8

Последние два этапа лишь утвердили отношения между Джорджем и Александрой в обществе. После того благотворительного вечера их позиция закрепилась в глазах окружающих, прекратив грязную волну хейта. В самолете, уносящем их из раскаленных песков Абу-Даби обратно в Европу, в мягкую, предрождественскую тишину Монако, они сидели, укутавшись в один пушистый плед, пахнущий лавандой. За окнами иллюминатора простиралась бесконечная, бархатная чернота ночного неба, усеянная звездами, а внизу, где-то далеко-далеко, проплывали огни городов, похожие на золотые россыпи. Двигатели гудели ровно, убаюкивающе, и этот гул был совсем не похож на рев гоночных моторов — он был мирным, успокаивающим. Она положила голову ему на плечо, чувствуя, как его тепло проникает сквозь ткань его дорогого кашемирового свитера, а он, обняв ее одной рукой и прижимая к себе, второй лениво листал какие-то документы на планшете, но мысли его были явно далеко от телеметрии и отчетов. Его пальцы рассеянно скользили по экрану, не вчитываясь в цифры. — О чем ты думаешь? — спросила она, приподнимая голову и заглядывая в его усталое, но умиротворенное лицо, освещенное мягким светом салонного светильника. В уголках его глаз залегли морщинки усталости, но они делали его еще красивее. — О том, что мне больше не нужно никуда спешить, — ответил он, откладывая планшет в сторону на соседнее сиденье и переплетая свои длинные пальцы с ее маленькими, изящными. — Знаешь, последние две гонки были... я не знаю, как описать это словами. Словно я несся на полной скорости к финишной черте, и единственное, что удерживало меня от того, чтобы допустить ошибку... это мысль о том, что ты там, в гараже, в этих огромных наушниках, с этой твоей программкой, которую ты так отчаянно комкаешь, когда я иду на обгон. Она тихо рассмеялась, и ее смех был похож на перезвон маленьких серебряных колокольчиков. Она легонько толкнула его локтем в бок, в твердые мышцы пресса. — Как ты это заметил? Он усмехнулся и поцеловал ее в макушку, вдохнув аромат ее волос. — Когда трансляцию пересматривал после гонки... был фрагмент, где показали тебя во время моего обгона в третьем повороте. Ты стояла и смотрела на экран, и у тебя было такое лицо... такое лицо, словно ты сама сидела в кокпите и выжимала педаль газа в пол. И комкала программку с такой силой, что она превратилась в труху. Я потом нашел ее обрывки в мусорной корзине в моторхоуме. — Он улыбнулся, и его улыбка была полна той самой нежности, что вызывала в Сен-Млё ураган смущения. Она приподняла бровь, изображая скепсис. — Еще скажи, что хранишь обрывки моей программки? Мистер Расселл, вы становитесь очень сентиментальным. — Я стал сентиментальным в тот самый день, когда встретил тебя, — ответил он просто. — Так что это твоя вина, мисс Сен-Млё. Оставшуюся часть полета они провели в молчании — том самом, уютном, наполненном тишиной и покоем молчании, которое не требует слов, потому что все слова уже сказаны, все признания уже сделаны. Она задремала, убаюканная ровным гулом двигателей, прижавшись к его плечу и чувствуя, как его рука надежно обнимает ее, защищая от всего мира. Джордж сидел, глядя в иллюминатор на проплывающие внизу огни Европы, и думал о том, как сильно изменилась его жизнь за этот год. О том, как он смотрел на Александру в галерее в Ницце, среди акварелей и запаха свежего кофе. О том, через какие бури они прошли — ревность, сомнения, публичное унижение, козни бывшей партнерши. И о том, что теперь, когда сезон окончен, когда шум трибун остался позади, у них наконец-то есть время. Время для себя. Время друг для друга. Время, чтобы начать новую главу. Они оба знали: впереди их ждет нечто большее, чем просто гонки. Впереди их ждет жизнь — с ее тихими радостями, с ее уютными вечерами под пледом, с ее неспешными завтраками на террасе с видом на порт Эркюль. Глава, в которой будут только они двое. И это — это предвкушение спокойного, заслуженного счастья — было самым прекрасным, самым желанным финалом долгого, изматывающего сезона из всех возможных. Джордж опустил взгляд на спящую Алекс, на ее длинные ресницы, отбрасывающие тени на щеки, на ее чуть приоткрытые губы, и его сердце наполнилось таким безбрежным покоем, какой он редко испытывал в жизни. — Спокойной ночи, бабочка, — прошептал он, едва касаясь губами ее виска. — Мы летим домой.

