7

Возвращение в Монако после гран-при Лас-Вегаса, где Джордж под проливным дождем пустынных улиц вырвал второе место, напоминало погружение в тихую, прозрачную воду после бешеного водоворота сплетен, скорости и постоянных камер. Разница между мирами ощущалась не просто кожей — она звенела в ушах, закладывала нос, путала внутренние часы. Город-княжество, укутанный в мягкую, предзимнюю дымку, встретил их своей обычной, почти театральной безмятежностью: яхты, лениво покачивающиеся в порту Эркюль, начищенные до зеркального блеска витрины бутиков на авеню де ля Коста, размеренный, сдавленный гул двигателей дорогих автомобилей, ползущих по извилистым, знакомым до каждого поворота улочкам. Все здесь дышало покоем, размеренностью, той особой, чуть снобистской уверенностью в завтрашнем дне, которая была так непохожа на лихорадочный, кричащий, неоновый блеск Лас-Вегаса, все еще стоявший перед глазами. И Александра, переступая порог своей маленькой студии в Фонвьее, чувствовала, как ее душа, измученная американскими горками последней недели, начинает медленно, неуверенно расправлять крылья, несмотря на все ужасные слова о ней в медиа пространстве. Ключ повернулся в замке с тихим, родным щелчком, и в нос ударил запах дома: чуть пыльные книги, засушенные цветы в вазе на подоконнике и слабый шлейф ее любимого парфюма, оставшийся с прошлого раза. Она сбросила туфли, стянула с плеч тяжелое пальто и босиком прошла по прохладному паркету к окну, глядя на огни порта внизу. Тишина давила на барабанные перепонки, но это была целебная тишина. Джордж остался с ней. Не на один день, не на два — он просто не хотел возвращаться в свою холостяцкую квартиру в этом княжестве один, как планировал изначально. Он перенес все свои дела, встречи и спонсорские съемки на неопределенный срок, каждый раз отделываясь от менеджера короткими отговорками. — Я не хочу, чтобы ты оставалась одна, — сказал он, когда они, уставшие после долгого перелета, сидели на ее маленькой кухне и пили крепкий чай с бергамотом, глядя, как за окном сгущаются декабрьские сумерки Монако, окрашивая небо в чернильно-фиолетовый цвет. Его голос звучал глухо и устало, но взгляд, устремленный на нее поверх ободка чашки, был предельно серьезным. — Не сейчас. Не после всего, что было... после тех мерзких статей в желтой прессе, после моей дурацкой, непростительной выходки с алкоголем и недоверием в Вегасе. Я хочу быть рядом, Алекс. Или же… хочу, чтобы ты была рядом со мной. И она не стала спорить, не стала отказывать. Не потому, что чувствовала себя слабой и нуждающейся в защите — напротив, та ночь в Лас-Вегасе, какой бы бурной и противоречивой она ни была, странным образом укрепила ее, закалила, словно дамасскую сталь. Она прошла через горнило его сомнений, через его ревность и страх потерять ее, и вышла из него не сломленной, а обновленной, уверенной в их связи, как никогда раньше. Но его присутствие, его тепло, его запах — смесь свежести и дорогого парфюма, его привычка раскладывать ее разбросанные книги ровными стопочками и ворчать по поводу творческого беспорядка на кухне — все это стало для нее не просто желанным, а жизненно необходимым. Он стал ее якорем в этом мире. Именно в один из таких тихих, наполненных уютной домашностью вечеров и родилась идея благотворительного вечера. Они сидели на диване, укутавшись в один пушистый плед на двоих, по телевизору без звука шел какой-то старый черно-белый фильм, а за окном шумел ветер, принося с моря запах соли и приближающейся зимы Монако. Александра, листая старые фотографии в своем телефоне, наткнулась на снимки из Мехико — те, что она сделала во время своего последнего визита. Улыбающиеся лица детей из бедного района Койоакан, куда она ездила с мамой, чтобы отвезти игрушки и книги. Их огромные, блестящие глаза, полные надежды и благодарности, которые светились даже в плохом освещении старого приюта. Их маленькие ладошки, доверчиво тянущиеся к ярким оберткам сладостей. Она смотрела на эти фотографии, и ее сердце сжималось от щемящей, знакомой до боли нежности и чувства вины — вины за то, что она, живущая в роскоши и комфорте, среди шелковых простыней и званых ужинов, так редко вспоминает о тех, кому повезло гораздо меньше. — Что это? — тихо спросил Джордж, заглядывая через ее плечо, а перед этим смазывая по нему губами. Его дыхание коснулось ее шеи теплой волной, и она, на мгновение отвлекшись от грустных мыслей, улыбнулась уголками губ. Его подбородок лег на ее плечо, и длинные пальцы скользнули по ее руке, чуть сжимая. — Это дети из приюта в Койоакане, — тихо ответила она, медленно пролистывая фотографии одну за другой, давая ему рассмотреть. — Вот это Луис, он мечтает стать врачом, но у них нет денег даже на нормальные учебники. А это Мариана, она невероятно рисует прямо на обрывках картона. Мы с мамой иногда ездим туда, когда я бываю в Мехико. Отвозим им вещи, немного еды, игрушки. Но это капля в море. Он долго молчал, разглядывая снимки с непроницаемым выражением лица, которое она знала по совещаниям с инженерами "Мерседеса". Его длинные пальцы, лежащие на ее плече, чуть сжались сильнее. Она чувствовала, как напряглись мышцы его предплечья. А потом он произнес то, что изменило все, спокойно и взвешенно, словно обдумывал стратегию на гонку: — Почему бы нам не сделать что-то большее? Не просто отвезти пару коробок с игрушками, а… например, провести большой благотворительный вечер? Здесь, в Монако. Арендовать зал, собрать средства, привлечь внимание прессы и людей с деньгами, помочь не одному приюту, а многим. Сделать это красиво и масштабно. У тебя ведь был фонд, не так ли? Она замерла, переваривая его слова. Ее пальцы застыли над экраном телефона. У нее правда был Фонд. Благотворительный вечер в Монако. Это было бы так... масштабно. Так по-джорджевски: не просто добрая мысль, сказанная вскользь, а четкий, продуманный план действий с его любимым словом «оптимизация». И, что самое удивительное, он говорил об этом так, словно это было само собой разумеющимся. Словно он видел в ней не просто красивую женщину, не просто свою возлюбленную, которую нужно оберегать от грязи таблоидов, а личность, способную на большие, значимые дела. — У меня... у меня есть небольшой фонд, — призналась она, чувствуя, как жаркая краска заливает щеки и шею. Она вдруг ощутила неловкость, словно ее сокровенное дело показалось ей мелким и незначительным по сравнению с его размахом. — Я основала его год назад, когда нужно было отбелить репутацию наших с Шарлем отношений. Называется Corazones Unidos — «Соединенные сердца». Мы помогаем детям из бедных семей в Мексике, оплачиваем их обучение в школах, покупаем школьные принадлежности. Но он очень маленький. У нас никогда не было больших мероприятий, я боялась, что не справлюсь с организацией одна. — Значит, пришло время, Алекс, — сказал он просто, и в его голосе, в его серо-голубых глазах, устремленных на нее, было столько веры и поддержки, что у нее перехватило дыхание. Джордж взял ее лицо в свои ладони, заставляя смотреть прямо на него. — Ты больше не одна. Я помогу тебе. С организацией, со связями, с финансами — со всем, что нужно. У меня есть контакты в лучших отелях, в прессе, среди спонсоров. Мы сделаем это вместе, бабочка. Если ты, конечно, не против, чтобы я немного покомандовал? Она не выдержала и рассмеялась сквозь подступающие слезы, прижимаясь лбом к его лбу. — Только если ты пообещаешь, что не превратишь благотворительный аукцион в разбор полетов и телеметрии, мистер Расселл. — Я очень постараюсь, — ухмыльнулся он, целуя крыло ее носа, прямо в родинку. — Но ничего не обещаю. И они сделали. Последующие дни превратились для Александры в вихрь активности, совершенно непохожий на ее обычную жизнь. Джордж, словно опытный стратег, взял на себя все организационные вопросы, превратив ее маленькую гостиную в штаб-квартиру. Он сидел за кухонным столом с ноутбуком и телефоном, прижатым плечом к уху, и его голос звучал твердо и авторитетно, когда он договаривался об аренде. Он арендовал роскошный зал в одном из лучших отелей Монако с панорамным