Глава 05

      Королевская Гавань, 300 год по З.Э.       Сир Барристан Селми.       Он был слишком молод, когда Джейхейрис восседал на Железном Троне. Рыцарь, уже видевший кровь, и всё же мало понимавший, чего стоит управлять королевством. Потому именно Белому Быку, сиру Герольду Хайтауэру, выпало давать советы королю, когда тот в них нуждался. Так же было и при Эйерисе — только тот никогда не искал ни чьих советов и не прислушивался ни к кому, кроме тех, кто говорил ему лишь то, что он хотел услышать. Что до лет, проведённых на службе у Роберта Баратеона, — там его мнения не спрашивали и не принимали никогда.       После отставки, когда он отправился служить принцессе, Барристан и не помышлял, что его слова будут слушать — он просто надеялся прикрыть её спину. Тогда он и думать не думал, что найдёт не только короля, но короля, который хочет его помощи в том, чтобы стать тем человеком, каким ему надлежит быть. Эймон не просто порой желал его совета — он сам его искал, и Барристан был куда больше вовлечён в решения и управление королевством, чем когда-либо ожидал. Порой советами пренебрегали или отвергали их — это правда, но всегда выслушивали, и впервые в жизни Барристан почувствовал себя по-настоящему достойным своего назначения.       Особенно это стало ощутимым, когда приблизилось время судов. Тогда же с особой ясностью открылось ему, что он служит воистину доброму и честному человеку. Эймон хотел быть суровым, но справедливым. Обуздать худшие порывы, какие могут одолеть короля, — и вместе с тем не оставить никого в неведении насчёт того, что произойдёт, если кто-то проявит нелояльность или потакнёт измене. Тем временем голоса, несхожие с его собственным, предлагали всё более суровые кары, и после каждого совещания король с Барристаном непременно говорили с глазу на глаз.       — Запад, Барристан. Я мало знаю о тамошних домах, разве только их имена. Банефорт и Леффорд, Свифт и Марбранд — они мне почти ничего не говорят, стыдно признать, — сказал Эймон после встречи с сестрой и очередного разговора о судьбе Тириона Ланнистера.       — Что именно вы хотите узнать, Ваша Милость?       — На Севере есть такие дома, как Болтоны, Амберы, Карстарки и Мандерли — все готовы, пожалуй, взять власть, если дом Старков пошатнётся. Но Запад… я… верно ли я понимаю, что Тайвин Ланнистер не позволял ни одному дому осмелиться бросить вызов его превосходству?       — Совершенно верно, Ваша Милость. Тем более — после Дождей Кастамере, — сказал Барристан, и король кивнул.       — Значит, ни один дом по-настоящему не готов управлять Западом? — спросил Эймон, и Барристан помедлил, прежде чем ответить.       — В отличие от Севера, Простора, Речных Земель или, пожалуй, Дорна, Запад и Штормовые Земли не имеют по-настоящему влиятельных второстепенных домов, Ваша Милость. Будь то умыслом — как на Западе под властью Ланнистеров — или стечением обстоятельств — как в Штормовых Землях под Баратеонами, — оба эти дома правят почти без соперников.       Барристан вспомнил, как смотрел на короля: тот сидел, барабаня пальцами по столу, обдумывая услышанное. Наконец, помолчав немного, Эймон, казалось, принял какое-то решение — и хотя не заговорил о нём, по крайней мере тогда, Барристан той ночью лёг спать с чувством, что день прожит не напрасно.       — Кто следующий? — спросил Эймон, и Барристан встряхнул головой, прогоняя воспоминания.       — Принцесса, Ваша Милость, — ответил он, заметив, как при этих словах на лице Эймона мелькнула едва уловимая улыбка.       Следующий час Эймон и Дейенерис говорили о будущем — её собственном и будущем королевства. Когда разговор зашёл о доме Ланнистеров, снова зазвучали голоса, требовавшие ещё более суровых приговоров. Однако Эймон стоял твёрдо — как стоял потом, когда беседовал с женой о награде для Дорна и о своих планах относительно самих судов.       За едой они сидели вместе — Барристан присоединился к Эймону, листавшему пергаменты за столом, и тишина между ними была одновременно желанной и совсем не таковой. Впрочем, продолжалась она недолго, и по обыкновению своему Эймон стал задавать вопросы о тех, кто правил до него. О деде, прадеде — и прежде всего об отце.       — Он бы гордился вами, Ваша Милость, — сказал Барристан, когда Эймон взглянул на него и молча велел продолжать. — Не только тем, что вы уже сделали, но и тем, что задумали. Монетой, которую вы возьмёте, и тем, на что её употребите. Справедливостью приговоров, которые намерены вынести, и тем, что вы милосердны там, где это оправданно.       — Есть те, кто считает меня слишком мягким, — почти прошептал Эймон.       — И те, кто сочтёт вас слишком суровым, Ваша Милость, — отозвался Барристан, и король тихо засмеялся.       — Проклятие короля — оставлять всех недовольными своими решениями.       — Хорошего короля — да, — согласился Барристан.       Снова повисло уютное молчание, и снова первым нарушил его король — Барристан удивился теме разговора, ибо ни Эймон, ни принцесса редко заговаривали об этом.       — В Кварте мне было показано будущее, Барристан, — начал Эймон. — Дени и я… мы… я думал… — Барристан посмотрел на него и увидел в его лице сожаление, но стоило ему это сделать, как оно исчезло. — Однако не суждено было. Я люблю свою жену, не поймите меня превратно, но не стану лгать и делать вид, что в тот миг не ненавидел богов. Ненавидел кровь в своих жилах и то, что значит нести эту кровь.       Барристану не нужно было поднимать взгляда, чтобы знать, какое выражение он увидит на лице короля. Эймон по природе своей был не гневлив, однако временами в нём таилась сдержанная ярость, которая, казалось, рвалась наружу. Барристан готов был биться об заклад, что в этот миг она была ближе всего к тому, чтобы вырваться — и почти тут же была загнана обратно, вглубь. Когда он всё же взглянул на короля, Эймон тихо гладил Призрака по шкуре.       — Вы верите, Барристан, что мы — игрушки в руках богов? Что они движут нами по своей воле и решают нашу судьбу?       — Я человек верующий, Ваша Милость, я верю в богов. Но я верю и в то, что мы сами отчасти решаем, как жить. Ведь боги не могли создать такого человека, как Тайвин Ланнистер или Грегор Клиган.       — Нет, только мы сами делаем из себя чудовищ, Барристан, — сказал Эймон, поднимаясь. — Мне нужно полетать, сир. Вы готовы?       — Предпочёл бы обойтись, Ваша Милость, — отозвался Барристан в шутку, вызвав у Эймона настоящий смех.       В сопровождении отряда стражи они направились к Драконьему Логову. Эймон отослал весть жене, сестре и тётке, сообщив, что летит просто для удовольствия, и Барристан почти ожидал, что принцесса к ним присоединится. В конце концов та не пришла, и он задумался — не для того ли, чтобы никто не заговорил об её отношениях с племянником. Слухи и намёки по-прежнему оставались главной валютой Королевской Гавани, и понадобится немало времени, прежде чем это изменится.       Зрелище того, как король разговаривает с зелёным драконом словно со своим огромным белым волком, по-прежнему повергало Барристана в восхищение. Не меньше потрясало и то, каково это — взлететь на спине Рейгаля вместе с Эймоном и видеть мир у себя под ногами. Несколько взмахов крыльями — и они уже летели над Великой Септой, а затем над Черноводным Заливом. Люди, корабли и даже здания — всё казалось крошечным внизу. Вскоре в поле зрения появились Дрифтмарк, а за ним Драконий Камень, и они приземлились на берегу у подножия Драконьей Горы.       Спарринг, короткая беседа, наконец прогулка в Саду Эйгона — а затем снова на спину Рейгаля и обратно в Королевскую Гавань. Какова бы ни была причина полёта, к тому моменту, как они вернулись в Драконье Логово, Эймон выглядел куда более решительным. Он разобрался с тем, что его тревожило, и в тот день у них была лишь одна встреча перед вечерней трапезой. На этот раз Эймону давал совет Варис, и Барристан стоял и слушал каждое слово евнуха. К своему удивлению, он не смог найти изъяна ни в одном из них, и хотя никогда по-настоящему не доверял евнуху, тот до сих пор не обманул короля и не направил его по ложному пути.       Барристан поклялся себе, что пока воздух наполняет его лёгкие, ни один мужчина и ни одна женщина этого не сделают. Всю жизнь он ждал, когда сможет служить лорд-командующим доброму и честному королю. В Эймоне он нашёл такого короля — и молился богам, чтобы те дали ему время и мудрость для достойной службы.       Королевская Гавань, 300 год по З.Э.       Оберин Мартелл.       Эллария лежала поперёк кровати — его любовь, нагая и спящая. Видение, ниспосланное самими богами, — и в иной день этого было бы более чем достаточно, чтобы удержать Оберина в их постели до утра. Однако этим утром почти ничто не могло его удержать, и потому, нежно поцеловав Элларию в щёку, он повернулся и вышел из комнаты.       Лёгкий кивок сиру Деймону, пока они шли к месту для поединков, — а затем быстрым шагом к тому месту, где уже было разложено оружие. Взяв копьё, Оберин принялся разминаться, а когда закончил, вышел против Деймона, а затем и против других своих стражей. Это были не настоящие схватки — даже близко. Настоящая предстояла позже, и меньше всего Оберин хотел устать или получить травму. Не когда он ждал этого дня семнадцать лет.       Когда он закончил, явились его дочери — а вместе с ними и тот человек, благодаря которому стало возможным всё, что должно произойти сегодня. Оберин поднял взгляд и увидел нового короля Семи Королевств — Эймон Таргариен смотрел на него сверху вниз. Редко когда он ощущал что-то родственное с человеком, взявшим в жёны его племянницу. Сегодня — ощущал, и весьма. Взгляды их встретились, и Оберин готов был держать пари, что Эймон видит в его почти чёрных глазах то же самое, что сам он видит в серых глазах короля. Сегодня свершатся и Месть, и Справедливость — обе давно заставили себя ждать.       Прежде чем Оберин успел кивнуть Эймону, тот повернулся и ушёл — сир Барристан, как всегда, следовал за ним. Оберин тоже повернулся, подошёл к дочерям и направился обратно в их покои в Красном Замке. Утром им предстояло завтракать с Арианной, и он не знал, присоединится ли к ним Эймон. Но впервые он обнаружил, что был бы рад, если б тот пришёл.       — Идёмте, в такой день лучше не быть голодными, — пошутил он с дочерьми, и бодрость тона скрывала то волнение, которое он на самом деле испытывал.       Дело было не в том, что он боялся поединка с Горой. И не в том, что сомневался в победе. Скорее, тихий голос где-то в глубине разума говорил ему, что что-то попытается лишить его того, чего он желал больше всего. Какая-нибудь игра разыграется, и его лишат права убить сначала Грегора Клигана, а потом Тайвина Ланнистера. Пусть он и знал, что именно это было обещано ему и Дорну и что до сих пор Эймон Таргариен держал все свои обещания. Малая часть его не верила, что это обещание тоже будет сдержано, — и, наверное, не поверит, пока жизни, которые были должны Дорну и дому Мартеллов, не будут взяты в самом деле.       Вернувшись в свою комнату, он обнаружил, что Эллария уже оделась, ушла и сидит за завтраком. Оберин быстро смыл пот и сменил одежду, чтобы присоединиться к своей любви и племяннице. Вошёл он в комнату совсем скоро и узнал, что Эймон на этот раз к ним не придёт. У короля много дел, сказала племянница, и если уж в чём Оберин не мог упрекнуть Эймона — так это в недостатке усердия.       — Разминка прошла хорошо? — спросила Эллария, когда Оберин нежно поцеловал её в губы и занял своё место.       — Только разминка, и ничего больше, любовь моя.       Ел он с аппетитом, говорил обо всём, только не о том, что занимало мысли, и внимательно следил за настроением племянницы. Арианна, он не сомневался, жаждала увидеть, как виновные в гибели Элии, Рейенис и Эйгона понесут кару, не меньше, чем он сам. Но он задумался: знает ли она, что задумал её муж, как всё пройдёт сегодня. Будет ли Эймон жесток и несправедлив или же будет праведным и добрым. Будет ли он драконом или волком — а может, они увидят в нём обоих, и только Львы в этот день встретят дракона. Любопытство взяло верх над всем остальным, и Оберин задал вопросы, не дававшие ему покоя.       — Суды, Ари, — все сегодня?       — Да. Тиреллы, лорды Запада и Простора и напоследок Ланнистеры.       — А насколько милосердным окажется Эймон? — спросила Эллария, и Оберин был благодарен ей за вмешательство. Всякий раз, когда он произносил имя Эймона, в его голосе звучало куда больше злости, чем следовало.       — У милосердия моего мужа есть предел, тётушка. Одни не получат его вовсе, другие удивятся, насколько он может быть Справедлив. Но Львы заплатят кровью, — твёрдо сказала Арианна, и Оберин улыбнулся — по-настоящему — прежде чем доесть завтрак.       Остаток утра пролетел быстро, и Оберин удивился, когда его вызвали в королевский солярий. Чувствуя, как сердце забилось быстрее, он направился туда — почти в ярости. Почти уверенный в том, что давешние опасения насчёт того, что его лишат права, вот-вот подтвердятся. Если бы не глубокий вдох, который он сделал, войдя в коридор, он, пожалуй, не смог бы сдержать язык, когда его провели в комнату. Но благодаря этому он просто встал, сел, когда ему предложили, и позволил Эймону говорить, не перебивая.       — Никакого представления, Оберин. Никакого показательного урока, никакого риска ради доказательства какой-то своей правоты. Если таков ваш план — советую от него отказаться, — приказал Эймон.       — Я хочу услышать это из его собственных уст, Ваша Милость. Услышать, как он назовёт себя насильником и убийцей, каковым и является, и назовёт Тайвина — тем, кто отдал приказы, — ответил Оберин, удивляясь про себя, как Эймон так хорошо знает его замыслы.       — Его смерть — достаточное тому доказательство, и смерть эта причитается не только вам и вашей семье, Оберин. Она причитается короне, королевству, домам Таргариенов и Старков и многим другим. Вы убьёте того, кто будет перед вами, — и сделаете это как можно быстрее и чище. Запомните мои слова: я не допущу, чтобы что-либо поставило под угрозу смерть самого Тайвина Ланнистера, — Эймон смотрел на него в упор, и Оберин почти не выдержал этого взгляда. Почти.       — Какая вам разница, как я его убью, — лишь бы убил?       — Моя тётка желает видеть смерть Горы, Оберин. Смотреть, как этот человек испускает последний вздох и навсегда уходит из мира. Моя сестра желает видеть, как Тайвин Ланнистер лишится головы за всё, что он стоил нашей семье. Я сам желаю этого так сильно, что почти чувствую вкус. Так сильно, что если бы не обещание, данное мной своему тестю и вам, — он умер бы, когда мы взяли этот замок, или в одну из тех многих ночей, что провёл в своей камере с тех пор.       Оберин смотрел на Эймона и видел, сколько правды в его словах. То малое родство, что он ощутил утром, глядя на него снизу вверх на месте для поединков, теперь стало куда полнее и весомее.       — Каждое мгновение, пока они дышат незаслуженным воздухом, — это оскорбление всех тех, кого они отняли у нас. Покончите с ним, Оберин, покончите быстро и без церемоний, и знайте: тем самым вы докажете то, что так стремитесь доказать. В глазах богов и королевства вина Тайвина Ланнистера будет подтверждена Судебным Поединком. Утешьтесь этим — и тем, что голову этого человека возьмёте вы сами, — произнёс Эймон и потянулся за куском пергамента, протянув его Оберину. — И вот это тоже пусть вас утешит.       Тот пробежал глазами написанное и улыбнулся. Это было заявление Короны, которое огласят, как только Гора падёт. Эймон называет Тайвина тем, кем тот является, — и преступления его будут выставлены напоказ перед всем миром. Это было не то же самое, что услышать признание из собственных уст Тайвина. Или вырвать слова из глотки Горы, — и всё же, как сказал Эймон, в конечном счёте это не имело значения.       — Я покончу с ним быстро, Ваша Милость, — сказал Оберин, поднимаясь.       — За Элию, Рейенис и Эйгона, — произнёс Эймон тихо — почти благоговейно.       — За Элию, Рейенис и Эйгона, — повторил Оберин.       Час спустя Оберин стоял в Тронном Зале рядом с любовью своей жизни и дочерьми. Он смотрел, как вошли Санса Старк и принцесса Дейенерис и заняли свои места. Затем вошли Эймон и Арианна, и Эймон занял Железный Трон. Сир Барристан встал чуть левее, Арианна заняла место на меньшем, но не менее изысканном кресле справа. В зале царила такая тишина, что, казалось, упади игла — услышишь, и в этой тишине Эймон поднял руку и заговорил.       — Да начнутся суды, — велел Эймон.       Королевская Гавань, 300 год по З.Э.       Уиллас Тирелл.       Им предстояло выйти не первыми и даже не вторыми. И всё же его семья и он сам хотели присутствовать при части других приговоров. Чтобы понять, насколько суровы они будут, и попытаться разобраться, что это означает для собственной участи. Его мать, отец, бабушка и сестра, оба брата и тётки — все страшились того, какой она может оказаться. И правильно делали. Оберин, впрочем, давал понять, что всё будет не так ужасно, как могло бы, и хотя напрямую с королём они ещё не говорили, тот не производил впечатления жестокого или злобного человека.       И всё же это могло быть лишь маской. Правда, Уиллас сколько ни старался, не мог придумать, зачем. Их судьба была в руках Эймона Таргариена, и поделать с этим было почти нечего. Они стояли, смотрели и ждали, всё это время пытаясь не думать о том, что их черёд скоро настанет. Уилласу это плохо удавалось, и, взглянув на бабушку и сестру, он увидел, что им везёт не лучше.       Взгляд на Оберина принёс ему подмигивание и улыбку дорнийского принца. Красный Змей не был любимцем его семьи, хотя Уиллас всегда ладил с ним лучше, чем они. Он не винил его в том случае, из-за которого почти потерял возможность ходить, и называл это тем, чем это было. Чего его отец, мать и особенно бабушка не могли сделать.       Тронный Зал затих, когда вошли Санса Старк и принцесса Дейенерис — обе притягивали взгляды почти в равной мере. Хотя Санса была несколько лет моложе принцессы, она превосходила её ростом на несколько дюймов, а контраст, который создавали их разные цвета волос и глаз, наверняка зажигал сердца иных мужчин. Уиллас готов был держать пари: встань рядом с ними Маргери — и он смотрел бы на трёх самых прекрасных дам в стране. Хотя несколько мгновений спустя, когда вошли король и королева, он засомневался в своих словах.       — Вы стоите в присутствии их милостей, короля Эймона и королевы Арианны, да царствуют они долго, — возгласил глашатай.       — Да царствуют долго, — ответил каждый в Тронном Зале, и евнух с лорд-командующим Королевской Гвардии, а также Оберин следили взглядами за многими из тех, кто это произносил.       После краткого слова, произнесённого самим королём, ввели первых из судимых. Лорды Запада опасливо подались вперёд в ожидании королевского приговора. Быстрее, чем он или они ожидали, Эймон Таргариен потребовал возмещения в виде единовременного платежа от каждого дома, а также повышения налогов. Затем, к удивлению Уилласа и облегчению лордов Запада, их отпустили с позволением вернуться в свои замки.       Он почувствовал на себе её взгляд и обернулся: бабушка смотрела на него с поднятой бровью, вопрос так и остался невысказанным. В словах, по крайней мере. Следующими шли лорды Простора, и Уиллас затаил дыхание, гадая, не назначат ли одного из них Хранителем или не подарят ли кому Хайгарден, — но ни того ни другого не произошло. Снова единовременные платежи и небольшое повышение налогов — и всё. Затем пришло время решать судьбу его семьи, и на нетвёрдых ногах они вышли вперёд.       — Долго размышлял я о судьбе дома Тиреллов, — начал король. — Ибо не только последние их действия дают мне для этого основания.       Уиллас едва не съёжился: один из его настоящих страхов начинал сбываться. Ему не нужно было смотреть на бабушку, чтобы знать — она сделала то же самое. По всему залу, казалось, люди перестали дышать — настолько воцарилась тишина. К тем, кто просто жаждал услышать приговор, примкнули те, кто давно желал видеть падение его семьи. Слова, сказанные ему бабушкой много лет назад, теперь, казалось, вот-вот обретут плоть — и проклятая беда была в том, что поделать с этим они почти ничего не могли. Что до человека, восседавшего над ними в роли судьи, — он не открывал карт и не спешил выводить их из мучительного ожидания.       — Лорд Мейс Тирелл. За ваши действия в ходе восстания против моего дома вы настоящим объявляетесь изменником и лишаетесь звания Хранителя Юга, лорда Простора и лорда Хайгардена. Благодарите судьбу, что я не намерен карать вас сверх этого, — произнёс король, не оставляя ни места, ни времени для ропота и вопросов.       Рука Гарлана на плече отца — по знаку Уилласа — успела отвести его назад, прежде чем король велел самому Уилласу выйти вперёд. Тот вышел, изо всех сил стараясь стоять твёрдо.       — Лорд Уиллас, справедливым и истинным приговором Короны является следующее: ваша семья обязана выплатить сумму в один миллион золотых драконов, а также платить повышенные налоги в размере одной десятой. Сумма долга подлежит выплате в течение пяти лет. Все долги Короны перед домом Тиреллов прощаются и признаются отдельными от настоящего соглашения.       — Ваша Милость, — произнёс он, лихорадочно соображая, как им расплатиться и какие земли обложат налогом. Мгновение спустя оказалось, что именно те, которыми они владели три сотни лет, — и это едва не лишило его дара речи.       — Дом Тиреллов останется лордом Хайгардена, и Корона не станет требовать от него сверх уже объявленного. Однако существуют определённые условия, которые необходимо принять и соблюдать. Условия, не подлежащие обсуждению, лорд Уиллас.       — Разумеется, Ваша Милость. — Голос Уилласа оказался куда тверже, чем он опасался, и как ему удалось сохранить самообладание — он и сам не понимал.       — Должности Хранителя и Верховного лорда отныне разделяются, лорд Уиллас. Вы займёте одну из них, вторую же Корона доверит другому. Принц Оберин Мартелл, выйдите вперёд.       По залу пронёсся изумлённый вздох, и даже Оберин, казалось, был потрясён словами короля.       — Ваша Милость, — произнёс Оберин, и голос его ясно давал понять: это не притворство — он и впрямь не ожидал такого поворота.       — Лорд Уиллас, вы будете служить лордом Хайгардена и Верховным лордом Простора. Принц Оберин, мы назначаем вас нашим Хранителем Юга, — произнёс король под шум голосов — в том числе отцовского — и Уиллас с облегчением увидел, как Гарлан и Лорас вдвоём угомонили его.       — Вы оказываете мне честь, Ваша Милость, — поклонился Оберин.       — Служите нам столь же верно, как служили до сих пор, принц Оберин, — и честь будет наша, — ответил король, вызвав улыбку у своей королевы, а также у сожительницы Оберина и его дочерей.       — Ваша Милость. — Оберин отступил назад, оставив Уилласа стоять в одиночестве.       — Лорд Уиллас, в числе условий, касающихся вашего наказания и новой роли, Корона оставляет за собой право одобрения любой кандидатуры, избранной вам в будущие супруги.       — Ваша Милость, — поклонился Уиллас.       — Это не единственный брак, в котором Корона намерена сыграть свою роль, — произнёс король зловеще. — Леди Маргери, подойдите, если вам угодно.       Уиллас обернулся и взглянул на Маргери: сестра шагнула вперёд с твёрдостью, на которую только была способна. Беглый взгляд на бабушку открыл её тревогу — было видно, как крепко та стиснула трость. Мать же, казалось, готова была двинуться вслед за Маргери, однако каким-то образом удержалась на месте.       — Ваша Милость, — тихо произнесла Маргери.       — Некоторые советовали мне обречь вас на служение Вере до конца ваших дней — будь то в сане септы или Молчаливой Сестры, — произнёс король, бросив взгляд сначала на жену, затем на тётку. — Другие советовали проявить снисхождение и не лишать вас будущего жены и матери. — Уиллас перехватил взгляд королевской сестры — как и Маргери. — Однако из-за того, за кем вы уже были замужем, необходимо тщательно взвесить, за кого вам можно позволить выйти вновь.       — Я понимаю это, Ваша Милость, — ответила Маргери — собранная и невозмутимая, как всегда.       — Воля Короны такова: леди Маргери Тирелл должна быть выдана замуж за сира Деймона Сэнда. После заключения этого брака сир Деймон будет узаконен и получит имя по своему выбору. Кроме того, Корона повелевает выделить замок и земли в качестве свадебного приданого, оплаченного из казны дома Тиреллов. Леди Маргери, принимаете ли вы волю Короны?       — С благодарностью, Ваша Милость, — произнесла Маргери каким-то образом. Уиллас смотрел не на сестру, а на человека, за которого ей предстояло выйти замуж, и не мог с уверенностью сказать, нравится ли ему увиденное.       Сир Деймон был красив собой, был воином — но он был из Дорна. Дорнийцы иначе смотрели на жён и постельные дела, или по крайней мере некоторые из них. Уиллас уловил удивлённый взгляд королевы, такой же — на лице одной из дочерей Оберина, а сам Деймон смотрел прямо на Маргери, словно видел её впервые. Уиллас понимал, что в том, к чему принуждал сестру король, было нечто постыдное. Но он знал и другое: Маргери зачахла бы и угасла, стань она септой или Молчаливой Сестрой. Наказание это или милость — покажет лишь время.       — Лорд Уиллас, вы и ваша семья вольны вернуться в свой замок в любое время. В должный срок Корона потребует первого взноса по вашему долгу, а свадьбу леди Маргери надлежит устроить как можно скорее. Вы воочию видели меру моего милосердия к тем, кто его заслуживает, — советую дождаться конца этих судов, чтобы понять, насколько ваша семья поистине счастлива.       — Благодарю вас за милость, Ваша Милость.       — Тогда пусть это положит конец вражде между нами, лорд Уиллас. Пусть сегодняшний день станет первым, когда мы назовём друг друга союзниками, и да не будет он последним.       — Я буду молить Семерых, кои суть Единый, чтобы так и было, Ваша Милость.       — Как и я — богам своей родины, лорд Уиллас.       Слушания не прерывались — звучали новые приговоры, жаловались награды. Когда объявили перерыв на обед, Уиллас знал: разговоров предстоит немало. По дороге в их покои он ожидал, что рядом окажется бабушка, — и к великой своей радости обнаружил, что это Маргери.       — Мне жаль, Марг... ты заслуживала...       — Тише, брат, — улыбнулась сестра. — Я боялась куда худшего — и для себя, и для нашего дома.       — Свадьба, Марг... Сир Деймон...       — Не найдёт себе жены лучше — а король не сыщет более верной подданной.       — Ты не злишься? Не грустишь?       — Сегодня я просто чувствую облегчение, — вздохнула Маргери. — Завтра смогу встретиться со своим суженым. Если на то будет воля богов — найду счастье с мужем.       — Марг?       — Больше, чем с каждым из двух предыдущих, вне всякого сомнения.       Уиллас покачал головой и поцеловал сестру в щёку. В покоях, за едой, отец кипятился, а Лорас по-дурацки грозился убить сира Деймона. Всё это время бабушка сидела с каким-то странным выражением лица, а после трапезы именно она решила вернуться в тронный зал и понаблюдать за судом над Ланнистерами. Слова, которые она шепнула ему по дороге туда, пугающе напоминали то, что прежде говорила Маргери.       — Я боялась худшего, Уиллас. За Маргери, за наш дом и за собственную участь.       Королевская Гавань, 300 г. п.З.       Арианна.       Арианна была в ярости на мужа — как, впрочем, и Оберин, хотя право на неё по-настоящему имел лишь кто-то один из них. Всю дорогу до обеденного зала после первой части слушаний она кипела злостью, а едва добравшись, не дала никому ни слова сказать, ни куска проглотить. Вместо этого взяла Эймона под руку и провела его мимо стола, за которым сидели её кузены, дядя и Санса Старк, прямиком в соседнюю комнату. Сир Барристан следовал за ними до конца и встал у двери, чтобы никто другой не вошёл.       — Это не то, о чём мы договаривались, Эймон, — начала она, обернувшись к мужу.       — Нет. Но это то, что я решил, — просто ответил муж.       — Деймон не может жениться на этой... этой... шлюхе, — почти выкрикнула она.       — Что ты думала, Ари? Что я дам ему белый плащ? Запишу в Королевскую Гвардию? — парировал Эймон. — Думаешь, он выдержит обеты?       — Ты говорил, что меняешь обеты, Эймон, — отрезала она.       — Да, меняю. Но это не суть и не причина, и ты прекрасно это знаешь.       Ей было больно от того, что он поступил именно по той причине, которую она теперь понимала. Что Деймона отсылают прочь лишь потому, что они когда-то были любовниками. Хотя немного — она не могла лгать — ей это даже нравилось. Мысль о том, что муж ревнует и именно из-за этой ревности скрыл от неё часть своих замыслов, чуть-чуть будоражила её.       — Тебе не о чем ревновать, Эймон. Слова, которые я произнесла, когда мы венчались, я говорила от сердца, — мягко сказала Арианна, касаясь пальцами его щеки.       — Я знаю. И хотя это может выглядеть как ревность — это не так. Не совсем.       — Лишь отчасти? — засмеялась она, и Эймон засмеялся вместе с ней.       — Да, лишь отчасти, — ответил он, удостоившись за эти слова поцелуя. — Есть те, кто знает о тебе и сире Деймоне, Ари. Другие, кто, быть может, когда-нибудь узнает. Я... — Эймон взял её в объятия. — Мы... Мы не можем допустить никаких сомнений насчёт нашего дитя. — Арианна прижалась к его ладони, пока он тихонько поглаживал её ещё не округлившийся живот. — Деймон не должен стать Рыцарем-Драконом при твоей Нейрис.       Арианна слегка кивнула — всё ещё не вполне согласная с мужем, но хотя бы немного лучше его понимавшая. Её раздражало, что он преподнёс это как сюрприз, и она спросила — почему. Эймон просто ответил, что до тех пор, пока не произнёс эти слова вслух в тронном зале, окончательного решения не принял, а потому не хотел поднимать вопрос, чтобы потом поступить иначе.       — Оберин Хранителем, Эймон. Отец вряд ли обрадуется, что ты не назначил им его.       — Твой отец должен понять, что получает лишь то, что мы ему даём, Ари. Его поддержка была щедро вознаграждена, но правит он в Дорне, а не в Вестеросе.       — Тем не менее найдутся те, кто сочтёт, что ты пренебрёг отцом, Эймон. Назовут его слабым.       — Это последнее, что про него можно сказать, — фыркнул Эймон. — Но для этой роли он и впрямь не подходит. Войском командовал Оберин, Ари. Он поведёт твоих людей в любой битве, в любой войне — и, возможно, ещё поведёт в грядущих. — Арианна поёжилась. — Должность Хранителя всегда задумывалась как военная, а не политическая. Лучше отдать её воину, нежели политику.       — Отец возненавидел бы такое о себе услышать, — фыркнула она.       — Твой отец играет в игру не хуже любого другого, Ари. Оберин, быть может, и его копьё, но в руках Дорана это копьё зажато.       — Это так.       Глядя на Эймона, она чувствовала, что он что-то скрывает, и потому спросила, не изменились ли ещё какие-то из его замыслов. Услышанное удивило её и несколько потрясло, и Арианна задумалась, что подумают об этом приказе отец и дядя. Как дал ясно понять Эймон — приказом это и было. Для неё самой в нём было нечто романтичное, и она со смехом укорила мужа за то, что он таков в глубине души.       — Это моя жена делает меня таким, — ответил Эймон, поцеловав её глубоко, а затем урчание в животе заставило их переключить внимание на иные нужды.       Когда они заняли места за столом, Тиена посмотрела на неё, и Арианна улыбнулась и кивнула. Кузина немного расслабилась — как и Санса Старк, которой Эймон шепнул что-то на ухо. Оберин же — отнюдь, назвав поступок Эймона оскорблением для Дорна. Когда Арианна уже собралась поставить дядю на место, Эймон сделал это сам.       — Оскорблением для Дорна называешь ты это. Осторожнее, Оберин, и помни, с кем говоришь. Мы ныне родня по браку, но это даёт тебе лишь самую малую вольность — и только наедине, — произнёс Эймон спокойно, однако с властью. Его королевский голос становился всё внушительнее с тех пор, как они взяли город, и порой это было по-настоящему впечатляющим зрелищем.       — Прошу прощения, Ваша Милость, — произнёс Оберин — нисколько не устыдившись.       — Дорн только что получил Хранительство Простора. Его принц служит королевским Мастером законов, а Королева Семи Королевств никогда не потерпит оскорбления Дорна — ни от кого, даже от своего короля. — Эймон взглянул на Арианну и кивнул. — Сир Деймон будет женат и получит замок и земли, подобающие его новому положению. Его узаконят и дадут доброе истинное имя. Чем же я оскорбляю Дорн?       Арианна взглянула на дядю. По правде говоря, Оберин не столько называл это оскорблением, сколько был застигнут врасплох — и это ему не понравилось. А то, что застигнуть его врасплох сумел именно Эймон, задело дядю вдвойне. Отношения между ними по-прежнему были далеки от того, на что Арианна когда-нибудь надеялась, а Оберин всегда ощетинивался, когда речь заходила об Эймоне, — из-за того, кто его породил.       Что до Эймона — он стремительно становился тем королём, каким Арианна всегда верила, что он станет. Внутренняя решимость, сила воли, ощущение правого и неправого — всё это проступало в нём всё отчётливее. Как и Дракон в его крови, хотя Волк никуда не исчезал. Всё то, что чувствовал и думал о себе её муж, когда носил имя Джон Сноу, давно кануло в прошлое. С каждым днём с тех пор, как он возложил на голову корону, он становился всё больше Эймоном Таргариеном. Что её дядя и познавал сейчас на собственном опыте.       — В Дорне? — спросил Оберин, и эта пауза перед словами на мгновение смутила Эймона.       — Нет, я ещё не решил, — ответил Эймон, пока Арианна смотрела на него с любопытством. — Либо Харренхолл, либо замок на Западе.       На слова Эймона Оберин взглянул на неё, и Арианна покачала головой. Дядя просто принял это как решённое, которого никакими её просьбами не изменить. Остаток трапезы прошёл в относительном молчании — не считая болтовни кузенов между собой. Эллария ненадолго заговорила с Сансой Старк, которая в основном беседовала с Эймоном, а Арианна ела и не раз поглядывала на Оберина. Дядя сидел, ел скудно и поднялся задолго до остальных. Хотя Арианна объясняла это отчасти его нетерпением — он явно жаждал наконец увидеть, как разберутся с Ланнистерами.       Когда они вернулись в тронный зал, однако, первыми оказались вовсе не Ланнистеры. К немалому замешательству её и Оберина, вперёд вышел и встал перед Железным Троном незначительный западный дом — Вестерлинги. Глядя на мужа, Арианна редко видела его столь разгневанным — и столь же владеющим собой в этом гневе. Зрелище было устрашающим, и даже в Оберине оно пробудило любопытство.       — Лорд Спайсер, леди Вестерлинг. Вы предстаёте здесь сегодня по обвинению в сговоре с целью убийства Короля Севера, его лордов, леди и их воинов. Как вы ответите на обвинение? — спросил Эймон голосом, холодным как лёд. По залу прокатились громкие возгласы, однако громче всего прозвучал скорбный вскрик Сансы Старк.       Прежде чем обвиняемые успели ответить — и прежде чем Эймон успел подняться, чтобы пойти к сестре, — Призрак сдвинулся с места у Железного Трона и направился к потрясённой девушке. Арианна, Эймон, Тиена, Оберин, Эллария и все присутствующие наблюдали, как Санса крепко обняла белого волка, а затем поднялась на ноги и в упор уставилась на стоящих перед ней мужчину и женщину.       — Ваша Милость... я... мы... — забормотала женщина.       — Не играли никакой роли. Называли брата моего роднёй. Искали лишь мира между Старками и Ланнистерами... — прорычал Эймон. — Ваша ложь плохо вам послужит здесь, миледи. — Сир Барристан шагнул вперёд и вручил Эймону несколько вороньих свитков, и женщина — леди Сибелл Вестерлинг — едва не побледнела при их виде. — Прочесть вслух, миледи?       — Мы... боялись гнева лорда Тайвина, Ваша Милость. Всё, что мы делали, — из страха перед его гневом, ибо не хотели разделить участь Рейнов и Тарбеков, — произнёс лорд Спайсер.       — Вы предали моего брата, потому что страшились гнева Львов. Каков же ваш страх перед Драконами, лорд Спайсер? Скажите мне — кого вам следовало бояться больше всего? — спросил Эймон, не ожидая ответа. — Я признаю вас обоих виновными в этих злодеяниях, милорд, миледи, виновными в предательстве моего брата, и проклинаю вас обоих за ту роль, что вы сыграли в его убийстве.       — Я требую Суда поединком, Ваша Милость, — произнёс лорд Спайсер, и Эймон усмехнулся.       — Корона назначает сира Барристана Селми своим поборником, — объявил Эймон, и лорд Спайсер обмяк, а леди Вестерлинг громко вскрикнула.       Её крики только усилились, когда Эймон огласил приговор на тот случай, если Смелый одержит победу в поединке. В чём каждый присутствующий был совершенно уверен.       — Дом Вестерлингов лишается всех своих владений. Лорд Гавен, если он ещё жив, настоящим приговаривается к Стене — как и его сын Роллам, по достижении им пятнадцатого именинного дня. Леди Сибелл вступает в орден Молчаливых Сестёр, а её дочь Элейна, достигнув надлежащего возраста, принимает веру в сане септы. Поскольку Короне неизвестно местонахождение сира Рейналда и леди Джейн, их судьбы будут рассмотрены позднее.       — Вы не можете этого сделать! Ваш брат был моим зятем! Он взял в жёны мою дочь! — громко выкрикнула леди Вестерлинг.       — Однако вы предали его, словно это было не так. Уберите их с моих глаз и бросьте в темницу — покуда боги не свершат над ними свой суд, как только что свершила его Корона, — произнёс Эймон, и голос его был полон презрения и отвращения.       Если кто-то и думал, что после Вестерлингов последует передышка в слушаниях — этот человек не знал её мужа. Помимо краткого объятия с сестрой, Эймон не двинулся с Железного Трона, и в тронном зале вновь воцарилась тишина: суд над Ланнистерами готовился начаться.       Королевская Гавань, 300 г. п.З.       Дейенерис Таргариен.       Суды оставляли её странно безучастной. Как, впрочем, и сама Королевская Гавань. Драконий Камень был ей куда милее, и Дени почти решила попросить Эймона отдать ей этот остров. Быть может, со временем она так и сделала бы — если бы Эймон не ошеломил её тем, что предложил вместо. Видения, увиденные ею в Доме Бессмертных, обрели смысл после разговора с племянником.       То, что её путь — в Вестеросе, но не на троне, принесло ей некоторое облегчение. Пусть это облегчение и омрачалось тем, что они с Эймоном больше не вместе. Однако чем ей предстояло управлять и как поддерживать тех, кто искал у неё убежища, — этого ей показано не было. Вместо этого — разбитые цепи, люди, получающие свободу, и она с её сыновьями, правящая с вершины горы.       Дени видела сына своего сердца, пусть и не своего чрева. Наследника и всадника Визериона — принца Дейерона из дома Таргариенов и Мартеллов, третьего сына Эймона. Она видела себя, растящей серебровласого мальчика как родного. Учащей его всему, что ему когда-либо понадобится знать о драконах. Со временем она видела, как он выводил в мир новых драконов вместе со своими братьями и сёстрами. Как их дом вновь поднялся к тем высотам, с которых был низвергнут.       «Всё это стоило мне лишь той надежды на счастье и радость, которую я думала обрести с племянником», — думала она с лёгкой горечью.       Но в конце концов она пока отложила эти мысли. Дени сосредоточилась на судах — или пыталась. Она прошла в темницы и смотрела на Львов, черпая утешение в том, что тот, кто был по-настоящему виновен в гибели её семьи, вскоре умрёт. Другие, однако, отделаются слишком легко — на её вкус, — и они с Эймоном спорили об этом не раз. Племянник одерживал верх, потому что носил корону, которой у неё не было, и Дени старалась не раздражаться и не огорчаться этим.       Эймон заметил, как старательно она сдерживает свои истинные мысли, и велел ей дать им волю. Он позволил ей говорить с собой так, как не осмелился бы никто другой, кроме его жены. Не если желал потом сохранить голову на плечах. Когда же она высказала всё — насколько глубоко её чувства в отношении Ланнистеров, и Джейме Ланнистера в особенности, — Эймон заговорил сам и объяснил своё мнение. А затем ошеломил её тем, что предложил в качестве её собственной награды.       «Что?» — переспросила она, не уверенная, правильно ли расслышала.       «Я хочу назначить тебя Хранительницей Запада и леди Утёса Кастерли, Дени».       «Почему?»       «Западу вскоре понадобится новый Хранитель, и Утёс останется без лорда или леди. Но дело не только в этом — нужен кто-то, кого примут лорды Запада».       «И ты думаешь, они примут меня?» — недоверчиво спросила она.       «Да», — просто ответил Эймон.       «Из-за моих драконов?» — спросила она, и Эймон кивнул — едва заметно.       «И Безупречных. Но главным образом — из-за тебя самой».       Дени с любопытством посмотрела на племянника и попросила продолжать.       «Ты не просто принцесса крови, Дени, Мать Драконов и драконий всадник. Но ты — то, что ты есть вот здесь». — Эймон прижал ладонь к груди, к сердцу. — «Люди идут за тобой, потому что верят: ты сделаешь их жизнь лучше».       «Лишь те, чья жизнь была невыносимой, Эймон».       «Нет, не только». — Эймон улыбнулся. — «Я...» — слова оборвались, и Дени сглотнула, чувствуя, как её собственные чувства поднимаются вслед за его. — «Запад пойдёт за тобой, потому что ты завоюешь их, Дени. К тому же — какая судьба для наследия Тайвина Ланнистера лучше, чем Таргариен на вершине Утёса?»       Она обдумывала это несколько мгновений, затем кивнула в знак согласия. Следующие несколько часов они говорили об Эссосе и её замыслах относительно рабов, и Эймон засмеялся, назвав Утёс вестеросским Браавосом. В ту ночь она рассказала Миссандее, Белвасу, Серому Червю и Джораху, где будет их новый дом, — и все они, казалось, с нетерпением ждали случая увидеть его своими глазами.       Стряхнув воспоминания, Дени отодвинула тарелку с едой и сделала быстрый глоток прохладного, искристого летнего вина. Поднявшись на ноги, она приготовилась к самому важному из судов. Старый Лев и его семья наконец-то должны были получить справедливый и истинный приговор, и она твёрдо решила сохранять бесстрастное выражение лица, когда это произойдёт.       