***

Зимний перерыв наступил внезапно — как всегда наступает долгожданный отпуск после месяцев напряженной, изматывающей работы. Еще вчера Джордж жил в бешеном ритме. А сегодня он проснулся в своей квартире с видом на порт Эркюль, и первое, что он почувствовал, была пустота. Не та гнетущая, тоскливая пустота, что мучила его до встречи с Александрой, а другая — легкая, звенящая, наполненная возможностями. Пустота чистого холста, на котором можно нарисовать все, что угодно. Они решили не торопиться в плане совместного жилья. Это было осознанное решение, принятое после долгих разговоров. «Нам нужно время, чтобы построить все правильно», — сказала Алекс, и он согласился, хотя каждая клеточка его существа протестовала против того, чтобы просыпаться в постели, где ее нет. Но Джордж понимал ее правоту. После сумбурного начала их романа, им нужно было заново узнать друг друга. Не как любовникам, скрывающимся от посторонних глаз, не как союзникам в войне против Кармен, а как мужчине и женщине, которые просто хотят быть вместе. В тишине. В покое. В обыденности. И имеют планы на совместное будущее. И эта обыденность началась с простых, но таких драгоценных вещей. Он приезжал к ней каждое утро — не слишком рано, чтобы не нарушать ее сон, но и не слишком поздно, чтобы не терять ни минуты их общего времени. Он привозил свежие круассаны из булочной на углу и сам варил кофе на ее маленькой кухне, пока она еще нежилась в постели, досматривая сны. Они завтракали вместе, сидя на ее крошечном балкончике с видом на порт, и говорили о пустяках — о погоде, о новостях, о том, какой фильм они хотят посмотреть вечером. И эти пустяки, такие простые и такие бесценные, наполняли их сердца тем самым тихим, спокойным счастьем, которого им так не хватало в безумном водовороте сезона. Но через несколько дней этого блаженного, размеренного существования Александра, сидя напротив него за завтраком и задумчиво ковыряя ложечкой свой йогурт, вдруг подняла на него свои огромные, карие глаза, в которых сейчас, помимо привычной нежности, плясали лукавые, озорные искорки. — Знаешь, Джордж, — начала она, растягивая слова с той особой, мексиканской тягучестью, которая появлялась у нее, когда она собиралась сказать что-то важное или провокационное, — я тут подумала... — Опасное начало, — хмыкнул он, отпивая кофе и глядя на нее поверх края чашки. — Когда ты так начинаешь, это обычно предвещает что-то, к чему я не готов. — Не перебивай, — она шутливо погрозила ему пальцем. — Я тут подумала: у нас ведь не было нормального свидания. Он моргнул. Поставил чашку на стол и уставился на нее с тем самым выражением легкого недоумения, которое обычно появлялось у него, когда она заставала его врасплох. — Что? Как это — не было? А Ницца? А Лондон? А... — Ницца была консультацией по искусству, на которую ты меня заманил под благовидным предлогом, хитрюга, — перебила она, загибая пальцы. — Лондон был благотворительным вечером, где мы столкнулись случайно. Мехико — знакомством с моей семьей, что тоже не тянет на свидание в классическом смысле. Лас-Вегас — ну, ты помнишь, чем там все закончилось. — Она многозначительно приподняла бровь, и он, вспомнив ту ссору и последующее примирение в номере, поморщился. — А Монако... здесь мы либо прятались от всех, либо работали над фондом. Ты понимаешь, о чем я? У нас не было самого главного: красивого, романтичного первого свидания, на котором ты бы заехал за мной на машине, подарил цветы, повел в ресторан, а потом, возможно, долго и нудно признавался бы мне в любви, глядя на звезды. Он продолжал смотреть на нее, и его аналитический мозг, привыкший просчитывать гоночные стратегии на десять ходов вперед, сейчас буквально завис и дал сбой. Она была права. Абсолютно, чертовски права. Их роман развивался так стремительно, так хаотично, так... сумбурно, что все классические этапы ухаживания были пропущены или скомканы. Они сразу нырнули в омут страсти, тайн, скандалов и разоблачений, минуя тот трепетный, волшебный период, когда мужчина завоевывает женщину, а женщина позволяет себя завоевывать. И он, который всегда гордился своим умением все планировать и контролировать, упустил это из виду. — Я... — начал он и осекся, чувствуя, как к щекам приливает краска. Джордж Расселл, человек, которого не могли смутить ни каверзные вопросы журналистов, ни давление спонсоров, ни атаки соперников на трассе, сейчас сидел и краснел, как мальчишка, потому что его девушка — его невероятная, проницательная, иногда острая на язык девушка — только что указала ему на его самое большое упущение. — Я даже не подумал об этом. — Вот именно, — она кивнула с видом королевы, выносящей вердикт, но в ее глазах плясали те самые чертики, которые говорили ему, что она не злится, а скорее наслаждается его замешательством. — Ты не подумал. И я не требую от тебя немедленно все исправить. Я просто... ставлю тебя в известность. Как женщина, которая хочет, чтобы за ней ухаживали. Красиво и по правилам, которые ты так любишь. Британец молчал несколько секунд, обдумывая услышанное. А потом его губы тронула та самая, медленная, уверенная улыбка, которая всегда появлялась у него, когда он находил решение сложной задачи. — Хорошо, — сказал он просто. — Ты права. Я все исправлю. Сен-Млё удивленно вскинула брови, явно не ожидая от него такой быстрой капитуляции. — Правда? Вот так просто? Без споров, без аргументов, без «Александра, это нелогично, у нас и так все хорошо»? — Без всего этого, — подтвердил он, вставая из-за стола и подходя к ней. Взял ее руку и поднес к губам, нежно целуя каждый пальчик. — Ты заслуживаешь лучшего, моя бабочка. Всего самого лучшего. И если тебе нужно, чтобы я заехал за тобой на машине, подарил цветы и повел в ресторан, я сделаю это. Я сделаю все, что ты хочешь. И даже больше. Просто... дай мне немного времени на подготовку. Она смотрела на него снизу вверх, и в ее огромных, карих глазах читалось такое умиление, нежность и… стыд? Боги, у Джорджа перехватило дыхание. — Договорились, мистер Расселл, — всё же прошептала она, и в этот раз покраснела сама. — Но тогда… учти: я жду чего-то грандиозного. Ты же у нас перфекционист. — Я не подведу, мисс Сен-Млё, — ответил Расселл и, наклонившись, запечатлел на ее губах легкий, невесомый поцелуй, в котором, однако, чувствовалось обещание. Обещание того, что он действительно все исправит. И даже сделает больше. Следующие несколько дней Джордж провел в состоянии, которое можно было бы назвать «тихая лихорадка подготовки». Он не рассказывал Алекс, что именно планирует, и на все ее лукавые расспросы отвечал лишь загадочной улыбкой и коротким «увидишь». Он обзвонил десятки ресторанов, советуясь с Льюисом, который слыл знатоком самых изысканных и в то же время не слишком пафосных мест на Лазурном берегу. Он лично съездил в цветочный магазин, чтобы выбрать те самые цветы, которые, как он знал, она любит больше всего — не банальные розы (хотя их время еще придет), а нежные, трепетные лилии и экзотические орхидеи, напоминающие расправленные крылья бабочек. Он заказал столик в том самом ресторане в Ницце, где они когда-то, в самом начале их истории, пили кофе с макаронс после галереи — но теперь не на террасе, а в отдельном кабинете с панорамным видом на залив Ангелов, чтобы никто не мог им помешать. Он даже, преодолевая смущение, проконсультировался со стилистом по поводу костюма — не формального, не для красной дорожки, а именно такого, какой надевают на особенное, самое важное свидание в жизни. И когда все было готово, когда каждая деталь была продумана и выверена с той самой, свойственной ему педантичностью, он отправил ей сообщение: «Завтра. В семь вечера. Будь готова. Я заеду за тобой». И, помедлив, добавил: «P.S. Я пришлю тебе платье». Она ответила мгновенно, словно ждала этого сообщения с самого утра: «Я буду готова, мистер Расселл. P.S. Ты тоже надень что-нибудь красивое. Хотя ты всегда красивый. Но завтра — особенно :)». Он улыбнулся, глядя на экран телефона, и почувствовал, как его сердце, это высеченное из мрамора сердце, забилось быстрее. Завтра. Завтра у них будет их первое настоящее свидание. И он сделает все, чтобы оно стало идеальным.

***

Утро того самого дня, который, как Александра догадывалась еще до того, как открыла глаза, должен был стать особенным, началось не с привычного звонка будильника и не с мягкого прикосновения солнечных лучей, пробивающихся сквозь шторы ее спальни, а с деликатного, едва слышного стука в дверь. Она, еще не до конца пробудившаяся от сладкой, тягучей дремы, накинула на плечи шелковый халат цвета слоновой кости и, ступая босыми ногами по прохладному кафельному полу своей студии, направилась к входу. За дверью, переминаясь с ноги на ногу, стоял курьер — молодой человек в безупречной униформе, который держал в руках огромную, обитую бледно-розовым атласом коробку, перевязанную лентой из органзы того же оттенка. На коробке, прикрепленная шелковой нитью, висела маленькая карточка, написанная тем самым, знакомым до боли размашистым, но при этом безупречно аккуратным почерком: «Для моей бабочки. Надень это сегодня. Дж.» Алекс приняла коробку из рук курьера с тем трепетом, с каким принимают не просто подарок, а обещание, предвестник чуда, и, закрыв за собой дверь, поставила ее на журнальный столик. На мгновение она замерла, просто глядя на эту красоту — на переливы атласа, на нежность органзы, на изящество, с которым все было оформлено, — и чувствовала, как ее сердце, еще секунду назад бившееся в спокойном, размеренном ритме, начинает набирать скорость, словно готовясь к чему-то грандиозному. Ее пальцы, слегка дрожащие от волнения и предвкушения, потянули за конец ленты, и та, мягко зашуршав, развязалась, подчиняясь ее прикосновению. Она подняла крышку. Внутри, укутанное в слои тончайшей папиросной бумаги, которая пахла чем-то неуловимо цветочным и дорогим, лежало платье. И это было не просто платье — это было произведение искусства, созданное, казалось, не руками смертного модельера, а самой феей, явившейся из ее детских снов. Тончайший, невесомый, словно лепесток цветка, шелк цвета пудровой розы — того самого оттенка, который так любили импрессионисты, запечатлевая на своих полотнах первые лучи рассвета, касающиеся садовых роз. Платье было от Paolo Sebastian, и Александра, изучавшая историю костюма и знавшая толк в моде, узнала этот почерк — невероятную, кропотливую ручную вышивку, превращающую каждый предмет одежды в уникальную, живую картину. По лифу, подолу и длинным, прозрачным рукавам вились вышитые серебристыми и бледно-розовыми нитями ветви цветущей сакуры, и на этих ветвях, среди крошечных, едва заметных бутонов, были рассыпаны бабочки — те самые, ее любимые, вышитые с такой анатомической точностью и таким изяществом, что они, казалось, вот-вот вспорхнут с ткани и разлетятся по комнате. Она ахнула, прижимая ладонь к губам, и слезы, те самые, которые приходят не от боли, а от переполняющей душу красоты и благодарности, навернулись на ее оленьи глаза. Джордж знал ее страсть к бабочкам, ее любовь к искусству, ее трепет перед красотой, которая не кричит, а шепчет. Он выбрал это платье не потому, что оно было дорогим или модным — он выбрал его потому, что оно было ею. И этот жест, этот молчаливый, но такой красноречивый жест, сказал ей больше, чем тысяча признаний в любви. Оставшуюся часть дня девушка провела в том блаженном, чуть нервном волнении, которое, наверное, знакомо каждой женщине перед самым важным свиданием в ее жизни. Она приняла долгую, расслабляющую ванну с лепестками роз и ароматическими маслами, которые Джордж, предусмотрительный до мелочей, прислал вместе с платьем. Она сделала легкий макияж — лишь подчеркнула свои большие глаза тонкой линией коричневого карандаша и тронула пухлые губы нежным, едва заметным блеском. Волосы, свои гладкие, темно-шоколадные волосы, она уложила в мягкие, струящиеся локоны, которые спадали на плечи и спину, словно водопад из горячего шоколада. Родинку на крыле носа она, конечно же, не стала прятать — теперь она знала, что есть тот, кто любит ее, эту крошечную отметину, как любит всё, что делает Александру ею. Когда она надела платье и посмотрела на свое отражение в большом, в полный рост, зеркале, она замерла, не узнавая саму себя. На нее смотрела не та измученная, уставшая от скандалов и сплетен девушка, что еще недавно пряталась в своей студии, вздрагивая от каждого уведомления в телефоне. На нее смотрела принцесса из сказки — нежная, трепетная, сияющая. Платье сидело так, словно его шили прямо на ней, снимая мерки с каждой клеточки ее тела: оно подчеркивало тонкую талию, мягко облегало роскошные бедра, струилось до пола невесомым облаком, а при каждом ее движении вышитые бабочки оживали, трепетали, словно живые. Она надела изящные серебристые босоножки на тонкой шпильке, вдела в уши крошечные жемчужные гвоздики (подарок мамы, который она берегла для особого случая) и, глубоко вздохнув, словно перед прыжком в воду, стала ждать. Ровно в семь часов вечера, минута в минуту, как и следовало ожидать от человека, привыкшего ценить точность превыше всего, в дверь ее студии раздался звонок. Она открыла — и ее дыхание перехватило. Джордж стоял на пороге, и при виде него все те банальные, заезженные слова, которыми обычно описывают влюбленных мужчин, показались ей пресными и недостойными. Он был не просто красивым — он был ослепительным. На нем был темно-синий, почти черный, костюм из тончайшей шерсти, который сидел на его широких плечах и узких бедрах с той безупречностью, какая достигается лишь многодневным трудом портных с Сэвил-Роу. Белоснежная рубашка с расстегнутой верхней пуговицей (без галстука — он знал, что она предпочитает более расслабленный, хоть и элегантный стиль) открывала его загорелую шею. В руках он держал букет — не огромный, не вычурный, а изысканный и трогательный: несколько белоснежных лилий, веточки нежно-розовой гипсофилы и, в самом центре композиции, ветка орхидеи, своими очертаниями напоминающая бабочек с расправленными крыльями. Британец смотрел на свою девушку, и на этом мраморном лице отражалась целая гамма эмоций — от изумления до того самого, особенного, благоговейного восхищения, которое она видела в его глазах лишь несколько раз за всю их историю. Его серо-голубые глаза, эти холодные озера, сейчас были теплыми, как летнее небо, и в их глубине мерцали искры, похожие на отражения звезд. — Ты... — начал он, и его голос, низкий, хрипловатый, сорвался. Он прокашлялся и, взяв себя в руки, продолжил: — Ты — самое прекрасное видение, которое я когда-либо встречал. И я говорю это не как влюбленный мужчина, а как человек, повидавший немало прекрасного в своей жизни. Но все это меркнет по сравнению с тобой, ma douce Она улыбнулась — той самой, белоснежной, сияющей улыбкой, которая озаряла все вокруг, услышав этот корявый французский с явным британским акцентом. — А ты, как всегда, знаешь, что сказать, мистер Расселл. Спасибо большое… но французский мы с тобой потом подучим. Джордж смущенно протянул ей букет, и Алекс, приняв его, на мгновение зарылась лицом в прохладные, ароматные лепестки, вдыхая их свежий, чуть пряный запах. — Это лишь начало, бабочка, — тихо сказал он, беря ее за руку и поднося ее пальцы к своим губам. — Сегодняшний вечер — только для нас. Только ты и я. Он повел ее к выходу, и у подъезда ее дома она увидела его машину — не привычный «Мерседес», а элегантный, винтажный «Ягуар» кремового цвета, который, как она знала, он берег для особых случаев. Джордж открыл перед ней дверцу, помог сесть, заботливо поправив подол ее платья, и только после этого занял свое место за рулем. Дорога до Ниццы пролетела как одно мгновение. Они ехали по извилистому серпантину, вьющемуся вдоль Лазурного берега, и в открытое окно врывался теплый, декабрьский ветер, пахнущий морем, соснами и каким-то далеким, едва уловимым ароматом цветущих трав. Солнце, клонившееся к закату, окрашивало небо в немыслимые оттенки розового, золотого и лавандового, и эти краски, отражаясь в гладкой глади Средиземного моря, создавали иллюзию, что они едут не по асфальту, а по самому небу, расцвеченному божественным художником. Джордж вел машину одной рукой — второй он держал ладонь Сен-Млё, и их пальцы были переплетены в том самом, молчаливом, но таком красноречивом жесте, который говорил больше любых слов. Ресторан «Le Rêve», расположенный на вершине холма над Ниццей, был тем самым местом, где они когда-то, в самом начале их истории, пили кофе после посещения галереи. Но сегодня он был преображен до неузнаваемости. Джордж арендовал не основной зал, а отдельную, увитую плющом террасу, с которой открывался захватывающий дух вид на залив Ангелов и старый город, расцвеченный первыми вечерними огнями. Терраса была украшена десятками крошечных, мерцающих огоньков, развешанных по перилам и по ветвям старой оливы, росшей прямо посреди площадки. Огоньки эти, теплые, янтарные, создавали атмосферу интимной, почти волшебной сказки, отгороженной от всего остального мира. Столик, накрытый белоснежной скатертью, был сервирован на две персоны — старинный фарфор, тяжелое столовое серебро, хрустальные бокалы, в которых играло пламя одинокой свечи. И ни души вокруг — только они двое, небо, усыпанное первыми звездами, и тихая, ненавязчивая музыка, льющаяся откуда-то из скрытых динамиков: что-то из французского джаза, грустное и невыносимо прекрасное. — Джордж... — прошептала она, оглядывая всю эту красоту и чувствуя, как к горлу подступает комок. — Это... это невероятно. Неужели ты все это сделал для меня? Он отодвинул для нее стул, помогая сесть, и, прежде чем занять свое место, наклонился и поцеловал Алекс в висок. — Для тебя, моя бабочка. Все, что я делаю — для тебя. Даже то, что кажется не связанным с тобой, на самом деле — для тебя, и я хочу, чтобы ты это знала. Ужин был выше всяких похвал. Шеф-повар, предупрежденный Расселлом заранее, приготовил для них специальное меню, в котором сочетались лучшие традиции провансальской кухни и изысканные, почти ювелирные новинки молекулярной гастрономии. Они ели легкий, тающий во рту карпаччо из морского гребешка с цитрусовым соусом, нежнейшее филе сибаса с ризотто из белых трюфелей, воздушный, почти невесомый лимонный десерт с хрустящим безе. Джордж, который обычно был сдержан, сегодня позволил себе расслабиться и заказал бутылку коллекционного шампанского. Он подливал ей вина, рассказывал забавные истории из своей гоночной юности — о том, как однажды, будучи еще картингистом, он так переволновался перед заездом, что забыл надеть гоночные ботинки и выбежал на трассу в обычных кроссовках, и механикам пришлось догонять его по всему паддоку. Она смеялась так, что слезы катились по щекам, и чувствовала, как с каждой минутой, с каждым его словом, с каждым взглядом, брошенным на нее поверх бокала, напряжение последних недель отпускает ее, уступая место тому самому, долгожданному покою и счастью, о котором она мечтала будучи маленькой девочкой. Когда с десертом было покончено, а шампанское допито, Джордж вдруг стал серьезным. Он отставиил бокал, провел ладонью по своим русым волосам — привычный жест, выдававший его волнение, и посмотрел на Александру. В мерцающем свете свечей и гирлянд его лицо, это безупречное лицо, казалось особенно прекрасным и в то же время каким-то уязвимым, почти мальчишеским. Она видела, что он нервничает — его пальцы, лежащие на скатерти, чуть подрагивали, а на скулах проступил легкий, едва заметный румянец. Джордж Расселл, человек, который на скорости в триста километров в час сохранял ледяное спокойствие, сейчас нервничал, словно подросток перед первым свиданием. — Алекс, — начал он, и его голос, немного хрипловатый, звучал необычно, интимно, словно он собирался открыть ей какую-то самую сокровенную тайну. — Я долго думал над тем, что ты сказала мне несколько дней назад. О том, что у нас не было нормального первого свидания. Не было красивого признания. Не было того, что полагается по всем правилам. И я... я понял, что ты была абсолютно права. Наша история началась не так, как начинаются обычные, спокойные романы. Она началась с урагана. С тайн, с секретов, с боли, с преодоления. Но именно поэтому сегодня, здесь, я хочу все исправить. Он взял ее руки в свои и, глядя ей прямо в глаза, продолжил, и с каждым его словом сердце Алекс билось все быстрее, а дыхание становилось все более прерывистым: — Я помню тот день в Спа, когда ты стояла под дождем, промокшая до нитки, и фотографировала радугу. Ты была такой... настоящей. Такой живой. Я смотрел на тебя из окна и думал: «Вот девушка, ради которой я бы променял все свои победы, все свои кубки, всю свою карьеру». И с тех пор моя жизнь перевернулась с ног на голову. Ты ворвалась в нее, словно бабочка, и я, сам того не замечая, начал меняться. Ты научила меня чувствовать — не только скорость и адреналин, но и нежность, и боль, и страх, и надежду. Ты показала мне, что красота — не в идеальных чертах, а в несовершенствах, в маленьких родинках, которые так украшают лицо, в следах от слез, в шрамах на сердце. Ты стала моей путеводной звездой, ради которой я сломал привычные барьеры, стереотипы и позволил себе расширить границы… Я… Он запнулся, перевел дыхание, и его голос дрогнул, а в серо-голубых глазах, устремленных на нее, она увидела отражение звезд, мерцающих над их головами. — Я люблю тебя, Александра. Я люблю тебя не так, как любят в кино или в книгах. Я люблю тебя по-настоящему. Той любовью, которая не боится трудностей, не отступает перед преградами, не умирает от расстояний. Той любовью, которая готова ждать, терпеть, бороться и побеждать. Я люблю тебя каждую минуту, каждую секунду, с того самого дня, как увидел тебя под дождем, и до сегодняшнего вечера, и до конца моих дней. И я хочу, чтобы ты знала: что бы ни случилось дальше, какие бы бури ни ждали нас впереди, я буду с тобой. Je… t’aime à la… folie… И я… я очень хочу верить, что это взаимно… Она слушала его, и по ее щекам расплывался красный румянец смущения. Она смотрела в его глаза, в эти бездны, в которых она когда-то боялась утонуть, а теперь видела лишь бесконечную, светлую любовь, и чувствовала, как ее душа, израненная, но не сломленная, наконец-то обретает покой. Он, ее мраморный принц, только что сказал ей те самые слова, которых она ждала всю жизнь. И он сказал их так, как никто и никогда не говорил — искренне, трепетно, запинаясь от волнения, словно мальчишка, впервые признающийся в любви. И даже попытался проговорить на французском, который вышел таким ломанным, но впервые «язык любви» для Алекс звучал так, как описывалось в романах, даже несмотря на эти запинки и ужасное произношение. Она высвободила свои руки из его хватки и, потянувшись через стол, крепко и уверенно взяла его лицо в свои ладони. — Джордж Уильям Расселл, — прошептала она, и ее голос искрился счастьем и сейчас был самым честным звуком в ее жизни. — Я тоже люблю тебя. Той самой любовью, о которой ты говоришь. Которая не боится, не отступает, не умирает. Я полюбила тебя, наверное, в тот самый момент, когда ты впервые коснулся моей родинки и назвал ее подписью Бога. Или, может быть, даже раньше — когда ты смотрел на меня в паддоке, думая, что я не замечаю. Я люблю тебя, мой мраморный, педантичный, самый лучший мужчина на свете. И я хочу быть с тобой, как ты вообще мог подумать, что это невзаимно? Голос Сен-Млё был полон саркастичного возмущения, но яркая улыбка на ее лице и блеск в карих глазах выдавали всё подчистую. На самом деле Алекс просто пытается убрать эту чертову волну смущения, которая заставляет лицо и краешки ушей пылать жаром, а сердце стучать в бешеном ритме, словно после марафона. Как же она любит этого заносчивого британца. Но вместо ответа на ее вопрос, Джордж лишь смущенно отводит взгляд, который начинает бегать и цепляться за что угодно, кроме лица Александры. Ну какой мальчишка, и в правду ведет себя, как подросток. Длинные пальцы Расселла сжали краешек салфетки, загнув уголок. Девушка, заметив это, не смогла сдержать улыбки и вырывающегося смешка. — Джорджи, mon amour, ты правда так распреживался?… Loulou, боже мой, ты правда становишься таким сентиментальным, — сдержав новую волну смеха, ответила Сен-Млё, перемещая руки поверх рук старшего, мягко поглаживая своими. — Но над твоим французским мы обязательно поработаем. В ответ на это Расселл попытался выдавить из себя соглашение, но подняв взгляд на это искрящееся неподдельным счастьем личико возлюбленной, лишь замер, рассматривая каждый блик, каждую деталь и ямочку на щеках, и не верил глазам. Эта девушка — его. Кажись, Джордж забыл как моргать и дышать тоже. — Милый, «да» по-французски будет «oui» — заметив это выражение лица, означающее ступор, на мужчине, Алекс решила продолжить диалог самостоятельно. Не получи ответа девушка даже немного заволновалась. — Эй!.. Мистер Расселл, а у вас есть кнопочка перезагрузки системы, а то походу процессор дал сбой… — Она помахала ладошкой перед лицом окаменевшего Джорджа, но тот все еще был в какой-то прострации. — Oui oui… — шепотом, одними губами произнес тот и глупо моргнул. — Прости, я… ты прекрасна, просто знай это. Сен-Млё нежно рассмеялась, замечая как по щекам Джорджа все больше и больше ползут красные пятна смущения, смешанного со стыдом. Да, он безнадежно влюблен. Звонкий смех заставил Рассела улыбнуться — счастливой, мальчишеской улыбкой, и, поднявшись, заключил ее в объятия, подхватывая на руки и кружа под звездным небом. Она смеялась, обхватив его шею руками, и ее платье цвета пудровой розы развевалось, а вышитые бабочки на нем танцевали в свете гирлянд, словно живые. А потом был долгий, неспешный путь обратно в Монако, во время которого они слушали любимые песни Александры от Taylor Swift. Она иногда напевала себе под нос, позволяя эту детскую шалость, а Расселл, как самый влюбленный по уши мужчина, слушал это и ему даже нравилось.

«Сводить Александру на концерт Тейлор Свифт» — написал в заметках Джордж, чтобы не забыть дома посмотреть билеты.

И когда они, наконец, остановились у ее подъезда, и он, выйдя из машины, открыл перед ней дверцу и подал руку, Алекс не стала приглашать его подняться. Не потому, что не хотела. Она до чертиков хотела силком утащить этого принца в свою студию, но… Раз они решили действовать по правилам, то «правило трех свиданий», никто не отменял. Да и сегодняшний вечер, этот идеальный, волшебный, первый в их жизни настоящий вечер вдвоем, должен закончиться именно так — поцелуем под звездами, обещанием и тихим, счастливым «до завтра». — Спасибо за это волшебное свидание, mon maître. Это было невероятно, — с отражением звезд в карих глазах и мягкой улыбкой, растянувшейся на губах, прошептала Сен-Млё, глубоко вдыхая аромат парфюма Джорджа. — Мне не ждать приглашения? — покачиваясь с пятки на носок, отводя взгляд, шепотом поинтересовался британец. — Правило трех, Джорджи! — потянувшись к его губам ответила Алекс, но так и не коснулась их, решив подразнить любимого. Тот не стал ждать и нежно, трепетно, едва коснулся ее губ, словно пробуя на вкус само счастье. А потом, отстранившись, прошептал: — Тогда сладких снов, моя бабочка. Завтра я заеду за тобой в десять, позавтракаем. У нас впереди еще много свиданий, на трех не остановимся, не переживай. — Я буду ждать с нетерпением, — ответила она, и, прежде чем скрыться за дверью своего подъезда, обернулась и посмотрела на него. Он стоял, прислонившись к капоту своего винтажного «Ягуара», и смотрел ей вслед с той самой улыбкой, которую она теперь знала — улыбкой абсолютного, безграничного счастья. Сен-Млё подмигнула и все же скрылась за дверью. Она, поднимаясь по лестнице в свою студию, чувствовала, что сегодня, в этот самый вечер, их история наконец-то началась по-настоящему. Красиво. Правильно. Так, как и должно быть. А Расселл на пути домой искренне считал себя самым счастливым мужчиной и боялся спугнуть это чувство любым не верным шагом или дурной мыслью. Как жаль, что в жизни не бывает всё гладким, и это противное чувство вязко растекалось где-то под грудью, заставляя тревожиться, хоть и издалека. И Джордж прекрасно осознавал эту в глубине души, но сейчас признавать это, даже самому себе, не было абсолютно никакого желания.