видом на ночное море и порт. Договорился с лучшим кейтерингом, лично продегустировав меню и настояв на том, чтобы среди канапе были и мексиканские мини-тако, «чтобы напомнить гостям, ради чего они здесь». Составил список приглашенных — гонщики Формулы-1, бизнесмены с Лазурного берега, меценаты, деятели искусства, с которыми у него были хорошие отношения. Он делал это с той же педантичностью и вниманием к деталям, с какой готовился к гонкам, и Сен-Млё, наблюдая за ним из-за мольберта, чувствовала, как ее любовь к нему растет с каждым днем, с каждым часом. Этот мужчина не просто говорил красивые слова — он действовал. Он вкладывал свои ресурсы, свое время, свои связи в ее мечту. И это было самое красноречивое признание в любви, которое она когда-либо получала. — Алекс, ты вообще слушаешь меня? — его голос вырвал ее из задумчивости однажды днем. Он стоял перед ней с планшетом в руке, нахмурив брови. — Я разговаривал с менеджером Льюиса, он обещал приехать и привезти с собой пару серьезных коллекционеров из Штатов. Еще нам нужна именно твоя картина на обложку каталога. Самую лучшую. Ту, которую ты прячешь в спальне и никому не показываешь. — Джордж, она еще не закончена! — запротестовала она, вскакивая. — И она слишком... личная. — Значит, закончи к пятнице, — он подошел и поцеловал ее в макушку, чуть сжимая плечи. — Люди должны видеть, что ты не просто красивое имя, а настоящий искусствовед, Алекс. И я хочу, чтобы они увидели твою душу. Если она ещё и личная — это самое ценное на аукционе. Сама же Александра погрузилась в творческую часть подготовки с головой. Она разработала концепцию вечера: аукцион произведений искусства, пожертвованных молодыми мексиканскими художниками, с которыми она вела переписку до глубокой ночи, и ее собственными работами, которые она, преодолевая смущение и внутренний страх критики, все же решилась выставить. Она лично связывалась с галереями в Майами и Мехико, договариваясь о лотах, ее испанский становился все быстрее и эмоциональнее с каждым звонком. Она писала трогательные, выверенные до каждого слова письма потенциальным спонсорам, вкладывая в них фотографии детей из Койоакана. И с каждым днем, с каждым подтвержденным участником, с каждым новым пожертвованием, она чувствовала, как внутри нее, рядом с любовью к Джорджу, растет что-то новое, не менее важное — гордость. Гордость за себя, за свое дело, за то, что она, Александра Сен-Млё, способна не только быть «красивой спутницей гонщика», но и делать что-то настоящее, значимое, даже если с помощью. Вечер был назначен на пятницу, тринадцатое ноября — дата, которую Джордж, со своим британским суеверием, сначала хотел изменить, обойдя весь дом в поисках «счастливой» кошки (которой у них не было). — Это невозможно, Алекс, тринадцатое, пятница! Давай перенесем на субботу? — умолял он, стоя в дверях ванной, пока она наносила маску для лица (которая была уже на лице мужчины). — В Мексике к числу тринадцать относятся спокойно, mon amour, — смеялась она, глядя на его отражение в зеркале. — Это число перемен и новой жизни. И если мы начнем с него, фонд точно взлетит. Не будь суеверным занудой. — Я не зануда, я просто рациональный человек! — проворчал он, но отступил, подняв руки. — Ладно, бабочка, пусть будет тринадцатое. Но если пойдет дождь или официант уронит поднос с шампанским на какого-нибудь важного челна, я скажу: «Ну я же говорил».

***

Сен-Млё выбрала для выхода платье, которое ей помогал создать Марко. На этот раз это было нечто совершенно особенное: длинное, в пол, из струящегося шелка глубокого, нежного голубого оттенка, расшитое вручную крошечными золотыми бабочками, которые, казалось, порхали по ткани при каждом ее движении, ловя свет хрустальных люстр. Открытая спина, тонкие бретели, мягко облегающий лиф, подчеркивающий ее тонкую талию и роскошные бедра, и длинный, струящийся подол, который при ходьбе красиво развевался, открывая изящные щиколотки и золотистые босоножки на тонкой шпильке. Волосы она уложила в мягкие, голливудские волны, спадающие на плечи и обнаженную спину. Родинку на крыле носа она хотела было замаскировать консилером, но Джордж, появившись в дверях спальни, поймал ее за руку. — Не смей, — сказал он низким, хрипловатым голосом, который всегда появлялся, когда он был особенно серьезен. Он взял ее за подбородок и повернул лицо к свету. — Это «подпись Бога», Александра. Я хочу любоваться ею весь вечер. И пусть все видят, что ты совершенна даже в своих, как ты думаешь, «несовершенствах». Она закатила глаза, но руку опустила, тяжело вздохнув. Желания спорить перед важным днем не было. В ее ушах — длинные серьги с топазами, подарок Джорджа, который он преподнес ей этим утром, когда она еще сидела в шелковом халате и пила кофе. Он поставил перед ней бархатную коробочку и сказал просто: «Ты должна сиять сегодня, бабочка. Ну а ещё эти камни подойдут к твоему платью». Когда она вышла из спальни, готовая к выходу, в платье, которое струилось вокруг нее жидким золотом и небесным шелком, Джордж, уже облаченный в безупречный темно-синий смокинг, подчеркивающий его широкие плечи, стоял у окна и смотрел на море, нервно сжимая в руке ключи от машины. Услышав легкий шорох ткани и стук каблуков, он обернулся и замер. Его взгляд, медленно, словно не веря своим глазам, прошелся по женской фигуре — от золотистых босоножек до уложенных волнами волос. Его глаза расширились, а на лице отразилась такая смесь восхищения, нежности и гордости, что у нее сердце забилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Расселл приоткрыл рот, чтобы что-то сказать, но слова, казалось, просто не шли. — Ты... — начал он, и его голос сорвался. Он сделал шаг к ней, но остановился, словно боясь прикоснуться и испортить эту идеальную картину. — Ты — самое прекрасное, что я видел в своей жизни. И я говорю это не как влюбленный мужчина, а как объективный наблюдатель. Ты превосходишь любой красивый пейзаж, что я видел когда-либо. Она рассмеялась, подходя к нему и поправляя его галстук — идеально завязанный, как и все, что он делал. Ее пальцы скользнули по темному шелку. — Ты тоже очень даже ничего, мистер Расселл. Для объективного наблюдателя. — после этих слов она подмигнула ему, и в ее карих глазах заплясали веселые искорки. Джордж взял ее лицо в свои ладони, согревая кожу, и поцеловал — нежно, трепетно, едва касаясь губ, словно боясь нарушить магию момента и смазать ее помаду. — Я горжусь тобой, бабочка, — прошептал он, оторвавшись от ее губ, его глаза сияли. — Тем, что ты делаешь. Тем, кто ты есть. Поэтому… кхм-кхм, — он театрально прокашлялся и слегка отстранился, принимая официальную позу. — Александра Малена Сен-Млё, не позволите ли вы мне сопроводить вас на благотворительный вечер в честь вашего блестящего фонда? Младшая прижалась к нему, чувствуя, как бьется его сердце под дорогой тканью смокинга — ровно, уверенно, в унисон с ее собственным. — Это, вообще-то, и твой вечер тоже, — ответила она, вскидывая указательный палец вверх, ее голос чуть дрожал от волнения. — Без тебя ничего бы не было. Даже каталог бы выглядел как школьная стенгазета. Поэтому… Джордж Уильям Расселл, я согласна на ваше желание сопровождать меня этим вечером. И не отпускать мою руку. Расселл улыбнулся широкой, открытой улыбкой, которая всегда заставляла сердце Алекс таять, и, взяв ее за руку, переплетя их пальцы, повел к выходу. В дверях он задержался, поправил прядь волос, упавшую ей на лицо, и сказал: — Пойдем, бабочка. Нас ждут великие дела. И помни: если кто-то из этих меценатов задержит на тебе взгляд дольше трех секунд, я повышаю стартовую ставку на лот в пять раз. Это не ревность, а… бизнес-стратегия. Они одновременно залились смехом, и он, звонкий и чистый, эхом разнесся по их маленькой прихожей, унося с собой остатки сомнений. Джордж и Александра вышли в прохладный вечерний воздух Монако, где их ждал сверкающий черный «Мерседес», а где-то впереди — зал, полный людей, и начало чего-то гораздо большего, чем просто благотворительный вечер. Начало их общей истории, написанной не только любовью, но и делом.

***

Зал отеля «Le Rêve» — того самого, где они когда-то, в самом начале их истории, пили кофе после галереи в Ницце, и где Джордж, смущаясь, впервые взял ее за руку, — был преображен до неузнаваемости. Мягкий, золотистый свет от сотен свечей, расставленных на столах и вдоль стен в высоких стеклянных канделябрах, создавал атмосферу интимной, почти волшебной роскоши, в которой каждое лицо казалось одухотворенным и прекрасным. Высокие потолки с изящной лепниной утопали в полумраке, словно границы зала раздвигались, уходя в бесконечность, а хрустальные люстры, приглушенные до минимума, мерцали, словно далекие звезды, рассыпанные по темному бархату неба. Столы, накрытые белоснежными льняными скатертями, касавшимися пола тяжелыми складками, были украшены композициями из живых цветов — белые лилии, источающие тонкий, пьянящий аромат, экзотические орхидеи с восковыми лепестками, и, конечно, пудровые розы. У дальней стены, на специальных подиумах, подсвеченных точечными светильниками, были выставлены лоты аукциона: картины маслом и акварелью, абстрактные скульптуры из бронзы и мрамора, изысканные ювелирные изделия, предоставленные щедрыми дарителями. И среди них, на самом почетном месте, на отдельном бархатном постаменте — небольшая работа Александры, изображающая бабочку Монарха, сидящую на изящной мраморной статуе, изображающей мужчину, протягивающего руку вверх, будто тот пытался коснуться пальцами солнца, не боясь обжечься. И именно на этих пальцах сидела бабочка. Рядом с картиной — скромная табличка из черненого серебра с гравировкой: «Александра Малена Сен-Млё. «Надежда». Стартовая цена — символическая». Но для нее это было бесценно. Гости начали собираться к семи. Зал наполнялся гулом голосов, звоном бокалов с шампанским «Кристаль», переливами драгоценностей, поймавших свет свечей. Здесь были все: Льюис Хэмилтон, элегантный и экстравагантный в своем авангардном костюме от Вирджила Абло, с широкой улыбкой и блестящими глазами, который, подойдя, обнял Александру, чмокнув в щеку в знаке приветствия, и шепнул: «Ты прямо таки сияешь, девочка, не дай никому это испортить. Особенно сплетням». Ландо Норрис, с неизменной озорной улыбкой и растрепанными кудрями, который, увидев ее платье, подмигнул и присвистнул, а после тут же получил глухой подзатыльник от Джорджа. Другие пилоты, приехавшие поддержать Джорджа (и Александру) — Фернандо, Пьер, Карлос, — каждый нашел теплые слова и искренние улыбки. Бизнесмены, чьи имена значились в списке Forbes, известные меценаты и коллекционеры, деятели искусства, журналисты избранных изданий. Александра, стоя рядом с Джорджем у входа и приветствуя гостей, чувствовала, как ее сердце переполняется благодарностью и каким-то новым, доселе незнакомым ей чувством — чувством собственной значимости. Она была здесь не просто как «девушка Расселла». Она была хозяйкой этого вечера, создателем этого фонда, человеком, идея которого собрала всех этих влиятельных людей ради благой цели. Ее рука лежала на сгибе локтя Джорджа, и его тепло, его уверенность, его спокойное присутствие были тем якорем, который удерживал ее от того, чтобы не сбежать в туалет и не дышать в бумажный пакет. Она ловила на себе восхищенные взгляды, слышала комплименты, и каждый раз ловила ответный гордый взгляд Джорджа, который, казалось, говорил без слов: «Видишь? Я же говорил. Ты создана для этого». Но и грязный шепот, который Алекс, впрочем, привыкла слышать, тоже доносился из потаенных углов зала. Шарль приехал одним из первых. Он был в безупречном темно-синем костюме от «Бриони», сидевшем на нем, как вторая кожа, подчеркивая его стройную, подтянутую фигуру гонщика, но без галстука, с расстегнутой верхней пуговицей рубашки, и выглядел абсолютно спокойным, собранным, хотя в его зеленых глазах, когда он пожимал руку Джорджу и целовал Александру в щеку, промелькнула тень грусти или же доброй зависти — легкая, едва уловимая, словно дымка над утренним морем. — Я рад за тебя, papillon, — тихо сказал он, отстраняясь и заглядывая ей в глаза. Его пальцы чуть задержались на ее плече. — Правда, рад. И за то, что ты делаешь. Это... это потрясающе. Ты всегда хотела большего, чем просто быть... ну, ты понимаешь. И вот ты здесь. Сияешь. Ну и я рад за этого напыщенного… за этого британца, то есть извините, Джорджа. Она сжала его руку, чувствуя, как к горлу подступает комок благодарности. — Спасибо, Шарли. Твое присутствие здесь очень-очень много значит для меня. Для нас обоих. Я знаю, что это... не просто для тебя, mon cheri. Он кивнул и прошел в зал, а Джордж, стоявший рядом с невозмутимым выражением лица, сжал ее ладонь, а его большой палец погладил тыльную сторону ее кисти. — Он неплохой парень, — тихо сказал он, провожая Леклера взглядом. В его голосе на равне с ревностью, которую он не показывал, но Алекс легко уловила эту ноту, было ещё и уважение. — И я рад, что ты... что мы все можем двигаться дальше. Сен-Млё улыбнулась, чувствуя, как последние остатки напряжения, связанного с прошлым, растворяются в воздухе, словно дым от задутой свечи. Александра мягко повернула голову к Джорджу, прижавшись плотнее, и коснулась губами его уха. — Я тоже рада, но ревновать меня не нужно, ma moitié. — Что..? — Явно не понимая, как обратилась к нему спутница переспросил Расселл, а младшая ослепительно улыбнувшись ускользнула к гостям. Но примерно произношение слова он запомнил, нужно будет загуглить. Вечер шел своим чередом, словно хорошо смазанный механизм, который Джордж отладил с точностью швейцарских часов. Гости ужинали изысканными блюдами, общались, осматривали лоты, делали предварительные ставки в каталогах. Александра произнесла короткую, но проникновенную речь о фонде, о детях, о том, как важно дарить надежду тем, кто в ней нуждается. Ее голос, сначала дрожащий от волнения, постепенно окреп, наполнился уверенностью, и когда она закончила словами: «Каждый ребенок заслуживает шанс, и каждый из вас может стать этим шансом», зал взорвался аплодисментами. Джордж, стоявший в первом ряду, смотрел на нее с такой гордостью, что у нее защипало в глазах. Она видела, как он сжимает кулак, словно одержал победу в гонке, и кивает ей, одними губами произнося: «Моя бабочка». Аукцион начался. Лоты уходили один за другим, по ценам, значительно превышающим стартовые. Атмосфера в зале была теплой, почти семейной, и Александра, сидя за столиком с Джорджем, Льюисом и Ландо, чувствовала, как ее душа, измученная тревогами последних недель, наконец-то наполняется покоем и светом. Она смотрела на своего парня, который оживленно обсуждал с Хэмилтоном какой-то технический аспект гонок, жестикулируя и чертя что-то невидимое на скатерти, и думала о том, что именно так, наверное, и выглядит счастье. Не в фанфарах и фейерверках, а в этих простых, тихих моментах, когда ты окружена людьми, которых любишь, и делаешь то, во что веришь. И в этот самый момент, когда она уже почти поверила, что этот вечер станет идеальным, двери в зал распахнулись с резким, почти театральным звуком. На пороге, в ослепительном, обтягивающем платье цвета запекшейся крови, с высоким разрезом до самого бедра, открывающим безупречно загорелую, рельефную ногу, стояла Кармен. Ее темные, густые волосы, которые были, как всегда, странно уложены, придавая ей некую природную буйность, а выражение лица было хищным, в каком-то смысле лисиным. На смуглой шее сверкало колье, которое, несомненно, стоило немало. Ее макияж был почти отсутствующим: слегка подведенные глаза и небольшое количество легких румян, но красная помада, подходящая наряду и обводящая ее губы в жесткую, торжествующую ухмылку, была главным акцентом на лице. Она выглядела непривычно для своего обычного образа, к которому привыкло большинство, но все еще несомненно красива, и ее появление произвело эффект разорвавшейся бомбы. Гул голосов в зале стих, словно кто-то выключил звук, и десятки пар глаз устремились к ней. Но не она одна привлекла всеобщее внимание. Рядом с ней, держа ее под руку с видом собственника, стоял мужчина. Высокий, широкоплечий, с грубыми, но по-своему привлекательными чертами лица — тяжелая челюсть, крупный нос, темные глаза, — загорелой, почти кирпичной кожей и наглым, самоуверенным взглядом, который он неспешно переводил с одного гостя на другого, словно оценивая их стоимость. Он был в дорогом, но безвкусном костюме стального цвета с серебристым отливом, который топорщился на плечах и был чуть коротковат в рукавах, обнажая массивные часы. От него за версту веяло деньгами, дурным вкусом и той особой, хищной энергетикой, которая свойственна людям, привыкшим покупать все, что им заблагорассудится, и не получать отказа. Александра почувствовала, как рука Джорджа, лежащая на столе рядом с ее рукой, напряглась и сжалась в кулак с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Она взглянула на Джорджа: его мраморное лицо, обычно такое выразительное и живое, побелело, губы сжались в жесткую, почти невидимую линию, а в серо-голубых глазах зажегся тот самый, опасный, стальной огонь, который она видела лишь однажды — в Лас-Вегасе, перед их бурной ссорой. Его ноздри раздувались, желваки заходили под кожей. — Джордж, — прошептала она, едва слышно, касаясь его колена под столом. — Пожалуйста, не сейчас. Не здесь. Он не ответил, только его челюсть сжалась еще сильнее. И это заставило Сен-Млё почувствовать странный укол ревности, что внимание ее спутника прикрывалось к бывшей, отчего она лишь мотнула головой и тяжело вздохнула, пытаясь собрать мысли в единый пучок. Кармен, словно не замечая всеобщего напряжения, проплыла через зал к их столику. Ее бедра покачивались в такт шагам с той отрепетированной грацией, которая была одновременно и сексуальной, и угрожающей. Каблуки ее туфель — тонкие, как стилеты, — впивались в ковровое покрытие, оставляя следы. На ярко накрашенных губах играла та самая, ледяная, торжествующая улыбка, которую Александра запомнила по их первой встрече. Мужчина следовал за ней, словно верный сторожевой пес, но в его взгляде, обращенном на Джорджа, читалась не преданность, а откровенная, почти животная враждебность — вызов, брошенный сопернику на его территории. — Добрый вечер, Джорджи, — пропела Кармен, останавливаясь перед их столиком. Ее голос, сладкий, словно патока, был пропитан ядом, каждое слово сочилось фальшивым дружелюбием. — Алекс, милая. Какая... трогательная вечеринка. Благотворительность. Детки. Бабочки. Просто до слез. Надеюсь, вы не против, что мы заглянули? Я хотела представить вам моего... друга. Антонио. Антонио Варгас. Может быть, вы слышали о нем? Он владелец нескольких горнодобывающих компаний в Южной Америке. Довольно состоятельный молодой человек. К тому же, очень щедрый. Он обожает искусство и красивых женщин. — последнее предложение было отдельно выделено и акцентировано испанкой. Она явно адресовала это Александре, даже подмигнув после, вызвав тем самым цепную реакцию у Расселла, которой сглотнул вязкую слюну от смеси негативных эмоций. Эта женщина умеет вселять неуверенность. Антонио — тот самый Антонио из переписки, которую Джордж обнаружил в телефоне Кармен полгода назад, — ухмыльнулся, обнажая ряд неестественно белых зубов, слишком ровных, чтобы быть настоящими. Его взгляд, маслянистый и оценивающий, медленно, с откровенным смакованием, прошелся по фигуре Сен-Млё, задержавшись на ее декольте, на золотых бабочках, вышитых на шелке, на изгибе тонкой талии, и она почувствовала, как к горлу подступает тошнота, а по спине пробегает холодок блядского отвращения, словно она и есть главный лот на аукционе. — Я слышал о вас, мисс Сен-Млё, — произнес он с сильным испанским акцентом, растягивая слова, словно пробуя их на вкус. — И о вашем... фонде. Очень... вдохновляюще. Дети, образование, все такое. Я и сам подумываю заняться благотворительностью. Для имиджа, знаете ли. Налоговые льготы, связи, все дела. Может, мы могли бы... обсудить сотрудничество в более приватной обстановке? После этих слов Алекс судорожно и нервно сглотнула и ту же бросила взгляд на Джорджа, тот медленно поднялся из-за стола. Его движения были плавными, выверенными, как у хищника перед прыжком, но в них чувствовалась та самая, с трудом сдерживаемая ярость, которая, казалось, вибрировала в воздухе вокруг него, создавая электрическое поле. Он был выше Антонио на полголовы, и сейчас, глядя на него сверху вниз, казался воплощением ледяного, аристократического презрения, выкованного поколениями британского воспитания. — Кармен, — произнес он, и его голос, низкий, ровный, был лишен каких-либо эмоций, словно он обращался к пустому месту. — Это частное мероприятие. По приглашениям. Боюсь, твоего имени и имени твоего... спутника в списке гостей нет. Я вынужден попросить вас покинуть зал. Кармен рассмеялась — наигранно, запрокидывая голову. Ее смех, бархатный, но неприятный, эхом разнесся под сводами затихшего зала, отражаясь от лепнины и хрусталя, заставляя гостей, и без того замолкнувших, нервно переглядываться и отводить глаза. — О, Джорджи, ты такой забавный! Всегда был таким. Правила, порядок, приглашения. Но, видишь ли, у меня есть приглашение. Очень особенное приглашение… — женщина поднялась на носочки, положив элегантно руку на шею британца и заставив того склониться ближе к ее губам. Так чтобы прошептать продолжение. — …которое я сама себе выписала, — она сделала жест рукой, словно выписывая что-то в воздухе. Мундт сделала шаг к нему, сокращая расстояние почти до неприличия, и ее черные глаза, горящие торжеством и давно вынашиваемой местью, впились в его. От нее пахло тяжелыми, приторными духами, от которых у Алекс запершило в горле. А может и не от них вовсе. — Видишь ли, я пришла сюда не для того, чтобы портить тебе вечер, дорогой. Я пришла, чтобы сделать заявление. Публичное заявление, которое, я уверена, заинтересует всех присутствующих здесь уважаемых людей и прессу. Она обвела взглядом зал, задерживаясь на лицах самых влиятельных гостей, и ее голос, усиленный акустикой зала, зазвучал громче, театральнее, с хорошо отрепетированными паузами: — Дорогие гости! Прошу минуту вашего драгоценного внимания! Я хочу раскрыть вам глаза на ту, кого вы все здесь сегодня так горячо поддерживаете. На эту... Александру Сен-Млё. На вашу «святую», вашу «бабочку». В зале повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечей и чьим-то приглушенным вздохом. Александра почувствовала, как кровь отливает от ее лица, как сердце начинает колотиться где-то в горле, перекрывая дыхание. Ее ладони стали ледяными и влажными. Она видела, как Шарль, сидящий за соседним столиком, напрягся и привстал, его лицо побелело, а рука сжала салфетку. Льюис положил руку на плечо Ландо, удерживая его от необдуманных действий — молодой британец уже порывался вскочить, ибо изначально недолюбливал девушку, точнее уже бывшую, своего близкого друга. Пьер и Карлос замерли с бокалами в руках, не донеся их до рта, ибо отдаленно понимали о чем пойдет речь. Сен-Млё видела, как побелели костяшки пальцев Джорджа, сжимающих спинку стула так, что дерево, казалось, вот-вот треснет. — Вы все здесь думаете, что она — святая, — продолжала Кармен, наслаждаясь произведенным собой эффектом и медленно прохаживаясь вдоль их стола, словно актриса на сцене. — Искусствовед, девушка, как любят о ней говорить, обладающая утонченным вкусом стиля, нежная бабочка, порхающая от цветка к цветку, а если быть точнее, то от парня к парню. Я знаю о ней то, чего не знаете вы. Я знаю, что она — обычная охотница за деньгами. Эскортница высокого полета, прыгающая из постели одного богача в постель другого. Сначала она окрутила бедного, наивного Шарля Леклера, выставив себя невинной жертвой обстоятельств. А когда он ей наскучил, когда она выжала из него все, что можно, даже предложение руки и сердца, она переключилась на Джорджа. Но и этого ей мало! Ей всегда мало! У меня есть доказательства, — она выхватила из своей кожаной сумочки, глянцевый конверт и потрясла им в воздухе, как трофеем, — что она продолжала встречаться с другими мужчинами! С богатыми бизнесменами, со спонсорами, даже с женатыми, представьте себе! Параллельно! Вот, полюбуйтесь, дорогие гости, на истинное лицо вашей благодетельницы! Женщина высыпала содержимое конверта на стол, за которым сидела Александра. Фотографии веером разлетелись по белоснежной скатерти, некоторые скользнули на пол. Десятки фотографий. На них — Александра, выходящая из дорогих ресторанов, из отелей, садящаяся в роскошные автомобили. Все снимки были сделаны исподтишка, длиннофокусным объективом, с такого ракурса, чтобы создать иллюзию интимной близости, чтобы безобидная встреча выглядела как тайное свидание. На одном из них она стояла рядом с пожилым мужчиной — известным мексиканским коллекционером сеньором Фуэнтесом, с которым она действительно встречалась, чтобы обсудить возможное пожертвование для фонда, и их рукопожатие, затянувшееся на долю секунды, выглядело как нечто более интимное. На другом — выходила из такси у входа в отель в Ницце, где проходила конференция по латиноамериканскому искусству. На третьем — смеялась в компании двух мужчин в дорогих костюмах на террасе ресторана, и один из них, наклонившись к ней, что-то шептал на ухо. Все это было чудовищной, грязной подтасовкой фактов, вырванных из контекста, но выглядело... выглядело убедительно и убийственно. Настолько, что даже Расселл задумался, всматриваясь в фотографии. В зале поднялся ропот, похожий на жужжание потревоженного улья. Гости, шокированные, смущенные, перешептывались, прикрывая рты ладонями, бросая на Александру взгляды, полные сомнения, осуждения и жалости. Кто-то достал телефон и начал снимать происходящее. Кто-то потянулся к сумочке, собираясь уходить. Александра смотрела на разбросанные перед ней фотографии, и мир вокруг нее плыл, терял очертания, цвета смешивались в одно серое пятно. Она чувствовала, как земля уходит из-под ног, как ее тошнит от унижения, как жгучие слезы подступают к глазам, застилая взгляд. Она хотела что-то сказать, оправдаться, объяснить, закричать, что это ложь, но голос не слушался. В горле застрял огромный, твердый комок, мешающий дышать и говорить. Ей казалось, что она тонет в этом зале, полном людей, и никто не протянет ей руку. Даже Джордж. — Это ложь, — сквозь пучину происходящего раздался стальной, ледяной голос Джорджа, разрезающий гул, словно скальпель. Он шагнул вперед, заслоняя Сен-Млё собой, его фигура стала стеной между ней и залом. Его лицо было белее мела от увиденного, но глаза... в них горел такой ледяной, испепеляющий гнев, что даже Кармен, привыкшая к скандалам и конфронтации, на мгновение отступила на шаг, ее улыбка слегка дрогнула. — Грязная, отвратительная ложь. Убирайся отсюда, Кармен. Прошу тебя по-человечески. — Ах, Джорджи, — Кармен покачала головой, изображая глубокое сочувствие, прижимая руку к сердцу. — Ты всегда был таким доверчивым. Таким... идеальным. Вечно пытаешься спасти всех этих раненых птичек. Но она тебя обманула. Как обманывала всех. Посмотри на эти фотографии! Это доказательства! Неужели ты настолько слеп? Неужели ты не видишь, что она использует тебя, как использовала Шарля, как использовала десятки других мужчин? — Я сказал — убирайся! — внезапно даже для самого себя сорвался он, и его голос, усиленный акустикой зала, прокатился по помещению, словно раскат грома, заставляя гостей вздрагивать и вжиматься в стулья. Ландо вздрогнул, Льюис прикрыл глаза, Шарль сжал кулаки. Никто никогда не слышал, чтобы Джордж Расселл, образец британской сдержанности, так кричал. А разум и мысли Расселла разбились на две части, одна убого верила и велась на показания Мундт, все-таки, пять лет совместной жизни и, всего лишь, ничтожные месяцы, проведенные с Алекс, делали свое. Но вторая, та, что была без ума от одного только упоминания имени его бабочки знала, что это ложь. И тогда Кармен сделала то, чего никто не ожидал. Ее лицо исказилось от чистой, неприкрытой ненависти, и она, резко размахнувшись, ударила Александру по лицу. Звонкая, хлесткая пощечина, прозвучавшая в гробовой тишине зала, словно выстрел из пистолета. Голова Алекс дернулась в сторону, а на нежной, карамельной щеке мгновенно проступил алый, горящий след от пяти пальцев. Она пошатнулась, хватаясь рукой за край стола, чтобы не упасть. В глазах потемнело от боли и ужасного унижения, в ушах зазвенело. — Вот тебе, pindonga, — прошипела Кармен, и ее лицо, искаженное яростью, было отвратительно в своей жестокости. Слюна брызнула с ее губ. — За то, что разрушила мою жизнь и забрала то, что должно было быть моим. Джордж рванулся к ней, его тело напряглось, как сжатая пружина, но Александра, превозмогая боль и головокружение, схватила его за руку, вцепившись пальцами в ткань его смокинга, останавливая. — Нет, Джордж, — прошептала она, и ее голос, несмотря на дрожь, прозвучал твердо, с той внутренней силой, которая удивила Расселла. — Не надо. Не опускайся до этого. Она, ведь, этого и ждет. Он замер, глядя на нее с мукой и бессильной яростью. Его грудь вздымалась часто и тяжело, кулаки были сжаты так, что ногти впивались в ладони, на висках вздулись вены. Она видела, чего ему стоит сдерживаться. Видела, как в его глазах борются желание защитить ее любой ценой и его джентльменские принципы, его воспитание, не позволяющие поднять руку на женщину, какой бы отвратительной и подлой она ни была. Воспользовавшись их замешательством, Антонио, все это время стоявший с наглой, довольной ухмылкой, словно наблюдая за забавным спектаклем, подошел к Кармен и, обняв ее за талию собственническим жестом, что-то прошептал ей на ухо, губы почти касались ее уха. Она кивнула, ее лицо смягчилось, снова приобретая выражение ледяного превосходства, и, бросив последний взгляд на Александру, направилась к выходу вместе с ним. Их шаги эхом отдавались в тишине, и когда тяжелые двери за ними закрылись, в зале словно выдохнули. В помещении всё гудело от переговоров гостей, словно потревоженный улей. Гости, шокированные произошедшим, не знали, как реагировать. Кто-то начал собираться, торопливо складывая салфетки и поднимаясь. Кто-то, наоборот, с любопытством ждал продолжения «шоу», вытягивая шеи. Алекс, чувствуя на себе десятки взглядов — осуждающих, жалеющих, любопытных, презрительных, — стояла, не в силах пошевелиться, прижимая дрожащую ладонь к горящей, саднящей щеке. Ее мир, только что казавшийся таким прочным, таким светлым и полным надежд, рушился на глазах, словно карточный домик под порывом ветра. И тогда она увидела, как к ней, расталкивая толпу зевак, пробирается Шарль. Его лицо было бледным, почти серым, а в зеленых глазах стояла такая боль, такая ярость и решимость, что она вздрогнула. Он подошел к ней, осторожно взял ее за плечи, боясь причинить боль, и, заглянув в ее намокшие глаза, тихо, но твердо, так, чтобы слышали только она и особенно Джордж, сказал: — Алекс, послушай меня. Эти фотографии... на одной из них, с тем пожилым мужчиной... это же сеньор Фуэнтес, мексиканский коллекционер? Я помню, ты рассказывала мне о встрече с ним. О фонде. Ты тогда была такая воодушевленная. И та, где ты выходишь из отеля в Ницце... это же была конференция по искусству, та, с Альберто Джакометти в программе! Я был там с тобой! Мы вместе пили кофе в лобби, помнишь? Я могу подтвердить! Я могу сказать это всем, у меня даже селфи и видео есть оттуда. Девушка смотрела на него, не веря своим ушам. Шарль. Ее бывший жених, человек, которому она причинила боль, разбила сердце, сейчас, в самый страшный момент ее жизни, встал на ее защиту. Перед всеми этими людьми. Перед камерами. Он не думал о своей репутации, о том, что его могут обвинить в сговоре с «охотницей за деньгами». Он просто хотел помочь ей. И в этот момент, глядя в его честные, полные тревоги глаза, чувствуя тепло его рук на своих плечах, Александра почувствовала, как внутри нее, рядом с болью и унижением, разгорается что-то еще. Адреналин и холодный, чистый, расчетливый гнев. Не на Кармен, а на себя. На свою слабость, на свою неспособность защитить то, что ей дорого. На то, что она позволила этой женщине, этой жалкой, мстительной твари, ворваться в ее жизнь, в ее вечер, в ее мечту и растоптать все это грязными ботинками. Она стояла здесь, словно жертва, позволяя им уйти победителями. Это низко и недопустимо. Сен-Млё выпрямилась. Ее рука, прижатая к щеке, медленно опустилась. Она больше не чувствовала боли. Только стальную решимость, разливающуюся по венам, словно ледяная вода. Она обвела взглядом зал, полный растерянных, смущенных гостей, прочистила горло и произнесла громко, четко, так, чтобы слышали все, даже на галерке: — Дамы и господа. Приношу свои глубочайшие извинения за этот... инцидент. Я понимаю, что произошедшее сильно шокировало вас и испортило вечер. Но я хочу заверить вас: все, что вы здесь видели и слышали от этой женщины — грязная, беспочвенная клевета. У меня есть доказательства невиновности, и я готова предоставить их всем заинтересованным лицам. Но сейчас... сейчас я прошу вас дать мне времени, чтобы разобраться с этой ситуацией лично. Вечер будет продолжен. Аукцион состоится. Дети, ради которых мы все здесь собрались, не должны страдать из-за чьих-то грязных интриг. В зале снова поднялся ропот, но на этот раз в нем слышались нотки уважения и даже одобрения. Гости, видя ее спокойствие и достоинство, видя, как она держит спину прямо, несмотря на алый след на щеке, начали рассаживаться по местам. Льюис, заметивший растерянность бывшего напарника по команде, перенял на себя роль конферансье, и подойдя к микрофону, объявил о небольшом перерыве, а также попросил всех сохранять спокойствие. Шарль, сжав руку бывшей невесты на прощание и шепнув: «Ты справишься, Алекс», отошел в сторону, уступая место Расселлу. Александра повернулась к Джорджу. Он смотрел на нее с той же любовью, что и всегда, но теперь в его глазах было и что-то новое. Изумление. Он видел, как она, его бабочка, которую он так отчаянно пытался защитить от всего мира, на его глазах превратилась в стальную леди, способную держать удар и командовать толпой, успокаивать шторм одним своим голосом. — Они ушли? — спросила она тихо, но твердо, ее голос был ровным, без дрожи. — Нет, они в фойе, — ответил он, кивая в сторону массивных дверей, все еще слегка покачивающихся после их ухода. — Я видел, как они вышли, но не уехали. Я слышал их голоса. Ждут, видимо, чтобы насладиться эффектом и выпить шампанского за свой «успех». — Пойдем со мной, — сказала она и, не дождавшись ответа, взяв его за руку, переплетя их пальцы в крепкий замок, направилась к выходу из зала. Шаги Алекс были уверенными, спина — прямой, а подбородок — гордо поднят. Шелк ее платья струился за ней, и золотые бабочки мерцали в свете свечей. Время закончить эту грязь, что рушит не только ее жизнь, но и любимого человека.

***

Фойе отеля «Le Rêve», еще полчаса назад наполненное почтительной тишиной и приглушенным, медовым светом хрустальных бра, теперь казалось полем боя, на котором только что отгремела артиллерийская канонада, но еще не рассеялся пороховой дым. Сам воздух здесь сгустился, стал плотным, вязким, пропитанным яростью и адреналином. Высокие, от пола до потолка, зеркала в золоченых рамах, обрамленных завитками виноградной лозы, отражали искаженные, раздробленные тени людей, застывших в напряженных позах, словно актеры в финальной сцене трагедии, когда вот-вот упадет занавес. Свет от массивной хрустальной люстры дробился в зеркалах на сотни острых осколков, слепя глаза. Где-то на периферии, словно зловещий аккомпанемент, возвышалась грузная фигура Антонио Варгаса — относительно молчаливого, но оттого не менее опасного свидетеля, привалившегося широким плечом к мраморной колонне, увитой гирляндами живых цветов, которые теперь казались неуместными, почти издевательскими. Кармен стояла посреди фойе, спиной к массивным входным дверям из темного, мореного дуба с инкрустацией латунью, и ее фигура, облаченная в алое, словно кричащее о крови и страсти платье, казалась воплощением демонической, разрушительной красоты. Ее черные, как безлунная ночь в пустыне, глаза горели лихорадочным торжеством, но в самой глубине зрачков уже зарождалась крошечная, едва заметная трещина — предвестник надвигающегося крушения. Она выплеснула свой яд, она нанесла удар, она унизила соперницу на глазах у высшего света, и теперь она стояла, ожидая заслуженного, как ей казалось, триумфа, машинально поглаживая пальцами колье на шее. Рядом с ней, поигрывая ключами от «Ламборгини» с золотым брелоком в виде головы быка и сверкая массивным золотым перстнем на мизинце — слишком кричащим, слишком безвкусным для этого места, — стоял Антонио, ее спутник, любовник и живое доказательство ее собственной, глубоко запрятанной нечистоплотности. Александра, ведомая той самой стальной, холодной решимостью, что родилась в ней несколько минут назад под градом фотовспышек и осуждающих взглядов, вошла в фойе первой. Ее каблуки — золотистые, тонкие, как иглы, — цокали по мраморному полу, и этот размеренный, уверенный звук был единственным, что нарушало звенящую тишину. Лицо, все еще хранящее алый след от пощечины, слегка припухший и горящий, было непривычно бледным, но в больших карих глазах — тех самых, похожих на глаза испуганного Бэмби, как когда-то в шутку сказал Джордж, — сейчас не было и тени страха. Только ледяное, кристально чистое презрение, смешанное с глубокой, выстраданной печалью о том, что люди вообще способны на такую низость. Она остановилась в нескольких шагах от Мундт и посмотрела на нее, но не как на врага или соперницу, а как на жалкое, заблудшее существо, достойное скорее жалости, чем ненависти. Ее подбородок был гордо поднят, точенные плечи расправлены, а руки, которые еще несколько минут назад так предательски дрожали, теперь были спокойно опущены вдоль тела. За ней, словно несокрушимая скала, выросшая из самого пола, возвышался Джордж. Его нечитаемое лицо, это классическое британское лицо с резкими, аристократическими чертами, было бесстрастным, как у статуи, но в глазах, устремленных на бывшую девушку, бушевал такой ураган ярости, что, казалось, воздух вокруг него вибрировал и потрескивал, готовый вот-вот разразиться грозой. Он сжимал и разжимал кулаки, и каждая мышца его тела, тренированного годами запредельных перегрузок в кокпите, была напряжена до предела, готовая в любой момент бросить его вперед, на защиту той, кого он любил по-настоящему. Но Расселл сдерживал себя, помня тихую просьбу Алекс: «не надо», помня о своем джентльменском кодексе, который сейчас, в этой грязной, низкой ситуации, казался ему самому почти невыносимой обузой, кандалами, не дающими ему сделать то, что требовала каждая клетка его существа. И Джордж готов был поклясться, что ощущает подобное впервые. Кармен, увидев их, не выказала ни тени смущения или страха. Напротив, она театрально скрестила руки на груди и одарила их своей фирменной, хищной улыбкой — той самой, от которой когда-то таяли сердца мужчин, а теперь веяло лишь могильным холодом и угрозой. Ее нога, обутая в остроносую туфлю с красной подошвой, нетерпеливо постукивала по мраморному полу. — Ну что, голубки, — пропела она, растягивая слова с той самой, испанской тягучестью, которая когда-то казалась Джорджу возбуждающей, экзотической и привлекательной, а теперь вызывала лишь волну тошноты и желание вымыть уши. — Прибежали? Решили устроить разборки вдали от посторонних глаз? Что ж, я не против. Мне даже интересно. Что ты можешь мне сказать, милая? Будешь плакать? Умолять? Отрицать? Может, упадешь на колени и попросишь прощения за то, что разрушила чужую семью? — Ничего из этого, Кармен, — ответила Александра, и ее голос, тихий, но твердый, прозвучал в звенящей тишине фойе, словно первый, еще далекий, но неотвратимый раскат грома. Она не повысила голоса ни на полтона, и именно это спокойствие было страшнее любого крика. — Я пришла сюда не для того, чтобы оправдываться или плакать. И не для того, чтобы мстить. Я пришла, чтобы сказать тебе правду, которую ты, в своей злобе и гордыне, отказываешься видеть. Правду, от которой ты так долго пряталась. Она сделала шаг вперед, и звук ее каблука о мрамор прозвучал как удар метронома. Джордж, стоящий за ее спиной, инстинктивно дернулся, чтобы защитить, его рука взметнулась, чтобы перехватить ее за талию, но она остановила его легким, едва заметным движением руки, даже не оборачиваясь. — Ты думаешь, что я разрушила твою жизнь? Что я увела у тебя Джорджа, как воровка в ночи? Ты сильно заблуждаешься, Кармен. Твои отношения с ним были мертвы задолго до того, как я появилась на горизонте. Задолго до той выставки в Ницце. Он даже не говорил мне об этом, я догадалась сама, не забывай, как тесно мы общались в паддоке. И мне было даже больно от осознания того, что этот прекрасный молодой человек потратил пять лет на женщину, которая его не оценила по достоинству. Я не уводила его — он сделал свой выбор сам, осознанно и добровольно. Потому что он устал от лжи, от фальши, от тех игр, в которые ты играла с ним, словно кошка с мышкой. Сен-Млё сделала еще один шаг, медленный, грациозный, как шаг танцовщицы фламенко перед решающим ударом каблуком. Теперь их с Кармен разделяло не больше метра. Испанка, слушавшая ее с презрительной усмешкой, чуть нахмурилась, и ее накрашенные губы дрогнули. Антонио, привалившийся к колонне, перестал поигрывать ключами и насторожился, его темные, близко посаженные глаза сузились, как у зверя, почуявшего опасность. — Ты выставляешь меня эскортницей, охотницей за деньгами, — продолжала Александра, и ее голос, оставаясь тихим, наполнялся той самой, холодной, убийственной силой, которая заставляет замолкать целые залы и чувствовать себя ничтожеством. — Ты принесла на мой вечер грязные фотографии, сфабрикованные «доказательства», пытаясь смешать меня с грязью перед людьми, которых я уважаю. Но знаешь что? — она выдержала паузу, и в этой паузе было больше веса, чем во всей тираде Мундт. — Мне абсолютно нечего стыдиться. В отличие от тебя. Потому что, пока ты строишь из себя оскорбленную добродетель, обвиняя меня в липовом распутстве, ты сама вот уже многие месяцы, а может, и годы — я не знаю точно, да это и не важно — изменяла Джорджу с этим... — она коротко, презрительно кивнула в сторону Антонио, и в этом жесте было столько пренебрежения и даже отвращения, что его можно было почувствовать физически. Кармен побледнела — резко, мгновенно, словно кто-то выключил свет внутри нее. Ее ледяная улыбка на мгновение дала трещину, обнажая что-то темное, испуганное, спрятанное глубоко внутри. — Что ты несешь? — прошипела она, и в ее голосе впервые проскользнули нотки неуверенности, тонкие, как паутина. — У тебя нет доказательств, это блеф! Ты просто жалкая лгунья, которая пытается выкрутиться за мой счет! — Доказательств? — Алекс медленно, почти лениво, словно у нее было все время мира, достала из своего клатча телефон. Это был простой, почти театральный жест, но в нем чувствовалась неотвратимость приговора. Она разблокировала экран, и холодный свет дисплея осветил ее лицо снизу, делая его черты еще более резкими и решительными. — Ты хочешь доказательств? Пожалуйста. Я сложила этот пазл не сразу, признаю. Но когда ты начала свою грязную кампанию, когда ты прислала мне те фотографии, где мы с Джорджем целуемся под дождем в Монте-Карло — помнишь? — я начала задаваться вопросом. Почему ты это делаешь? Почему продолжаешь преследовать человека, унижаться перед тем, кто тебя не любит? Потому что была влюблена? Нет. Ты следила за ним, потому что боялась снова остаться в тени, а ещё… что он узнает о твоих собственных похождениях. Тебе нужно было быстро перевести внимание прессы, которая бы всеми способами выискивала все причины вашего с Джорджем расставания. Ты не охотилась за правдой, Кармен, ты заметала следы. И тогда я решила проверить кое-что. Сопоставить даты. Изучить факты. И учитывая все то, что мы обсуждали находясь в паддоке… Она подняла телефон выше, и на экране высветилась увеличенная фотография — скриншот сообщения, того самого, которое Джордж, раздавленный и потерянный, с красными от бессонной ночи глазами, увидел однажды. Алекс по случайности нашла его в телефоне Расселла, когда смотрела их совместные селфи а его галерее. Сообщение от «Антонио» полное грязных, откровенных подробностей их встреч, которые было невозможно читать без содрогания. Рядом с ним — даты, несколько дат, обведенных красным, совпадающих с гоночными уик-эндами, когда Кармен говорила Джорджу, что «уезжает на бизнес-встречи» или «отдыхает с подругами». — Ты изменяла ему, Кармен, — сухо произнесла Александра, и каждое ее слово падало тяжелым, неотвратимым камнем в звенящую тишину фойе, словно приговор, зачитываемый судьей. — Изменяла долго, грязно, цинично, с этим человеком, который сейчас стоит рядом с тобой, поигрывая ключами от машины, купленной, вероятно, на деньги, заработанные не совсем честным трудом. И он, я уверена, далеко не единственный твой любовник. Ты не просто предала Джорджа, а растоптала его доверие, его любовь и веру тебе. И когда он, устав от этой фальши, от этих бесконечных «встреч» и «подруг», набрался смелости и наконец решил расстаться с тобой, ты не смогла этого принять. Не потому, что любила его — ты не способна любить никого, кроме себя, — а потому, что боялась потерять свой статус, свои привилегии, свою комфортную жизнь, доступ к медийной жизни. И тогда ты решила уничтожить меня, потому что я стала для тебя символом твоего поражения, живым напоминанием о том, что ты всего лишь самозванка, mi querida. В фойе повисла гробовая, звенящая тишина — такая глубокая, что, казалось, было слышно, как оседают пылинки в свете люстры. Кармен стояла, не двигаясь, словно превратившись в соляной столп, и ее лицо, только что искаженное торжеством и превосходством, превратилось в бледную, застывшую маску ужаса. Ее глаза, черные и бездонные, были прикованы к экрану телефона, где светились неопровержимые, убийственные доказательства ее собственного предательства — слова, которые она писала сама, в порыве страсти к другому мужчине. Ее руки, скрещенные на груди, безвольно опустились вдоль тела, пальцы разжались. Антонио, стоявший рядом, тяжело засопел, его лицо побагровело, и он невольно отступил на полшага назад, словно желая дистанцироваться от этой внезапно проигранной битвы, от этой женщины, которая только что перестала быть гордой победительницей. Джордж, все это время стоявший молча, словно каменный страж за спиной Александры, перевел взгляд с телефона в руках любимой на лицо Кармен. В его глазах читалась сложная, противоречивая гамма чувств: отвращение — глубокое, почти физическое, — к женщине, которой он когда-то доверял; облегчение — от того, что правда наконец-то вышла наружу и больше не нужно прятаться; боль — от осознания того, как долго он был слеп и как много лет потратил впустую; и гордость за невероятную интуицию и ум его бабочки, которая на самом деле все это время аккуратно раскапывала эту тайну, но хранила для подходящего случая. Огромное, переполняющее его сердце восхищение за эту хрупкую, но такую невероятно сильную девушку, которая только что, одним точным, выверенным ударом, словно мастер клинка, разрушила все козни их врага, даже не повысив голоса. — Ты... — выдохнула Мундт, и ее голос был полон бессильной ярости и чего-то, похожего на ужас загнанного в угол зверя, который понимает, что выхода нет. Она перевела взгляд с Александры на Джорджа, и в ее черных глазах промелькнуло что-то похожее на отчаяние, смешанное с мольбой. — Ты все это знал? — спросила она, обращаясь к Джорджу, и ее голос дрогнул. — Ты знал об этом... об этом всем... и молчал? Все это время? Ответь, Джордж. — Да, знал, — холодно ответил он, и его голос был твердым, как сталь, без единой ноты сомнения или жалости. Он смотрел на нее сверху вниз, и в этом взгляде не было ничего, кроме констатации факта. — Узнал случайно. Нашел в твоем телефоне, который ты забыла на журнальном столике, когда пошла в душ. Я расстался с тобой не из-за Александры, хотя я благодарен судьбе, что она появилась в моей жизни именно тогда. А из-за того, что ты — лживая, грязная, мелочная, притворявшаяся умной и мудрой женщиной, которую можно любить. Кармен покачнулась, словно от сильной пощечины, хотя никто к ней не прикасался. Ее лицо исказилось, губы задрожали. Ее взгляд, безумный, лихорадочный, заметался между ними, не находя спасения, и вдруг остановился на Джордже с той самой, хищной, отчаянной злобой, которая предшествует последнему, смертельному броску. Она поняла, что проиграла. Но признать это было выше ее сил и гордости. — Ну и что? — прошипела она, и ее губы растянулись в жуткой гримасе, отдаленно напоминающей улыбку, — улыбку безумца, который решил сжечь все мосты. — Да, я изменяла тебе. И что с того? Ты был холоден, как статуя, Джордж! Как чертов мраморный бюст в музее! Ты вечно пропадал на своих гонках, ты был помешан на своем порядке, на своих расписаниях, на своих чертовых правилах! Ты не умел любить, ты умел только анализировать и оптимизировать! Мне было с тобой скучно! Скучно, понимаешь?! — она почти прибывала в истерике, и ее голос срывался на визг. — А эта... — она резко кивнула в сторону Сен-Млё, — она просто удачно подвернулась тебе под руку, когда ты искал, на кого бы переключиться! Строит из себя святую, а на деле — такая же, как я! Вся эта ее благотворительность, бабочки, картины, приюты... это все лишь жалкий образ! Лицемерие! Она просто хочет затащить тебя в загс, а потом отобрать половину твоих денег, как это делают все эти расчетливые... — Замолчи уже, блять. — голос Джорджа, низкий, вибрирующий от едва сдерживаемой ярости, перекрыл ее истерические причитания, словно удар грома. Он даже не кричал — он прорычал это слово, и в нем было столько сдерживаемой силы, что Антонио, стоящий у колонны, вздрогнул и выпрямился. — Ты не смеешь говорить о ней в таком ключе, Кармен, своим лживым, грязным ртом. Кармен замолчала, тяжело дыша, и ее грудь, обтянутая алым, вздымалась от бешенства, как кузнечные мехи. В ее глазах стояли слезы — крупные, злые, размывающие тушь и оставляющие черные дорожки на щеках, — но это не были слезы раскаяния. Это были слезы унижения, слезы человека, который привык всегда побеждать и который впервые проиграл вчистую. Она проиграла. Полностью, безоговорочно, унизительно. И она это понимала. Поэтому она сделала последний, отчаянный шаг, продиктованный не разумом, а истерикой и психозом. Она подошла к Джорджу вплотную, на расстояние дыхания, и заглянула в его глаза — те самые, серо-голубые, холодные, как зимнее море, которые когда-то принадлежали ей, — и произнесла тихо, с дрожью в голосе, в которой смешались безумие, боль, вызов и последняя попытка манипуляции: — Джордж, давай же, ударь меня. Ну же, покажи всем, какой ты «джентльмен». Покажи своей бабочке, на что ты способен, когда тебя доводят до ручки. Или так и будешь стоять и терпеть мои выходки, м? В фойе повисла такая тишина, что стало слышно, как где-то за стенами отеля, вдалеке, шумит прибой, разбиваясь о скалы Монако. Антонио, застывший у колонны, смотрел на эту сцену с отвисшей челюстью и выражением человека, который пришел посмотреть комедию, а попал на греческую трагедию. Александра замерла, чувствуя, как ее сердце колотится где-то в горле, перекрывая дыхание. Она знала Джорджа. Она знала его принципы, его кодекс чести, его джентльменское воспитание. Но она также знала, какая буря бушует сейчас в его душе. Джордж стоял неподвижно, словно мраморное изваяние, высеченное самим Микеланджело. Его лицо не выражало ни гнева, ни боли, ни ненависти. Только холодное, безграничное омерзение, которое было страшнее любой ярости. Он молчал, и его молчание было громче любого крика Кармен. Его длинные пальцы, сжатые в кулаки медленно, словно нехотя, разжались и опустились вдоль тела. Он не сделал ни шага назад, ни шага вперед, словно взаправду задумался о действии, котором просила испанка. — Ну же! — выкрикнула Кармен, и ее голос сорвался на истерический, пронзительный всхлип, эхом отскочивший от мраморных стен. — Ты же хочешь этого! Я вижу это в твоих глазах! Дай выход своему гневу, как настоящий мужчина! Или ты и на это не способен, а, Джорджи? Неужели ты настолько жалкий? Он не шелохнулся. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Он смотрел на нее сверху вниз, и в этом взгляде не было ничего, кроме ледяного, уничтожающего спокойствия. Ему не нужно было ничего говорить. Его молчание говорило само за себя: ты не стоишь даже моего гнева. Но через пару секунд его рука, все таки, дернулась. И тогда Александра решительно шагнула вперед. Она встала между Кармен и Джорджем, заслоняя своего мужчину собой, и ее хрупкая фигура в расшитом золотыми бабочками платье показалась вдруг выше, величественнее. — Джордж никогда не ударит женщину, — произнесла она, и ее голос, спокойный, но полный той особой, женской, несокрушимой силы, прозвучал в тишине, словно звон колокола. — Это противоречит всему, чем он является. Всему, во что он верит. Ты этого не поймешь, Кармен, потому что ты никогда не знала, что такое честь. — Она сделала паузу, глядя прямо в безумные, заплаканные, перемазанные тушью глаза Кармен. — А вот я... я, в отличие от него, не даю клятв джентльмена. И я никогда не обещала быть святой. Размахнувшись, она ударила Кармен по лицу, не пощадив ни капли силы. Звонкая, хлесткая пощечина, которая эхом разнеслась по пустому фойе, отразившись от зеркальных стен и мраморного пола, словно выстрел. Голова Кармен дернулась в сторону так резко, что ее густые волосы хлестнули по воздуху, и она, не удержавшись на своих высоких шпильках, покачнулась, сделала два неловких, заплетающихся шага назад и рухнула на колени на холодный мраморный пол, схватившись за горящую, мгновенно покрасневшую щеку и уставившись на Александру снизу вверх с выражением абсолютного, всепоглощающего шока. Ее рот приоткрылся, но из него не вырвалось ни звука. Александра стояла над ней, прямая, гордая, в своем платье, расшитом золотыми бабочками, которые, казалось, трепетали в свете люстры. — Это тебе за то, что ты пыталась разрушить мою репутацию, — сказала она тихо, но в ее голосе звенел металл, острый, как лезвие. — За то, что ты пришла на мой благотворительный вечер и устроила этот цирк. За то, что ты ударила меня. И за то, что ты годами обманывала и презирала человека, который когда-то тебя любил. Человека, который давал тебе все, что ты хотела, а в ответ получал только ложь и измены. Исчезни из нашей жизни, как можно скорее. Окончательно и бесповоротно. Если я еще раз увижу тебя рядом с нами — хоть на горизонте, хоть на страницах газет, — я пущу в ход не только свои кулаки, но и суд. Все доказательства твоей клеветы и твоих измен у меня есть. Я уничтожу тебя, Кармен. Сотру в порошок, доказав, что все сплетни и таблоиды про меня — твоя кампания против меня. И поверь мне, это не угроза. Это просто обычное обещание. Кармен, сидя на полу, с ужасом, болью и жгучей, испепеляющей ненавистью смотрела на нее. Ее нижняя губа дрожала. Она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле, превратившись в нечленораздельный, сдавленный всхлип. Антонио, выйдя из ступора, неловко, по-медвежьи шагнул к ней и, схватив за локоть с такой силой, что на ее коже наверняка останутся синяки, рывком поднял на ноги. Ее туфли проскрежетали по мрамору. Он что-то по-испански буркнул себе под нос — то ли ругательство, то ли проклятие, — и, не глядя ни на кого, не оборачиваясь, потащил свою уничтоженную и морально раздавленную спутницу к выходу. Тяжелые дубовые двери захлопнулись за ними с глухим, окончательным стуком, и звук этот прокатился по фойе, словно финальный аккорд. В помещении воцарилась оглушительная, звенящая тишина. Сен-Млё стояла, тяжело дыша, и смотрела на закрывшиеся двери. Ее тело дрожало от переизбытка адреналина и эмоций, которые наконец-то нашли выход. Ее ладонь, та самая, которая отвесила пощечину, все еще горела и покалывала. Не рассчитала силу удара, но оно и к лучшему. Младшая медленно повернулась к Джорджу. Он смотрел на нее, и в его глазах сейчас плескалось такое безбрежное, такое всепоглощающее восхищение, смешанное с потрясением, что она, не замечая того сама, улыбнулась. Расселл смотрел на нее так, словно видел впервые. — Алекс, бабочка моя... — выдохнул он, и его голос сорвался, дал трещину, словно стекло. Он сделал шаг к ней и остановился, словно боясь приблизиться к божеству. — Ты... ты... я не знаю слов. У меня вообще нет слов. Я, извини за выражение, в ахуе… Она приложила палец к его губам, заставляя замолчать. Это прикосновение было легким, как крыло бабочки, но он почувствовал его до самого позвоночника. — Тшш, — прошептала Алекс, и ее рука, все еще слегка дрожащая, скользнула с его губ на его щеку, поглаживая острые скулы, которые она так любила. — Все кончено. Но мы потратили слишком много времени на эти распри, нужно вернуть аукцион в нужное русло. Старший, все ещё прибывающий в шоке, молча сжал ее в объятиях — крепко, отчаянно, зарываясь лицом в ее волосы и вдыхая их запах, словно утопающий, глотнувший воздуха. Его тело, тренированное годами на пределе человеческих возможностей, дрожало мелкой, почти невидимой дрожью. — Ты — самая невероятная девушка на свете, — прошептал он хрипло, его губы касались ее виска. — Самая смелая, сильная, самая... Я думал, что эта грязь прилипнет к нам навсегда. А ты... ты просто вышла сюда и уничтожила ее. Без криков, истерик, одним только взглядом и парой слов. И вот этим, — он усмехнулся, и его дыхание пощекотало ее ухо. — Этим ударом. Который я, признаюсь, никогда не ожидал увидеть от тебя, Алекс. Но… я приятно впечатлен. — Она пыталась, — ответила Александра, уткнувшись лицом в его грудь, чувствуя, как адреналин отпускает и наступает катарсис, заставляя глаза намокнуть. — Она пыталась уничтожить нас. Но у нее ничего не вышло. И мы… мы вышли из этого рука об руку, ma moitié, — Она отстранилась на несколько сантиметров и посмотрела на него снизу вверх, и в ее влажных глазах, зажглась та самая, белоснежная улыбка, которую он любил больше всего на свете. — Ну что, мистер Расселл, вы готовы вернуться к гостям и продолжить вечер? Кажется, мы остановили аукцион на самом интересном месте. И, кажется, у нас там целый зал людей, которые все ещё ждут объяснений. Он рассмеялся с огромным, невероятным облегчением, и этот смех эхом разнесся по пустому фойе, отражаясь от зеркал. Достал из нагрудного кармана белоснежный льняной платок, расшитый его инициалами «GWR», и нежно, трепетно, едва касаясь, вытер следы слез с ее щек, стараясь не задеть все еще слегка видимый след от пощечины. — Готов, мисс Сен-Млё. С вами я готов ко всему. К благотворительным вечерам, к скандалам, к битве с прессой, которая, я уверен, нас ждет за этими дверями. К чему угодно. Лишь бы с вами. Он взял ее лицо в свои ладони — осторожно, благоговейно — и поцеловал в нос, там где была родинка. Долгий, нежный поцелуй, который говорил намного больше, чем тысяча слов. — Я очень люблю тебя, бабочка, — прошептал он. — И я все ещё хочу знать перевод того прозвища, вдруг там что-то… Ну… например, развратное, а? — А я люблю тебя, Джорджи, — ответила она, усмехаясь, и ее голос был полон света. — А теперь идем. Ты же знаешь, Ландо уже наверняка съел все канапе, а Льюис пытается удержать толпу от паники. Не заставляй их ждать. И… нет, перевод я тебе не скажу! Учи язык любви, милый. Точнее, ma moitié. Они, держась за руки, переплетя пальцы в тот самый замок, который означал «мы вместе», направились обратно к дверям в зал. И когда они вошли — она, с гордо поднятой головой, в своем чуть измятом, но все еще прекрасном платье, и он, высокий, плечистый, с выражением холодной, непоколебимой уверенности на мраморном лице, в безупречном смокинге, — гул голосов в зале мгновенно стих. Все взгляды устремились к ним, как к магнитному полюсу. Сотни глаз — любопытных, встревоженных, восхищенных. Но теперь в этих взглядах не было осуждения или жалости. Только уважение. Глубокое, искреннее уважение к молодой девушке, которая только что прошла через публичное унижение и вышла из этой битвы гордой победительницей. Александра прошла к микрофону, и ее шаги были уверенными, спина — прямой, а голос, когда она заговорила, — спокойным и звонким, наполненным той самой внутренней силой, которую, казалось, почувствовал каждый в этом зале: — Дамы и господа, приношу еще раз свои глубочайшие извинения за столь неприятный инцидент. Смею вас заверить, он полностью исчерпан, и виновные покинули мероприятие. А теперь, — она улыбнулась той самой улыбкой, от которой у Джорджа перехватило дыхание, как и у многих в зале, — я счастлива объявить, что аукцион продолжается. И следующий лот, если я не ошибаюсь, — моя работа «Надежда». Кто даст стартовую цену? Зал взорвался аплодисментами. Искренними, громкими, оглушительными, одобрительными. Гости поднялись со своих мест, хлопая стоя. И среди этой бури оваций и звона бокалов Джордж Расселл, глядя, как она, его Александра, его бабочка, уверенно ведет аукцион, чувствовал не тревогу и страх, а абсолютный, ничем не замутненный покой. Потому что теперь он знал наверняка, до самой глубины души: с ней он пройдет через что угодно. Через скандалы, через клевету, через любые бури.