Глава 02

      Чёрный Замок, 298 год от З.Э.       Джон Сноу.       Прощаться с ними было тяжело — с Роббом, Браном, Риконом и даже с Сансой. Прощание с Арьей едва не разбило ему сердце, и не будь рядом Призрака, он не знает, смог бы вообще уйти. Белый волк, казалось, почти что желал Джону уехать, проститься с местом, которое было его домом пятнадцать лет. То, что он был в этом не одинок, не осталось незамеченным. Бенджен тоже, похоже, стремился поскорее убраться не только из Винтерфелла, но и подальше от отца и короля.       Прощание с отцом вышло не менее тягостным, чем с братом или младшей сестрой. Однако при расставании его одолевал не столько, сколько гнев. Гнев, который только нарастал по мере того, как они держали путь к Стене. Его заметил Тирион Ланнистер. Не пытался унять его и дядя Бенджен — что само по себе стало для Джона неожиданностью. Гнев, выкованный в тех же горнилах, что и прежде, — в пламени, которое всегда разгоралось при разговоре о матери.       — Жива ли моя мать? Знает ли она обо мне, где я нахожусь? Куда направляюсь? Ей есть до меня дело? — спросил он, и по тому, как отец посмотрел на него, понял: снова ему ничего не скажут, снова откажут в утешении — в праве знать хоть что-нибудь о собственной матери.       — В следующий раз, когда увидимся, поговорим о твоей матери... Хм... Обещаю, — сказал отец, и хотя Джон видел, что слова даются тому с трудом, он почувствовал к нему ненависть — и впервые не поверил его обещанию.       Именно гнев и привёл к тому, что Бес с Утёса Кастерли принялся над ним насмехаться, — хотя дело было не только в этом. Быть может, Тирион скорее преподавал ему урок, нежели просто издевался. Как и при их первой встрече, когда говорил о том, как обратить клеймо бастарда себе на пользу, вместо того чтобы позволять ему ранить. Дядя Бенджен избрал иной подход, и Джон никогда прежде не видел его таким словоохотливым и склонным к шуткам. С тех пор как они расстались с отцом и сёстрами — те уехали на юг вместе с королём, — с плеч Бенджена словно свалилась огромная ноша. Джон так и не понял, почему.       Неужели Бенджен думал, что он не сдержит слово?       Считал, что тот не поедет с ним на Стену?       Боялся, что отец попытается помешать?       Джон не знал ответа и, пожалуй, не слишком стремился его найти. У него с Бендженом всегда были особые отношения — теплее, чем у дяди с кем-либо из его братьев и сестёр. Пожалуй, лишь Арья могла соперничать с ним за внимание Бенджена. Хотя, когда тот смотрел на неё, на его лице порой появлялось то же тоскливое, щемящее выражение, какое Джон замечал у отца, когда тот видел, как они с Арьей играют вместе. Чем ближе они подъезжали к Стене, тем холоднее становилось, и Джон начал задумываться: согреется ли он когда-нибудь снова?       Первый взгляд на Стену перехватил дыхание — как и первый взгляд на Чёрный Замок, хотя и по иной причине. Глядя на обветшалые укрепления и осознавая, что отныне это его дом, он снова почувствовал, как гнев на отца закипает в груди. Не меньший гнев вызвали и те, кто должен был стать его новыми братьями. Перед ним стояли не доблестные воины, защищавшие королевство от того, что таилось по ту сторону Стены, — скорее они напоминали тех, что примкнули к ним в пути. Люди, отправленные сюда по приговору, а не по зову чести. Он вспомнил насмешливые слова Джейме Ланнистера и то, что сказал на прощание отец — и что он хотел бы принять за истину.       «Служить в Ночном Дозоре — великая честь. Старки несут эту вахту уже тысячи лет».       Отец знал — ведь правда? Должен был знать. И тем не менее позволил ему прийти сюда, поклясться жизнью и нести здесь службу — потому что в этом великая честь. Честь? Что ему до неё? Если отец считает это место и этих людей её воплощением, то на что она вообще годится? Стоит ли дорожить ею, если вот к чему она приводит?       В ту ночь за скудным ужином и потом, ночуя бок о бок с другими людьми ради тепла, он обнаружил, что только гнев по-настоящему защищает его от холода. Гнев не оставлял его и поутру, за таким же скудным завтраком. Днём, сражаясь на тренировочном дворе с человеком, чья злость ничуть не уступала его собственной, глядя на своих новоиспечённых братьев, он чувствовал, как ярость только нарастает. Не позови его дядя Бенджен на Стену — кто знает, что бы он натворил и на кого обрушил свой гнев.       — Я хотел быть рядом, когда ты увидишь это впервые, — сказал Бенджен, а Джон смотрел на бескрайнее пространство земли, тянувшееся до самого горизонта. Та сторона Стены казалась совсем иным миром.       — Ты уезжаешь? — спросил он с тревогой.       — Нет, парень. Просто хотел быть рядом, когда покажу тебе, что там, по ту сторону. — На лице Бенджена играла мягкая улыбка. — Это не то, чего ты ожидал, правда, Джон? — спросил дядя, и в голосе его Джон услышал грусть.       — Не важно, дядя. Я исполню свой долг, и мы хотя бы будем вместе, — ответил он как можно бодрее, хотя чувствовал, что дядю это нисколько не утешило.       — Пойдём со мной, — сказал Бенджен, и Джон пошёл, куда велено. Вскоре они оставили позади костры и немногих часовых на гребне Стены.       Дядя казался задумчивым и взволнованным. В ночной тишине его глубокий вздох прозвучал особенно громко. На лице Бенджена застыло выражение, которое Джон мысленно назвал самым печальным из всех, что когда-либо видел. По щекам дяди текли слёзы, а губы кривила грустная улыбка, не пропадавшая всё это время.       — Прости меня, парень, но эти слёзы давно уже рвались наружу, — сказал Бенджен, и Джон собрался было ответить, что прощать нечего, однако дядя опередил его: — Это не та жизнь, которой я желал тебе, Джон. Не то место, где я хотел сказать тебе то, что должен. Но со временем стало ясно: только здесь и только сейчас — Нед не позволил бы иначе.       — Дядя?       — Я надел чёрное не по своей воле — не подумай, что я не обдумывал этот выбор. Долго и мучительно обдумывал, после всего, что случилось. Привези Нед только кости Лианны — я бы пришёл сюда, не раздумывая ни мгновения. Но мой брат... — Бенджен почти выплюнул это слово, чем застал Джона врасплох. — Мой брат привёз не только это, парень. Он привёз ещё и тебя. — Гордость, с которой дядя произнёс это, удивила Джона.       Джон смотрел на него, не понимая, к чему тот клонит, однако тихий голос в глубине сознания подсказывал ему: молчи и слушай.       — Мы ссорились из-за тебя, спорили, дошло даже до драки, — горько сказал Бенджен. — В конце концов меня сослали сюда, и здесь я остался.       — Отец отправил тебя на Стену? — спросил он, потрясённый самой этой мыслью.       — Нет, Джон, твой отец не отправлял меня, — ответил Бенджен, хотя что-то в его интонации было не так. — За эти годы я разговаривал с другими людьми, которые знали правду, и в конце концов мы все пришли к выводу: только здесь и только сейчас. Прошу, прости меня за это. Мне это нужно. — И снова Джон собрался было сказать, что прощать нечего, но дядя продолжил: — Пришло время узнать правду, Джон. О том, кто ты есть. О твоём отце. И о твоей матери тоже.       — Ты знаешь, кто она? — спросил он с надеждой, пропустив мимо ушей остальные слова Бенджена.       — Я всегда знал, Джон. Твоя мать — Лианна Старк. А твой настоящий отец — принц Рейегар Таргариен.       Мир погас. Джон почувствовал, как затылок ударился о лёд, и едва расслышал встревоженные слова дяди. Когда он пришёл в себя, то лежал в постели в комнате куда теплее той, где ночевал прежде. Он попытался сесть — голова слегка закружилась — и тут почувствовал руку дяди на своей. Джон обернулся и увидел Бенджена, а рядом с ним — пожилого человека, смотревшего на него молочно-белыми глазами.       — Мне приснился странный сон, — сказал он, но взгляд Бенджена дал понять: это был не сон.       Чёрный Замок, 298 год от З.Э.       Бенджен Старк.       Пятнадцать лет он ждал этого момента. Все выпавшие на его долю испытания, все споры с братом, все те мгновения, когда смотрел на племянника и едва сдерживался, чтобы не открыть ему правду. Всё вело к этому. С того самого дня, как Нед вернулся с Джоном, Бенджен всё понял. Его брат никогда не умел лгать, а в той лжи, которую он пытался продать, зияло слишком много прорех, чтобы в неё поверить. Его удивляло, что кто-то вообще поверил. Хотя, учитывая всё, через что им пришлось пройти, возможно, именно поэтому никто не задавал лишних вопросов.       