За дверью ждали сир Джорах, Серый Червь, Белвас и личная стража. Когда они двинулись обратно к Тронному залу, к Дени присоединилась Миссандея, заняв привычное место рядом с ней. Они вошли первыми из королевской свиты, и Дени поспешила занять своё место подле Железного Трона — на этот раз не взглянув на величественный трон. Вскоре к ней присоединились Санса Старк, принц Оберин с потомством и возлюбленной, а следом — Эймон, Арианна и сир Барристан. Дени тепло улыбнулась племяннику и Смелому, а Арианне — ещё теплее, узнав, что та носит под сердцем его дитя.       — Введите узников, — возгласил сир Барристан, и взгляд Дени сам собой устремился к Ланнистерам — она упивалась их сломленной гордостью, когда их вводили в Тронный зал.       Сир Джейме лишился руки, а значит, падший рыцарь не мог представлять ни отца, ни семью ни в каких предстоящих поединках. Это означало, что у отца остался лишь один возможный выбор защитника, и Дени с нетерпением ждала, когда падёт чудовище — Грегор Клиган. Серсея, некогда прославленная красавица, теперь не походила на себя прежнюю ничуть. Золотой блеск сошёл с её волос, а под глазами залегли тёмные круги. Джоффри был похож на взбесившегося пса, однако единственного взгляда деда хватило, чтобы согнать это выражение с его лица. Младший брат — Томмен, кажется, — выглядел испуганным и растерянным. Как и недавно прибывшая юная Мирцелла.       На прочих, менее значимых Ланнистеров Дени не обращала внимания: Киван с сыновьями, дочерью и женой, Дженна с детьми, мужем и теми, чьих имён она не знала. По-настоящему притягивали её взгляд лишь двое. Первый — просто в силу своего роста и сложения. Тирион Ланнистер не обладал внушительной статью отца или брата, и всё же Дени была уверена: Бес с Утёса Кастерли притягивал взгляды сильнее большинства. Тайвин Ланнистер же выглядел отнюдь не сломленным — он смотрел на неё с куда большей злобой, чем на её племянника.       — Вы предстали пред лицом…       — Я не признаю ни этот суд, ни самозванца, занявшего место, по праву принадлежащее моему внуку, — громко объявил Тайвин Ланнистер. По Тронному залу прокатился приглушённый шёпот.       — Смелые слова, да только они ничего не значат, ибо я прекрасно знаю вас, лорд Ланнистер. Ваши преступления тоже мне хорошо известны, — произнёс Эймон, когда зал притих. — Хорошо известны и слишком многочисленны, чтобы перечислять все. Однако о некоторых сказать необходимо. Вам предъявляется обвинение в заговоре с целью убийства принцессы Элии Мартелл и её детей — моего брата и сестры, принца Эйгона и принцессы Рейенис Таргариен. А также в заговоре с целью убийства Короля Севера Робба Старка и в попрании святости права гостя ради свершения столь гнусного злодеяния.       — Я не властен над Близнецами и домом Фреев, мальчишка, — процедил Тайвин.       — Было бы это правдой, лорд Ланнистер, мой брат продолжал бы гнать вашу армию по всему Вестеросу, и ваша судьба была бы в его руках, — твёрдо, но с горечью произнёс Эймон. Утрата брата давалась ему тяжело. Как и Сансе Старк, которая тоже сверлила Старого Льва взглядом.       — Очевидно, что здесь мне не найти справедливости — ни сегодня, и уж точно не от этого короля-бастарда, — произнёс Тайвин, и Дени, Эймон — да и все прочие, она была уверена, — замерли в ожидании слов, которые он, как все знали, непременно произнесёт. — Я требую суда поединком и называю своим защитником сира Грегора Клигана.       — И вы готовы, чтобы судьба вашей семьи решалась вместе с вашей собственной, лорд Ланнистер? — почти радостно спросил Эймон.       — Да. Пусть лучше наша судьба будет в руках богов, нежели самозванца, — насмешливо бросил Тайвин.       — Тогда пусть боги рассудят, — возгласил Эймон. Слова его разнеслись по Тронному залу, и Дени видела, как жадно их ловят. — Дабы выступить защитником Короны и богов в этом деле, я, король Эймон Таргариен, Первый из Носящих это Имя, назначаю принца Оберина Мартелла. Принимаете ли вы это поручение, принц Оберин?       — С признательностью и смирением, Ваша Милость.       — Тогда завтра пусть боги решат судьбу дома Ланнистеров, а когда решат — пусть Корона исполнит их волю.       К удивлению Дени и всех остальных, на этом всё. Слушание прекратили, и Ланнистеров отвели обратно в камеры. Она думала, что Эймон огласит приговор прочим тут же, но, похоже, он решил подождать, пока не падёт Гора. Взглянув на племянника, Дени порадовалась мягкой улыбке на его лице и кивку. Как и широкой улыбке принца Оберина — он почти поклонился ей, весь словно рвущийся схватиться с Горой прямо сейчас.       Оба вселяли в неё уверенность, и она несла её через первые послеполуденные часы. Но когда сгустился вечер, Дени обнаружила себя стоящей на тренировочном дворе и с изумлением глядящей на Скачушую Гору. Уверенные восемь футов росту, едва ли меньше. Настоящее чудовище. Она переговорила с Джорахом, Белвасом и особенно с Серым Червём о том, способен ли принц Оберин вообще его одолеть. Никто из них не вселил в неё уверенности. Увидев, как принц, его возлюбленная и его дети подошли к невысокой стене с видом на площадку, где разминался Гора, Дени почувствовала, что должна поговорить с Обериным. Она поспешила к нему и задала вопрос, вертевшийся на языке.       — Вы и правда собираетесь сражаться с этим? — спросила она, пока Эллария улыбалась, а дочери Оберина ухмылялись.       — Нет, принцесса. Я собираюсь это убить, — уверенно произнёс Оберин, и Дени помолилась богам, в которых не вполне верила, чтобы он оказался прав.       Королевская Гавань, 300 г. п.З.       Варис.       Новый король поручил ему немало дел, однако ни одно не было столь важным, как розыск Арьи Старк. Но сегодня дикая волчица меньше всего занимала мысли Вариса. Он, как и весь остальной мир, был поглощён судом — и после каждого оглашённого решения разлетались вороны.       Варис призывал к сдержанности в отношении Тиреллов, и — задумал ли король Эймон это с самого начала или нет — именно такова и оказалась их участь. Назначение принца Оберина хранителем удивило его так же, как и всех прочих, а выбор мужа для Маргери Тирелл — ещё больше, однако изъяна в логике короля он не находил ни в том ни в другом. