрямилась. Прушка ждала её в нескольких шагах с пойманным Мэйней. Красные глаза огромными монетами светились в темноте, отражая в зрачках страх пополам с решимостью.       Зверёк выбрался из её рук и поскакал по неровному льду ровно в том направлении, откуда Сара некогда пришла. Значит, сила проклятья на основном маршруте была терпима и для Прушки. Раз так, то это только на руку. Она тоже знает путь, хотя и не считает нужным говорить об этом вслух. Искательница принимает протянутую ей небольшую ладошку, устремляясь с Цветком Рассвета вперёд рука об руку. Это будет долгий путь. Она просто надеется, что успеет провести её достаточно далеко. Потому что отсутствие чувствительности босых ног к снегу и льду во многом говорит само за себя.