При первой же возможности он поговорил с Недом. Спросил, что тот намерен делать с Джоном, и был потрясён, почти раздавлен ответом брата. Поначалу Бенджен решил, что это лишь временное прикрытие, и смирился с тем, что Джона назовут бастардом. Пусть это и бросало тень на память сестры. Ланнистеры и Роберт Баратеон уже показали, на что готовы пойти ради истребления Таргариенов, а значит, любая угроза их власти должна была быть устранена. Поэтому он принял: пока что Джону придётся быть бастардом Неда. Но другие слова, которые произнёс брат, Бенджен принять не смог. Ни тогда, ни все эти годы спустя.       * Винтерфелл, 283 год от З.Э. *       Бенджен смотрел на младенца и, хотя видел в нём черты сестры, что-то в облике мальчика выдавало и отца — не того, кого считал им весь мир, а настоящего. Он задумался: когда подрастёт, проступит ли в нём ещё больше Рейегара Таргариена? Шагнув к другому племяннику, спавшему в нескольких шагах, Бенджен понял: Робб пошёл больше в мать. Это нисколько не умаляло его любви к нему, хотя Бенджен не сомневался — Джон всегда будет занимать в его сердце особое место.       Быть её сыном — уже достаточная причина. А что это сыновство означает — почти что обязывало к такому чувству. Выйдя из детской, он кивнул кормилице и одарил её тёплой улыбкой. Эта женщина будет заботиться об обоих его племянниках — а значит, заслуживает самого малого. Бенджен направился в солярий к Неду и, кивнув стражам, был пропущен внутрь. Его брат и новобрачная жена не ладили между собой из-за Джона, и поначалу Бенджен решил, что именно это было причиной мрачного настроения Неда.       — Оба малыша спят. Боги, видеть их такими мирными... — сказал он, усаживаясь.       — Если бы моя леди-жена разделяла твои чувства, брат. Она хочет, чтобы Джона забрали от нашего сына, — вздохнул Нед.       — Ты сказал, что не допустишь этого? — спросил Бенджен и, получив утвердительный кивок, почувствовал облегчение. — Что нам делать, Нед? Когда он подрастёт — когда мы скажем ему правду?       — Единственная правда, которую ему нужно знать, — что он мой сын. Больше ничего, — отрезал Нед, и Бенджен уставился на него, не веря своим ушам.       — Ты, верно, не думаешь...       — Думаю. Какой в этом прок? Что хорошего это принесёт? — спросил Нед сердито.       — Он узнает, кто его мать. Узнает правду о своём рождении и о своём праве крови.       — Он бастард. У него нет никакого права крови.       — Это полная хуйня. Не смей говорить мне, что моя сестра согрешила с мужчиной, который не был её мужем, и принесла в мир бастарда. Не после того, как она столь яростно осуждала твоего толстого друга за то же самое. — Голос его поднялся, хотя вскоре ему предстояло подняться ещё выше.       — Не смей так говорить о моём короле, — возразил Нед.       — Твой чёртов король лежит в люльке в пятидесяти шагах отсюда. Я знаю свою сестру, Нед. Она и Рейегар были женаты. Готов поклясться в этом своей клятвой.       — Ты ошибаешься.       — Значит, ты не намерен встать за свою кровь? — прошипел он.       — Я дам Джону жизнь, которой он заслуживает, — любовь семьи. Больше ему ничего не нужно, — сказал Нед, и когда Бенджен двинулся к выходу, брат подошёл к нему: — Ему не скажут правду, Бенджен. Ни ты, ни я, ни кто-либо другой. Я обещал ей уберечь его — не более и не менее.       — Ты обрекаешь его на позор, — бросил он в ответ, выйдя из комнаты.       Чёрный Замок, 298 год от З.Э.       Несколько дней спустя дело дошло до кулаков — они подрались по-настоящему, и брат угрожал ему и Джону тоже. Нед использовал его привязанность к племяннику, чтобы фактически вынудить принести клятвы. Дошёл до того, что пригрозил: публично назовёт Джона его именем и сдаст Роберту Баратеону — прежде чем позволит тому узнать правду о себе или даст Бенджену говорить о нём. Такого от брата Бенджен не ожидал никогда, и хотя за эти годы их отношения отчасти наладились, заслуга в том была скорее его собственной, нежели Неда.       Хоуленд пришёл к нему спустя год после принятия клятв и рассказал, что им нужно сделать. Не будь этого разговора, Бенджен, возможно, уже давно похитил бы племянника и бежал с ним куда глаза глядят. Лорд Сероводья дружил с Лианной как никто другой и открыл ему правду о том, что нашли в той башне. Рассказал, что Нед велел ему уничтожить все свидетельства, подтверждавшие законность рождения Джона. Хоуленд же этого не сделал и не собирался.       — Это было бы против её воли, Бенджен. А я всегда был скорее её другом, нежели Недовым, — сказал Хоуленд.       — Что мне делать, Хоуленд? Я стал человеком Дозора, потому что боялся — Нед может причинить вред моему племяннику.       — Ты там, где должен быть, Бенджен. Старый мейстер — ты знаешь, кто он на самом деле? — спросил Хоуленд, и Бенджен покачал головой. — Эймон Таргариен, сын Мейкера и брат Эйгона Невероятного.       — Родня Джона, — тихо произнёс он.       — Эймон. Она назвала его Эймоном — в честь Рыцаря Дракона и самого мейстера, — ответил Хоуленд.       — А Нед? — спросил он.       — Быть может, однажды он образумится. Быть может, даст твоему племяннику ту жизнь, которой тот заслуживает. Или же окажется, что слишком крепко держится за клятву, данную недостойному человеку, и не за обещание, данное сестре. Мы — ты, я и Эймон — должны быть готовы к этому дню. Старые Боги задумали что-то для твоего племянника, Бенджен, иначе не позволили бы ему выжить, когда столь многие из его семьи погибли.       Глядя, как Джон лежит в покоях Эймона, Бенджен думал об этих словах. Что Старые Боги уготовили его племяннику? И захочет ли сам Эймон принять в этом участие? Тот, чьим именем был назван племянник, суетился вокруг него и ждал вместе с Бендженом, когда Джон очнётся. Как и он сам, мейстер ждал этого дня очень долго. Все годы, что племянник грезил о чести, которую найдёт в Дозоре, ему хотелось открыть ему правду об этом месте. Никогда это не должно было стать его жизнью, его судьбой, — и всё же в итоге ему тоже пришлось сюда прийти. Ибо только отсюда он мог двигаться куда угодно — действия брата, или, вернее, его бездействие в отношении Джона, сделали это более чем очевидным.       Брат разочаровал его. Видеть, как Нед угодливо тянется к тому жирному оленю, соглашается стать его Десницей и ещё и породниться домами, — от этого у Бенджена мутило душу. И всё же, выехав за ворота и привезя Джона сюда, он по крайней мере обрёл надежду: хоть один человек из их семьи не предал Лианну и её сына. Теперь оставалось только надеяться, что Джон очнётся, что удастся рассказать ему больше правды — и что племянник не возненавидит его за это.       — Мне приснился странный сон, — сказал Джон, проснувшись, и взглядом Бенджен дал ему понять: это был не сон.       Они с мейстером ждали, пока Джон окончательно придёт в себя, велели принести горячей еды и с облегчением смотрели, как тот ест с аппетитом. Убедившись, что прерываться больше не придётся — хотя ещё днём раньше к ним заходил Тирион Ланнистер справиться о здоровье Джона, — все трое придвинулись к огню. Бенджен ждал, пока племянник скажет, что готов слушать.       — Расскажи мне всё, дядя, — попросил Джон, и Бенджен сделал именно это.       Рассказ занял меньше времени, чем он ожидал. Харренхолл, исчезновение Лианны, гибель брата и отца, само Восстание. Он рассказал всё, что знал о Башне Радости, хотя вскоре должен был прибыть Хоуленд и поведать об этом подробнее. Когда Бенджен упомянул, что мейстер тоже приходится Джону роднёй, на лице племянника мелькнула слабая улыбка — такая хорошо знакомая. Как он и ожидал, со временем Джон стал больше похож на отца, нежели на мать, — и всё же кое-что от сестры в нём осталось: её черты, её повадки.       — Почему мой... мой дядя не сказал мне? — спросил Джон.       — Думаю, мой брат хотел совместить несовместимое, Джон, — ответил Бенджен. — Он принёс клятву королю, преклонил перед ним колено, а значит, поддержать твои права означало бы нарушить её. Я искренне верю, что он считал себя верным и клятве, и обещанию, данному твоей матери, — хотя, к моему великому раздражению, одному из них он следовал куда истовее, чем другому.       — Я имел право знать правду. Что он думал — что я разболтаю всё вокруг и подвергну опасности братьев и сестёр? Скажи он мне — я бы всё равно... всё равно пришёл сюда, — сказал Джон.       — Тебе не место здесь, племянник. Поверь человеку, прослужившему дольше, чем кто-либо другой. Стена — не для тебя, и судьба у тебя иная, — произнёс старый мейстер, и Бенджен с облегчением увидел, что племянник, похоже, с этим согласен.       — Что мне теперь делать, дядя? — спросил Джон, посмотрев на него, и Бенджен придвинулся ближе, заметив, как на глазах племянника наворачиваются слёзы. — Что мне теперь делать?       Просить племянника держать рот на замке нужды не было, а его внезапный интерес к обществу мейстера объясняли любопытством — тем более что и Тирион Ланнистер немало времени проводил в его покоях. В остальное время Джон упражнялся во дворе, и клинком владел хорошо, хотя нужно было лучше. Бенджен сам давал ему советы, и уже через неделю племянник бил его — как и любого другого в Дозоре, кто выходил против него. Это повлекло за собой неловкий разговор с Джиором Мормонтом: Старый Медведь едва не ликовал при мысли, что Джон вступит в ряды Дозора. Этого Бенджен не допустит — что бы племянник ни решил делать со своей жизнью.       Когда у ворот показались телеги под началом Хоуленда, Бенджен облегчённо выдохнул. Пришло время открыть больше правды и наконец привести в исполнение план, зревший долгие годы.       — Я сделаю всё, чтобы ты исполнил своё предназначение, Лианна. Клянусь Старыми Богами и Новыми, — тихо произнёс он, направляясь к воротам встречать Хоуленда, который возвращался в Чёрный Замок спустя четырнадцать лет.       Эссос, 298 год от З.Э.       Хоуленд Рид.       В мальчике было столько от матери, сколько и от отца — Хоуленд видел в нём и то и другое. Он понимал, почему некоторые называли его сыном Неда, понимал и то, почему леди Кейтилин, судя по всему, возненавидела его за это. Но в своей угрюмости Джон был так мало похож на Неда, что Хоуленд удивлялся: как никто не заметил этого прежде? Было о чём угрюмить — с учётом всего, что ему пришлось узнать.       Хоуленд оставил Джона и Эймона вдвоём и отправился спать. Он был рад более тёплому воздуху и надеялся, что приснятся Джиана и дети, а не другие сны, которые порой являлись к нему. Но вместо снов пришли воспоминания. Воспоминания о минувшем — одни из далёкого прошлого, другие лишь нескольких лун тому назад.       Он спорил с Недом, говорил ему, что тот нарушает обещание, данное Лианне, — но слова его не достигали цели. Мальчик был Недовой роднёй, Недовой кровью, и только Нед волен решать, что для него лучше, — а не Хоуленд и не глупая девчонка, которая, судя по всему, сама не ведала, что творила. Не будь раны, он, пожалуй, ударил бы этого рослого человека за такие слова, — но Хоуленд сдержался. Должен был сдержаться.       Преклонив колени у чардрева, он узрел будущее — путь и то, что надлежало ему сделать. Час ещё не пришёл, но почву можно было подготовить заранее, а потому он отправился к Стене — к другому Старку. Переговорив с Бендженом и старым мейстером, они составили план — один из многих, что прежде пришлось отвергнуть. Пусть другие и желали бы забрать мальчика из Винтерфелла раньше срока, правда была такова, что им это не по силам. Их было лишь трое, а Нед — Хранитель Севера; риск слишком велик. К тому же боги говорили, а Хоуленд умел слушать богов.       Ворон принёс весть, которую он ждал столько лет, — и всё же он не торопился, убеждаясь наверняка. Когда же он смотрел, как королевская свита проезжает через Перешеек, и видел, как Нед Старк скачет бок о бок с толстым оленем, Хоуленд и принял эту весть, и проклял её одновременно. Нед вёл свою семью к гибели, и не страдай от этого дети, Хоуленд, пожалуй, нашёл бы в том мрачное удовольствие. Вместо этого он лишь покачал головой и принялся готовиться к собственному пути.       Пустив коня в галоп, Хоуленд в конце концов нагнал людей, которых отправил к Стене, как только прилетел ворон. Телеги с припасами служили ему прикрытием для задуманного путешествия, и с каждой пройденной милей возбуждение в нём росло. Каков он? В кого пошёл? Так ли он сын своей матери, как и сын Рейегара? За прошедшие годы Хоуленд слышал разные рассказы и посылал людей приглядывать за мальчиком, но сам не видел Джона с тех пор, как тот был ещё грудным, — и теперь с нетерпением ждал встречи.       Они стояли на вершине Стены — он и Джон, оба вглядываясь вдаль. Последние несколько дней дались парню нелегко — когда весь твой мир переворачивается с ног на голову, иначе и не бывает — и Хоуленд чувствовал, что тот справился с этим так хорошо, как только мог. Джон принял как дар то, что у него появилось больше родни на свете, и узнал правду о своей матери. Пусть ему ещё только предстояло привыкнуть к мысли, что он — сын Рейегара Таргариена, а не Неда Старка, Джон, судя по всему, всё больше и больше с этим мирился. Что же до его пути и того, что ему надлежало делать, — это в голове у Джона пока не прояснилось, и Хоуленд поклялся принять любое решение, которое тот примет.       Когда пришло письмо с вестями из Эссоса, их планы обрели твёрдость. На протяжении многих лет Хоуленд поддерживал связь с Пауком и выяснял правду об евнухе, молясь своим богам. По причинам, ему неведомым, Паук должен был стать союзником — и весть, которую принесло письмо, это подтвердила. Джону предстояло отправиться к родной крови — к тем, кто был ему родичем, — и оттуда уже можно было претворить в жизнь остальное.       Прощания были сказаны, слова обменяны — сначала между Джоном и Бендженом, затем с его двоюродным дедом, слова, не предназначавшиеся для ушей Хоуленда. Они поскакали в Восточный Дозор, и к тому времени, когда добрались до него и до корабля, что должен был везти их в Белую Гавань, Хоуленд почувствовал: решимость Джона окрепла — настолько, что тот сам попросил называть его только по настоящему имени, и Хоуленд согласился. Джон Сноу умер, и жить отныне мог лишь Эймон Таргариен — таков был его выбор, и он принял его с готовностью.       Избранный путь оказался верным, и хотя впереди ещё оставалось немало миль, они двигались хотя бы в нужном направлении. Хоуленд нёс часть бумаг, подтверждавших истинность Эймона, а сам Эймон — письмо от двоюродного деда к тёте и дяде и меч, который не обнажали уже многие годы.       В Белой Гавани он ненадолго переговорил с Виманом — сообщил достаточно, но не всю правду о том, кем на самом деле был Джон Сноу: время полной правды ещё не пришло. Принял монеты, что дал им Виман, выслушал его рассказ о том, каков Эссос на самом деле, и несколько дней спустя они отплыли в Пентос. Добравшись туда, закупили обширные припасы, и Хоуленд наметил маршрут. Впервые за долгое время он не боялся, что на пути встретится беда или враг. Они творили дело Старых Богов, и пусть его боги были богами Вестероса — сам факт того, что рядом с ним наконец шёл Эймон Таргариен, будущий Первый своего Имени, заставлял Хоуленда чувствовать, как они действуют через него.       — Лорд Рид, лорд Рид, — произнёс Эймон, будя его, и Хоуленд на мгновение не понял, где находится, пока не огляделся, обрёл почву под ногами и сообразил, что они посреди пустынь Эссоса.       — Мы под нападением? — спросил он, почти раздражённо — резкое пробуждение всегда так на него действовало.       — Что? Нет. Просто вы казались… неспокойным, — смущённо сказал Эймон.       — Дурные сны, парень, дурные сны, — ответил он, хотя, к счастью, снов не было вовсе.       Они перекусили едой, которую Эймон приготовил сам, и Хоуленд видел нервозность в мальчике, когда тот затушил огонь и они были готовы седлать лошадей.       — Это твоя кровь, Эймон. Что твой тёзка сказал тебе перед тем, как мы покинули Чёрный Замок? — спросил он.       — Таргариен в одиночестве — страшная участь, — произнёс Эймон, и Хоуленд отметил про себя, как тот это сказал. С каждым днём что-то менялось: теперь он произносил «Таргариен» так же, как прежде говорил «Старк».       — Да. Узнать, что они не одни, — это будет великим даром для их духа.       — А вдруг они не поверят мне? — тревожно спросил Эймон.       — У нас есть доказательства, и у тебя есть письмо от двоюродного деда, не так ли? — сказал он, и Эймон кивнул.       Они вскочили в сёдла и двинулись глубже в Красную Пустошь; позади растянулся длинный обоз с припасами. По дороге им стало известно, что Визерис Таргариен погиб — при каких обстоятельствах, было неясно. Теперь единственной Таргариен в Эссосе помимо самого Эймона оставалась его тётя Дейенерис. Это и придавало их путешествию спешку, и омрачало черты Эймона тревогой. Тревогой, которую Хоуленд надеялся вскоре развеять — когда они найдут Дейенерис и тех, кто был с ней.       По правде говоря, Хоуленд не знал, сколько людей окажется рядом с Дейенерис Таргариен. В одних видениях он видел её в окружении тысяч, а то и десятков тысяч. В других — не более пятидесяти. Он надеялся на последнее и на то, что именно сегодня они до неё доберутся. С каждым днём промедления решимость Эймона чуть-чуть слабела, но Хоуленд знал: стоит тому увидеть тётю — и она окрепнет так, что уже ничто её не сломит.       Они прибыли, когда увидели, как она входит в погребальный костёр. Крики тех, кто был вокруг, достигли их ушей, и Хоуленд услышал собственный вскрик Эймона. Прежде чем он успел что-то сделать, Эймон тоже двинулся к костру, и лишь крупный косматый мужчина — которого Хоуленд, кажется, узнал — не дал ему войти в огонь следом.       — Это моя тётя, моя кровь, — громко крикнул Эймон, и не вмешайся этот мужчина, дело могло бы дойти до схватки.       — Не за этим ты здесь, Эймон, — сказал он, и косматый мужчина поглядел на него: они узнали друг друга. — Отпустите моего подопечного, сир Джорах, — произнёс он, и Джорах Мормонт подчинился.       — Лорд Рид? — произнёс Джорах почти с недоверием.       — Отпустите моего спутника, он больше не двинется с места, сир Джорах, — сказал Хоуленд, и Джорах — может, от потрясения, что тот стоит здесь, в нескольких шагах от него, — подчинился. — Эймон, — укоризненно окликнул он, когда тот, едва вырвавшись, снова потянулся к огню, и был рад, что его слова были услышаны.       Пока горел костёр, они сели среди мужчин и женщин, которых Хоуленд не знал, но счёл бы дотракийцами. Сир Джорах смотрел на него и на Эймона настороженно, и прошло совсем немного времени, прежде чем посыпались вопросы.       «Кто такой Эймон?»       «Что привело его сюда?»       «Не явился ли он снять с него голову за его преступления?»       «Как дела на Севере и у его семьи?»       Хоуленд взглянул на Эймона — тот неотрывно смотрел на огонь и казался почти сломленным тем, что, по его убеждению, произошло, — и Хоуленд желал бы сказать ему, что тот ошибается, но понимал: нельзя. Вместо этого он ответил Джораху, как мог.       — Твоя семья в добром здравии, Джорах. Мейдж и её дочери свирепы, как всегда, даже маленькая Лианна — такая же медведица, как любой из вас. Незадолго до нашего отплытия я видел твоего отца — он всё такой же, — сказал он и заметил в глазах Джораха облегчение, смешанное с тревогой.       — Они вспоминают обо мне?       — Нет, — сказал он, и Джорах, казалось, испытал от этого ещё большее облегчение.       — Мальчишка, Хоуленд?       — А кем, по-твоему, он может быть? — спросил он с любопытством.       — Он похож на Старка — или, может, я так решил потому, что он был в твоей компании. Хотя черты у него мягче, и он куда красивее, чем любой из сыновей Неда. — Джорах усмехнулся. — Погоди, это же бастард, так? — добавил он мгновение спустя, и Хоуленд покачал головой.       — Он далеко не бастард, Джорах. Он сын Лианны, — сказал он, и пока Джорах собирался задать следующий вопрос, Хоуленд уже шёл к Эймону, чтобы хоть как-то утешить его.       В глазах мальчика стояли слёзы, пока он смотрел на огонь, и Хоуленд решил, что тому нужно знать хотя бы часть правды.       — Твоя тётя жива, Эймон. Верь мне, — сказал он, и хотя тот собрался было расспрашивать дальше, пока что принял слова Хоуленда на веру.       Ранним следующим утром костёр догорел и дым рассеялся. Хоуленд, Эймон и Джорах с нетерпением смотрели на тлеющие угли. То, что он увидел, он видел во снах много раз за прошедшие годы, однако не на обнажённую лысую женщину и не на двух драконов, обвивших её, обратил он внимание в первую очередь. Зелёный дракон взмыл в воздух и приземлился на плечо Эймона. Громкие трели, которые он издавал, можно было назвать только радостными, а взгляды, которыми обменялись Эймон и дракон, свидетельствовали о рождающейся связи. Что же касается взглядов, которые бросала на него нагая женщина, — их Хоуленд затруднился бы истолковать.       Эссос, 298 г. от З.Э.       Дейенерис Таргариен.       Она услышала, как трескаются яйца, а потом почувствовала, как они ползут по ней. Драконы. Она вернула драконов в мир. Вокруг ещё бушевало пламя, но она не горела. Она чувствовала, как огонь сжигает её волосы и брови, как пламя почти щекочет кожу. Дрого обратился в пепел — как и ведьма, — и она ощущала, как драконы движутся вокруг неё, пока огонь не начал угасать. Когда она открыла глаза, то увидела, как зелёный дракон взмывает в небо — неловкий, но всё же летящий. Зрелище было невероятным.       Зачем он полетел к чьему-то плечу, она не понимала, и невзирая на собственную наготу поднялась на ноги, чтобы потребовать вернуть её дракона. Тот, к кому прилетел зелёный дракон — нет, не мужчина, а мальчик, — был темноволосым, с серыми глазами и выглядел примерно одного с ней возраста. Рядом с ним стоял мужчина, ростом с неё, смотревший на мальчика и на дракона у него на плече с выражением, которое иначе как благоговением не назовёшь. Она перевела взгляд с них на сира Джораха.       — Кто эти люди, сир Джорах? — спросила она, пока рыцарь набрасывал ей на плечи плащ. Золотой и чёрный драконы посторонились, позволив ему это сделать, а затем оба спрятались под плащом, высунув наружу лишь головы.       — Он утверждает, что является вашим племянником, кхалиси. Из Вестероса.       Первым порывом Дейенерис было отвергнуть его и назвать лжецом: он совсем не был похож ни на неё, ни на Визериса. В нём, казалось, не было ни капли валирийской крови, и судьба любого предполагаемого племянника была ей хорошо известна. И всё же, глядя на него — как он проводил рукой по чешуе зелёного дракона, — и прислушиваясь к звукам, которые издавал дракон, она всё яснее понимала: хотя бы частица её крови в нём есть. Она растерялась, когда мгновение спустя он подошёл к ней и передал зелёного дракона к его братьям. Не меньшим потрясением стала реакция зелёного дракона — тот почти с негодованием отнёсся к тому, что его так легко отдали.       — Думаю, твоя мать хотела бы познакомиться с тобой, маленький дракон; мы поговорим позже, — сказал юноша, и голос его звучал с тем же северным выговором, что и у сира Джораха.       — Кто вы? — спросила она, и улыбка, которую он ей подарил, была той, что хотелось бы разделить — той, которой она была бы рада при других обстоятельствах.       — Меня зовут Эймон Таргариен, сын Рейегара и Лианны Таргариен. Я ваш племянник.       Она оделась, посмеиваясь, пока драконы боролись за её внимание, и слушала, как сир Джорах рассказал ей, что мальчик и его спутник привезли припасы. Самые что ни на есть желанные — и она спросила, предназначены ли они ей и её людям. Была рада услышать, что так оно и есть. Кивком велев Джораху позаботиться о том, чтобы все поели и напились вволю и чтобы щедрость эта не была расточена впустую, Дейенерис попросила племянника и его спутника присесть.       — Вы говорите, что мой племянник, однако совсем не похожи на Таргариена, — сказала она, чувствуя, как зелёный дракон рвётся из её рук. — И всё же мой дракон тянется к вам. Почему?       — Он без сомнения чувствует мою кровь, тётя. Наш род — последние Наездники Дракона, а вы вернули драконов в мир. Без сомнения, он видит в мне нашу общую кровь.       — Неужели? — с подозрением спросила она.       — Для вас, тётя, — от нашего двоюродного деда на Стене, Эймона Таргариена, сына Мейкера и брата Эйгона Невероятного. — Мальчик — её племянник — протянул ей письмо, пока она пыталась осмыслить мысль о том, что у неё может быть ещё больше родных, если правда то, что он говорит.       — Ему должно быть…       — Да, он очень стар, но ум у него по-прежнему ясный, — сказал Эймон.       — Вас назвали в честь него? — спросила она, вскрывая письмо.       — В честь него или Рыцаря Дракона, как я думаю, — хотя наверняка мы никогда не узнаем, — произнёс Эймон почти мечтательно.       Чувствуя нетерпение зелёного дракона, рвущегося к мальчику, которого она надеялась признать наконец своим племянником, Дейенерис отпустила его, и тот стрелой полетел к Эймону, устроившись у него на коленях. Трели дракона были слышны даже оттуда, где она сидела, разворачивая письмо.       Мой дорогой племянник и дорогая племянница,       Потому что «Дорогая внучатая племянница или племянник в нескольких поколениях» — такое попросту не выговоришь, в конце концов. Великую радость приносит мне мысль о том, что мой тёзка доставит вам обоим это письмо и что мои слова будут прочитаны моей роднёй. Пишу с просьбой простить меня за то, что не могу прийти вам на помощь самолично. Годы отняли у меня силы и зрение, и я стал бы обузой, а не подмогой, — и всё же, несмотря на это, мне следовало прийти и предложить вам всё, что было в моих силах.       Увы, этому не суждено было случиться, и потому я от всей души рад послать более молодого и деятельного члена нашего дома сделать то, чего не смог я. Эймон истинный. Визерис, Дейенерис, он — сын вашего брата от второй жены, принцессы Лианны. У него есть бумаги, подтверждающие это, и его история так же интересна, как ваша собственная, — и столь же трагична. Таргариен в одиночестве — страшная участь: говорю это как тот, кто долгие годы полагал себя одиноким на Стене. Но вы оба и Эймон больше не одни, как вы теперь убедились. Желаю вам всем удачи в грядущих войнах и не завидую пути, который вам предстоит, — хотя и сам желал бы пройти его вместе с вами.       Мы — драконы, рождённые парить высоко в небесах, и я верю, что в вас наш дом вновь взмоет ввысь. Врагам — несите Пламя и Кровь. Союзникам — дарите надежду. Друг другу — ту семью, которой каждого из вас лишили и которую столь многие стремились отнять.       В вас всех — все наши надежды. Всю любовь своего сердца отдаю тебе, дорогая племянница, тебе, Визерис, и тебе, Эймон, — мои дорогие племянники.       Твой дядя,       Эймон Таргариен.       Слёзы пришли сами собой, и написанное затронуло в её сердце место, которое она считала навсегда закрытым. После Визериса Дейенерис думала, что осталась одна, и в каком-то смысле — учитывая, каким оказался его конец, — даже принимала это. Теперь же, глядя на племянника и на зелёного дракона, дремавшего у него на руках, и думая о словах двоюродного деда, Дейенерис понимала: это была ложь, которой она убаюкивала себя. Она никогда не принимала этого по-настоящему. То, что она чувствовала сейчас, говорило ей об этом и доказывало. Вот что она принимала, — и пока ей помогали одеться, взгляд её ни на миг не отрывался от племянника. Эймон сидел с двумя другими драконами, которые принимали его присутствие с той же радостью, с какой теперь принимала его она, — и это зрелище грело ей душу.       Они решили разбить лагерь на ночь и двинуться в путь поутру. Дейенерис была рада еде и припасам, которые Эймон и невысокий человек — ей сказали, что это Хоуленд Рид, кранногмен с Севера, — привезли с собой. Она встревожилась, когда драконы отказались есть, и удивилась, услышав от Эймона, что они не будут — или не могут — есть сырое мясо. Что им нужна приготовленная еда, — а потому она подошла к огню и поднесла мясо к пламени. Сначала накормила чёрного, потом золотого дракона, пока Эймон делал то же самое с зелёным.       — Как вы узнали, племянник? — с изумлением спросила она, когда драконы принялись жадно есть. Дейенерис погладила чёрного по голове, когда тот насытился.       — Благодаря огню, тётя.       — Дейенерис.       — Эймон, — сказал он, и она кивнула. — Мы готовим мясо на огне, а раз драконы сами способны производить его…       — То логично, что именно так они и предпочитают есть, — подхватила она с кивком. — Как вы думаете, они скоро начнут дышать огнём? — нетерпеливо спросила она.       — Не знаю. Этих драконов не было в мире более ста лет. Я не знаю, чего ожидать, но думаю, они будут как Призрак, — сказал Эймон.       — Призрак?       — Мой лютоволк. Он ушёл на охоту и должен скоро вернуться, — сказал Эймон почти с надеждой, как ей показалось.       — У вас есть лютоволк? — спросила Дейенерис, и Эймон кивнул, после чего принялся рассказывать, как лютоволк стал его спутником.       Рассказав эту историю, Эймон поведал ей другие — о его матери и её брате, и Дейенерис слушала их с жадностью ребёнка, которому рассказывают сказки на ночь. О том, как Лианна Старк переоделась мужчиной и участвовала в турнире, и как Рейегар по приказу её отца — деда Эймона — должен был привести рыцаря на суд. Она слушала, как Эймон говорил о любви, обернувшейся такой трагедией, и сожаление со стыдом в его голосе тронули её настолько, что она сказала: она не винит его.       Оба потеряли так много. Их кровь была общей, и оба лишились матери и отца. Дейенерис потеряла братьев, Эймон — дядей. Когда Эймон рассказал ей, что её отец сделал с его дядей и дедом, она хотела было возразить — но не смогла. Вместо этого попросила прощения, услышав в ответ, что и ей не за что просить. Эйерис был отцом Дейенерис — но он был и кровью Эймона, так что если она виновна, то виновен и он. Это она приняла всей душой — чувство разделённой ответственности. Когда она наконец легла спать и прижала к себе двух драконов, она увидела, как Эймон делает то же самое с третьим, — и её чувства лишь окрепли.       Поутру, позавтракав и накормив драконов, они заговорили о том, куда держать путь, и предложение посетить Кварт исходило от маленького кранногмена. Дейенерис намеревалась выслать всадников на разведку в поисках укрытия, но лорд Рид отсоветовал. Сир Джорах подтвердил, что такой город существует, но добраться до него будет непросто. С припасами, привезёнными Эймоном, они рассудили, что смогут добраться до города, если будут расходовать их бережно. Они были готовы выступать, но сначала нужно было сделать кое-что не менее важное. Назвать драконов.       — Вы хотите, чтобы я назвал одного из них? — спросил Эймон, поражённый этим предложением.       — Он тянется к вам даже больше, чем ко мне, Эймон. Думаю, вы должны дать ему имя. А вот эти двое… — сказала она, засмеявшись. — Этого я назову Дрогоном — в честь моего мужа, — сказала она, Эймон кивнул, а Дрогон чирикнул. — А ты. Тебя я назову Визерионом — в честь брата, которого я знала, и каким должен был стать Визерис. Ты будешь всем, чем он не был: верным, добрым, сильным и стойким.       — Хорошие имена, Дейенерис, — сказал Эймон, и она почувствовала нечто похожее на гордость, взглянув на него с немым вопросом. — Рейгаль. В честь отца, — тихо произнёс он, и зелёный дракон громко зачирикал.       — Доброе имя, Эймон.       Они выступили в тот же день, и большую часть следующих нескольких дней она провела, обмениваясь историями с племянником. Оба рассказывали о своей жизни до этого дня. Дейенерис говорила о сире Уиллеме, о доме в Браавосе, о том, как её жизнь изменилась, когда он погиб. Эймон рассказывал о Винтерфелле и о двоюродных братьях и сёстрах, которых называл братьями и сёстрами, — и о дяде с тётей, которых её племянник не жаловал, и она разделяла это чувство. Мысль о том, что Эймон рос бастардом и ему позволили уйти на Стену, принести клятву и отречься от жизни, пока его дядя служил человеку, убившему его настоящего отца, — человеку, который смеялся над телами его истинных братьев и сестёр, — вскоре переполнила Дейенерис гневом, которого она ещё не знала прежде.       К тому времени, как они добрались до Кварта, она чувствовала, что знает его достаточно хорошо. Они ели вместе, часто разговаривали и проводили время с драконами. Не раз она ловила на себе его взгляд — и замечала, что сама смотрит на него так же. В ночь перед тем, как они достигли высоких стен города, они обменялись поцелуем — и не одним, — и Дейенерис поймала себя на мыслях о том, каков он без одежды. Она была уверена: если им предоставят жильё в самом городе, они непременно окажутся в одной постели хотя бы однажды. Так что Эймон был для неё не менее желанной целью, чем безопасность городских стен.       — Эймону лучше держаться в стороне, принцесса. Пусть жители Кварта думают, что вы одна на всём белом свете, — сказал Хоуленд Рид, и она взглянула на Эймона — тот кивнул.       В ту ночь Дейенерис стояла в своей комнате, а у двери нёс стражу белый волк — Призрак присоединился к ним ещё на подступах к городу и оказался таким, каким описывал его Эймон, и даже лучше. Именно волк почуял Эймона раньше неё: алые глаза устремились к двери, и она открыла её, впустив его внутрь. Слова были не нужны — ни единого; её рука потянулась к его руке, чтобы повести в спальню. Глядя в глаза Эймона, она видела в них голод.       — Ты этого хочешь, Эймон? — произнесла она, позволив платью упасть на пол, и замерла перед ним обнажённой.       — Да, — ответил он, — и тут же она почувствовала его губы на своих и руки, скользящие по её телу.       Кварт, 298 год от З.Э.       Эймон Таргариен.       Красивых женщин он видел прежде. Леди Старк, при всех его сложных чувствах к ней, была женщиной поразительной красоты. Рос, думал Эймон, была настоящей красавицей, да и другие встречались ему — каждая красивая по-своему: леди Дейси Мормонт или Винафрид Мандерли, с которой он виделся лишь однажды. Красоту Серсеи Ланнистер отрицать было невозможно. И всё же ни одна женщина не была так прекрасна, как его тётка, — и Эймон готов был поспорить, что во всех Семи Королевствах и в Эссосе не нашлось бы никого, кто хотя бы приблизился к ней.       Это делало их совместное путешествие неловким: он то и дело ловил себя на том, что смотрит на Дейенерис, — и не раз бывал застигнут врасплох. То, что она, судя по всему, не была против его восхищённых взглядов, стало для него неожиданностью, и не раз он замечал, что она тоже смотрит на него. Они говорили о своей семье — с обеих сторон, но главным образом о той, что была общей для них обоих. Эймон рассказал ей всё, что знал, а Дени добавляла свои истории — некоторые из которых, как теперь понимали оба, вряд ли были правдой.       Правдой же оказалось то, что он смог рассказать ей об отце — её брате — и о своей матери: похоже, это сделало её счастливой — узнать, что всё, во что она верила о своём брате, было истиной. Он был рад, что Дейенерис не выросла в Вестеросе и не слышала лжи, которую распускали о Рейегаре Таргариене, — лжи, порождённой Робертом Баратеоном, не способным смириться с тем, что его никогда не любили так, как любили отца Эймона. Истории, которыми они делились, и драконы сблизили их ещё больше. Не раз Эймон ощущал желание заключить её в объятия и прикоснуться губами к этим нежным устам.       И всё же лишь в Кварте между ними что-то произошло — и даже тогда он не был зачинщиком. Дейенерис впустила его в свою комнату и у него на глазах позволила платью упасть на пол, открывая взгляду свою наготу. На этот раз — без тревог за её безопасность и без драконов поблизости, — что позволило Эймону насладиться этим в полной мере. Когда Дейенерис спросила, хочет ли он этого, он ответил без колебаний и промедлений — и шагнул к ней.       ***Предупреждение: откровенная сцена.*       Ощущение, когда его губы коснулись её, застало их обоих врасплох. Огонь вспыхнул с первого поцелуя той ночи, оставив обоих без дыхания. Когда его рука коснулась её груди, Эймон почувствовал, как она потянулась навстречу его прикосновению, а когда его пальцы скользнули по затвердевшему соску, она застонала. Он почувствовал, как его одежда едва не трещит по швам, и не сразу понял, что дело было не только в её руках. Эймон и сам не меньше Дейенерис стремился оказаться обнажённым, и это заняло совсем немного времени.       Когда он поднял её на руки и прижал к груди, она радостно засмеялась, однако глаза выдавали голод, который та чувствовала, — голод, несомненно, равный его собственному. Поцелуй, которым они обменялись, пока он нёс её к постели, только подтвердил это. Как ни хотелось Эймону показать выдержку и изящество и бережно уложить её на ложе, судьба распорядилась иначе: не глядя под ноги, он споткнулся. Они оба рухнули на кровать, и пока он лежал, смеясь над своей оплошностью, почувствовал, как рука Дейенерис потянулась к нему и заскользила вниз по его телу.       Никто, кроме него самого, никогда не касался его естества, и ощущение пальцев Дейенерис, обхвативших его член, едва не заставило его кончить прямо тогда. Глаза почти отказывались смотреть на это — и всё же он не мог отвести взгляда, наблюдая, как её рука движется от основания к самому кончику. Пальцы скользнули по головке, затем снова вниз — чтобы снова начать этот путь. Эймон понимал: долго он так не продержится. Поэтому накрыл её руку своей и взглядом дал Дейенерис понять причину — и убрал её ладонь, чтобы снова притянуть её к себе для поцелуя.       На этот раз поцелуй был иным — более жадным, — и он почувствовал, как язык Дейенерис сражается с его собственным. Её зубы осторожно прикусывали его губы. Эймон заметил усмешку на её лице, когда убрал голову, словно сдаваясь, — а потом услышал её тихий вздох, когда слегка укусил её за шею. Откуда он знал, что делает, — оставалось загадкой: казалось, какая-то сила направляет его туда, куда нужно. Звуки, которые издавала Дейенерис, пока он нежно покусывал её ухо, лизал шею и целовал её тело всё ниже и ниже, Эймон надеялся слышать ещё не раз. Добравшись до её груди, он на миг остановился, впитывая взглядом то, что было перед ним. Бледность нежно-розового соска, его упругость, будто молящая об уделённом ей внимании, твёрдость самой груди — всё это грозило захлестнуть его чувства с головой, и когда он наклонился вперёд и принялся целовать, лизать и покусывать грудь и сосок, звуки Дейенерис лишь усилили это ощущение.       Что заставило Эймона целовать её живот — он не знал, разве что желание попробовать на вкус каждый дюйм её тела. Никогда это желание не было столь сильным, как когда он добрался до лона Дейенерис. Её запах манил Эймона к влажному блеску серебристых волос между её бёдрами. Капли влаги казались самым сладким нектаром, какой ему доводилось видеть. Взглянув на лицо Дейенерис — и увидев, как сильно она хочет его, — Эймон подался вперёд, высунул язык и вкусил её.       Сказать, что он ел как волк, каким и был, — не было бы преувеличением. Как не было бы преувеличением и то, что он так увлёкся, что не замечал ни дрожи и содроганий тела Дейенерис, ни её вскрика, когда он привёл её к краю. Не с первого и не со второго раза, как Дейенерис запускала пальцы в его волосы, Эймон это замечал — и, пожалуй, не заметил бы и в третий. Когда же он всё-таки посмотрел на неё, увиденное потрясло. Дейенерис лежала на кровати, разметав волосы по подушке, с каплями пота на щеках. Она выглядела растрёпанной и, по его неискушённым глазам, — измученной, что вызвало у него мгновенную тревогу.       — Прости, прости. Я не хотел…       — Не смей заканчивать эту фразу, Эймон Таргариен, — произнесла она прерывистым голосом. — Ты лучше бы хотел — и готовься повторить это снова. — Её улыбка показала, что он всё понял неверно: она испытала наслаждение, а не страдание.       — Было хорошо? — спросил он, всё ещё немного растерянный.       — Почти так же хорошо, как это, — произнесла она с лукавой усмешкой.       Дейенерис опрокинула его на спину, так что Эймон оказался лежащим навзничь — его естество стояло твёрдо и в полном возбуждении, — а затем принялась делать с ним то, что он делал с ней. Её язык коснулся его груди, скользя вниз, а пальцы снова обхватили его член. Эймон приготовился к тому, что она снова станет ласкать его рукой, как прежде, — но это явно было не то, что задумала Дейенерис. По головке его члена провёлся не её палец и не рука его погладила. Вместо этого она воспользовалась языком, и Эймон не знал прежде ничего подобного.       — Нет, не так закончится эта ночь, — произнесла она — ему, себе и богам — и прекратила своё исследование языком. Переместившись выше по его телу, она на миг оперлась своим весом — совсем небольшим — о его живот, поднялась и опустилась на него сверху.       Эймон думал, что прикосновение её рук или языка — предел возможного блаженства. Он ошибался. Жестоко ошибался. Когда он вошёл в неё, он ощутил её тепло и влажность, обволакивающую его член, а затем тесноту её лона, принимавшего его всё глубже. Эймон был уверен, что именно так выглядят все семь небес — застонав от наслаждения. Когда Дейенерис начала медленно двигаться на нём и их взгляды встретились, он с удовольствием увидел, что она чувствует то же самое. Когда же она ускорилась, на этот раз застонала вслух уже Дейенерис.       — Эйимооонн!       Сколько это продолжалось, Эймон не мог сказать. Слишком долго? Слишком мало? Ровно столько, сколько нужно? Всё сразу — и ничего из этого одновременно. Эймон почувствовал, как Дейенерис почти рухнула на него.       — Трахни меня, Эймон! — потребовала она, и Эймон исполнил приказ.       Ощущение было ещё сильнее, чем когда она двигалась одна, — теперь они двигались вместе. Дейенерис скакала на нём как на драконе, их тела сталкивались снова и снова, страсть нарастала, как нарастало и чувство внутри него. Его собственный пик увлёк за собой её, и кто первым выкрикнул чьё имя или кто кричал громче — пусть судят другие.       — Эймонн! — Дейенерис!       Для него это не имело значения: если бы это было состязание и он проиграл, Эймон с радостью принимал бы подобные поражения до конца жизни.       — Дейенерис, — тихо произнёс он ей на ухо, целуя щёку, и услышал, как её дыхание выровнялось.       — Эймон, — ответила она, и это были последние слова, которые в ту ночь произнёс кто-либо из них.       Конец откровенной сцены       На протяжении следующей недели он проводил с ней каждую ночь, а порой и часть дня. Хоуленд поглядывал на него странно, однако так и не заговорил об их с Дейенерис близости. Сир Джорах, похоже, был недоволен их союзом, но тоже молчал. Иногда, когда они оставались наедине и лежали в постели, отдыхая после любовных утех, они разговаривали часами. Оба много говорили о том, что предстоит, и о планах, которые нужно строить, чтобы вернуть трон своей семьи. Эймон ни разу не усомнился в правильности отношений с женщиной, которая была его тёткой по крови, — Дейенерис не позволяла ему сомневаться. Они драконы и отвечают лишь перед богами — так она говорила; и если её слов не хватало, то время, проведённое с настоящими огнедышащими драконами, довершало остальное.       Вот почему, вернувшись и обнаружив, что драконы похищены — пока они искали корабль, чтобы покинуть Кварт, — Эймон позволил праведному гневу разбудить своего внутреннего дракона. Он знал, кто их взял, — задолго до того, как Дейенерис пришла к тому же выводу. Ксаро Ксоан Даксос первым столкнулся с гневом его тётки. Эймон и Джорах вместе с Коварро и Ракхаро легко усмирили стражей этого человека, и тот быстро признал свою вину. Когда Дейенерис заперла его в пустом хранилище и тем самым решила его судьбу, Эймон не испытал никаких угрызений совести. Окажись выбор за ним, тот лишился бы головы, так что смерть была ему уготована в любом случае.       Они направились к Дому Бессмертных и обнаружили у входа одного из колдунов. Синегубый объявил, что войти может лишь Мать Драконов, и хотя Эймон собрался было возразить, Хоуленд посмотрел на него так, что всё стало ясно: так должно быть. Едва колдун увёл Дейенерис внутрь, Хоуленд оказался рядом и протянул Эймону склянку, велев выпить. Когда тот выпил, его подвели к каменной стене, и он почувствовал толчок в спину и полетел на пол.       — Что за… — произнёс Эймон, вставая на ноги и обнаруживая, что находится внутри Дома Бессмертных, а не снаружи. Голос Дейенерис и щебет драконов звенели у него в голове, и ему почудилось, будто чей-то голос говорит ему следовать путём своей судьбы.       Кварт, 299 год от З.Э.       Сир Барристан Селми.       Барристан прибыл в город, охваченный, судя по всему, смутой. Вдали ещё клубился дым большого пожара, и он молил Семерых, чтобы оказался в нужном месте и не пришлось уехать, так и не найдя Дейенерис. Шедший рядом Стронг Белвас, казалось, был так же нетерпелив, как и он сам, тогда как капитан Гролео всё явнее раздражался бесплодными поисками. Барристан и сам испытывал разочарование и боялся, что суждено ему провести остаток дней, странствуя по Вольным Городам в поисках надежды и мечты, которым не суждено сбыться.       Той же ночью, когда они ужинали в таверне, удача, кажется, наконец повернулась к нему лицом. Только о драконах и говорили вокруг — и о том, как Дом Бессмертных сгорел дотла. Небылицы, конечно же, — Барристан понимал: люди говорят образно, не буквально. Когда он спросил, остались ли драконы здесь, услышанный ответ заставил его почувствовать: поездка оказалась не напрасной. На следующий день они с Белвасом заняли место у причалов, и вскоре Дейенерис Таргариен показалась в нескольких шагах от него.       Это было похоже на встречу с призраком из прошлого. Серебряные волосы и фиолетовые глаза принадлежали другой королеве — и они одни говорили о том, кто перед ним. Дейенерис была юна, почти ребёнок, однако держалась так, будто прожила куда дольше и знала несравнимо больше. Она шла с той властностью, что Барристан встречал лишь у единиц, и все они были много старше и опытнее. Рядом шёл мальчик того же возраста, темноволосый, темноглазый, с мечом на поясе, одетый весь в чёрное, — а на левой стороне груди, кажется, красовался небольшой дракон дома Таргариенов. Были и стражи — люди, которых он признал бы дотракийцами, и один, который мог быть только с Севера. Барристан готов был поклясться, что видит болотника с Перешейка, — но это едва ли возможно. И вот, заметив, что тот смещается в их сторону, Барристан тоже двинулся вперёд. Принцесса, судя по всему, была заворожена серебряным шаром, который подкатился к ней: она подняла его и взяла в руки. Едва слышное «Мне жаль» слетело с губ мужчины, почти потонув в шуме на пристани.       Его нож пронзил мантикору прежде, чем та успела ужалить, — принцесса смотрела на неё и на Барристана с изумлением. В глазах стоявшего рядом мальчика одновременно читались облегчение и злость. Стражи вокруг мгновенно сомкнулись, упёрев клинки ему в горло, а за спиной раздались крики боли. Он обернулся, желая убедиться, что кричит именно тот, кто пытался убить принцессу, — и сам громко ахнул от потрясения и неверия. Несостоявшийся убийца лежал на земле, однако остановил его не стражник и даже не человек. Белый волк рвал ему руку — именно он удерживал злодея и именно он был источником его воплей.       Над волком и распростёртым на земле человеком парили три дракона, и если бы Барристан не видел их собственными глазами, а кто-то рассказывал ему эту историю, он назвал бы того лжецом. Вот они — во всём своём великолепии — настоящие драконы. Куда крупнее лошадей и несравнимо более грозные, они ревели, точно подгоняя белого волка к тому, что хотели бы сделать сами. Барристан услышал северный голос, просивший принцессу отдать приказ, и стоило ей согласиться, тот, кто хотел её убить, нашёл свой конец в зубах и когтях белого волка.       — Благодарю за помощь. Могу ли я узнать имя человека, спасшего меня? — спросила принцесса, пока белый волк бежал к ней и к мальчику. Волк лизнул сначала руку принцессы, затем руку мальчика — морда его была ещё в крови, — и лишь теперь Барристан по-настоящему разглядел, что перед ним не просто волк, а настоящий исполин.       — Арстан Белобород, — произнёс он, однако маленький человек, которого он принял за болотника с Перешейка, шагнул вперёд.       — Нет нужды лгать, сир Барристан. Время для этого давно миновало, — сказал болотник, и мальчик произнёс восхищённым голосом то, что говорили о нём почти все.       — Сир Барристан Смелый.       Белвас присоединился к ним, когда они двинулись в сторону дворца, который принцесса назвала своим, — стража была настороже, однако именно темноволосый мальчик, казалось, наблюдал за Барристаном пристальнее всех. Белый волк — который, как выяснилось, оказался лютоволком и таким же созданием из легенд, как три летящих над головами дракона, — был внимательнее любого стражника. Барристан был уверен: окажись он или Белвас замечены во лжи, именно Призрак — так назвал его мальчик — покончил бы с обоими. Он рассказал лишь часть своей истории, позволив Белвасу говорить о кораблях и Иллирио. Бывший ямный боец смутился, когда его назвали Барристаном Селми, а не Арстаном Белобородом.       Барристана тщательно обыскали — невзирая на возражения болотника, мальчик и слышать не хотел, — а когда волк вынюхал спрятанный нож, Барристан без лишних слов его отдал. Затем его провели в просторные покои, где его рассказ выслушали только он сам, мальчик и принцесса. Рассказ, который дался куда легче и занял куда меньше времени, чем Барристан когда-либо мог предположить. Он был удивлён, что именно мальчик, а не принцесса, воспринял услышанное острее всего, — расстроился сильнее и в ярости зашагал по комнате, когда дошло до частей о Неде Старке и о том, что с ним случилось.       — Дурак, — произнёс мальчик. — Честный дурак, он… мои сёстры, боги…       — Эймон, — сказала принцесса, поднимаясь на ноги и шепча ему что-то. Глядя теперь на мальчика — когда слова дошли до него по-настоящему — Барристан начал различать фамильное сходство.       Почему сын Неда Старка находился рядом с принцессой и был одет как Таргариен, оставалось непонятным — но ответы на давно занимавшие его вопросы должны были прийти в своё время. Слова принцессы, судя по всему, возымели действие: мальчик прекратил ходить из угла в угол и подошёл взглянуть на него и заговорить.       — Арья и Санса Старк, сир Барристан. Что известно об их судьбах?       — Леди Санса находится в заложниках, а леди Арья бесследно пропала после того, как лорд Старк был арестован за государственную измену.       — Она мертва? — спросил мальчик, и Барристан увидел в его глазах остроту, которой прежде там не было. Он надеялся, что его честный ответ принесёт хоть немного утешения.       — Я так не думаю, хотя не могу утверждать наверняка. Ланнистеры разыскивали её, и когда я уезжал, им это так и не удалось, — что говорит о том, что она хорошо спряталась. — И он увидел на лице мальчика первую улыбку — улыбку, которую Барристан слишком хорошо знал, и по мере того как смотрел на неё, многое начинало проясняться.       — Она всегда умела прятаться, — сказал мальчик.       — Кто вы? — спросил Барристан. — По-настоящему. Я вижу перед собой Старка — и всё же не смею…       — Вы говорите с моим племянником, сир Барристан. Эймон из дома Таргариенов, законнорождённый сын принца Рейегара Таргариена и Лианны Старк, законный король андалов, ройнаров и Первых Людей, лорд Семи Королевств и Защитник Государства, — произнесла Дейенерис с властностью, не допускавшей возражений.       Ребёнок. Был сын. Барристан едва верил услышанному — вот почему, вот для чего братьев послали охранять башню в Дорне. Вот почему Нед Старк вернулся из Дорна с бастардом и опозорил свой плащ. Он защищал племянника сестры — прекрасно зная, что Роберт или Ланнистеры сделали с его братьями и сёстрами и что непременно сделали бы с племянником, представься им такая возможность.       — Ваша Милость, простите меня, — произнёс Барристан, опускаясь на колено и глядя на мальчика — на своего принца, своего короля, свой смысл существования.       — Встаньте, сир Барристан, — мягко сказал Эймон. — Прошу вас, ибо мне ещё только предстоит научиться быть королём. — Барристан повиновался — как будет повиноваться отныне.       Он взглянул на принцессу и почувствовал укол совести: он прибыл сюда, чтобы разыскать её и служить ей, если она окажется достойной. Ребёнок с кровью Старков в жилах вдобавок к крови дракона вселял куда больше уверенности, чем рождённый от Эйериса после одного из его безумств. И всё же принцесса явила себя столь же достойной и здравомыслящей, на что он надеялся, — и теперь, поднявшись, Барристан ощутил раздвоенность, которая не укрылась от чужих глаз.       — Меня куда больше утешает то, что именно племяннику, а не мне суждено царствовать, сир Баристан. Не бойтесь же, что ваше желание служить подле него умалит вас в моих глазах. Наш Дом должен выжить, и именно на Эймона должна лечь эта ответственность, — сказала принцесса, и он заметил, как Эймон протянул руку, взял её ладонь и нежно сжал.       В тот вечер они поужинали, и Баристан перемолвился словом с теми, кто окружал короля и принцессу. Сир Джорах Мормонт — рыцарь, изгнанный за свои преступления. Баристан решил держать его на примете: доверия тот не вызывал. Дотракийцы принадлежали к кхаласару, что следовал за покойным мужем принцессы и не покинул её, когда тот пал. А человек, которого Баристан принял за кранногмена, и вправду им оказался — только не из простых. Хоуленд Рид был среди тех, кто скакал с Недом Старком в Дорн, и именно он мог ответить на вопросы, которые Баристан намеревался задать ему той же ночью.       Хоуленд поведал ему правду о том, что произошло в Дорне, и Баристану пришлось сдержаться, чтобы не пронзить его на месте за предательство Эртура. Он понимал, почему тот так поступил, — однако величайший рыцарь, что когда-либо жил на свете, заслуживал иного конца. Когда Хоуленд рассказал ему об Эймоне — Джоне Сноу, как тот был известен прежде, — Баристан обрадовался тому, что Старк лишился головы. Поступки Неда Старка лгали той чести, которую тот приписывал себе. Хоуленд, казалось, скорбел о нём и тревожился о том, что его гибель означает для его Дома и Севера, — и вместе с тем, похоже, испытал облегчение от прихода Баристана.       — Он будет нуждаться в тебе рядом, Баристан — и чтобы оттачивать своё мастерство, и чтобы получать советы в грядущие дни, — сказал Хоуленд, пока они смотрели на сад, где спали три дракона.       — Он и принцесса?       — Этому не бывать, и оба это знают, — однако же берут ту малую толику утешения, что им осталась, пока они ещё вместе.       — Им суждено расстаться? — спросил он с любопытством.       — И как возлюбленным — навсегда, и как спутникам — на короткое время, — ответил Хоуленд.       — Я не понимаю, — сказал он, и Хоуленд посмотрел на него так, словно взгляд его пронизывал до самой души.       — Здесь действуют силы, которых даже я не вполне понимаю, — однако все мы во власти богов в том, что грядёт. Путь принцессы лежит в Астапор, где она найдёт войско, что понадобится в ближайшие луны; путь же Эймона ведёт его назад — туда, где всё началось. К Башне в Дорне и в Солнечное Копьё, где он обретёт то, что нужно ему, дабы стать королём, каким ему должно быть.       — Он намерен отправиться сейчас? — спросил он, и Хоуленд покачал головой.       — Луна, две — он это чувствует, и лишь он сам узнает, когда придёт срок. Что до меня — я отбываю завтра: нужно позаботиться о Севере и приготовить его к возвращению короля.       — Робб Старк, если не ошибаюсь, объявил себя королём — во всяком случае, так говорил Иллирио, когда отправлял меня в путь.       — Однако не он тот волк, которого боги прочат к венцу, сир Баристан. И пусть Эймон — дракон, не заблуждайтесь: в нём не меньше волчьей крови, чем в любом из его предшественников.       — Вы любите этого парня, — сказал он, и Хоуленд рассмеялся — долго, от души.       — Я любил его мать, сир Баристан, как родную кровь. Любил её — и сына её люблю так же.       Переменчивый человек ушёл, как и обещал, — на следующий же день. Баристан наблюдал, как Эймон и Хоуленд долго разговаривали, а затем на протяжении следующей луны проводил дни за поединками во дворе, обучая своего короля всему, чему только мог. Талант в нём был — но его требовалось оттачивать, и Баристан лишь надеялся, что времени хватит. Если так — мало кто сравнится с Эймоном, когда он закончит. Чего Баристан искренне желал — чтобы это случилось нескоро.       Когда пришло время прощаться с принцессой, в глазах молодого короля стояли слёзы. Вплоть до самой последней ночи перед разлукой они делили постель — и оба верили, что это последний раз. Судя по тому, как неохотно они говорили прощальные слова, оба это понимали. Принцесса забрала два корабля Гролео — в том числе тот, которым командовал сам капитан. Эймон и Баристан взяли третий.       Долго после того, как город и корабли скрылись из виду, он наблюдал, как Эймон стоит с белым волком на корме и смотрит вдаль. Сначала Баристан решил, что тот ищет взглядом принцессу, — но вскоре увидел в небе зелёного дракона. Прошло почти две луны с тех пор, как Баристан впервые увидел драконов, и те заметно выросли за это время. Почти достаточно большие, чтобы на них сесть, — говорили принцесса и Эймон, глядя на них вместе. Баристан задумался: неужели так оно и будет — и именно верхом на драконе придётся отвоёвывать Железный Трон? Он поймал себя на надежде, что именно так, когда подошёл встать за спиной своего короля. Вместе они смотрели, как зелёный дракон освещает ночное небо, резвясь в своё удовольствие.       Дорн потребует такта и угроз — пламени и крови в некотором смысле. Мартеллы, возможно, встретят Эймона без радости, но Доран был не глупец, а при наличии драконов именно Эймон сядет на трон. Принцесса, которую ему уготовят в жёны, — возможно, не та, которую выбрал бы Баристан; та отплыла в иную сторону. Быть может, именно так всё и должно было сложиться. Принцесса Дорна и Король-Дракон — разве не об этом он мечтал давным-давно? Разве не ради этого он желал провести остаток своих дней на службе?       — Сир Баристан? — спросил Эймон, услышав его смешок.       — Простите, Ваша Милость, — я лишь размышлял о судьбе.       — Что-то мне не до судьбы, — сказал Эймон тоном, который слишком живо напомнил Баристану Рейегара. Эймон направился к своей каюте, оставив Баристана стоять на страже у двери. Во многих отношениях Баристан был безмерно рад служить тому, кто, по его молитвам, станет добрым королём. Этот король порой напоминал ему Рейегара — вот только порой это означало и мрачную его сторону тоже.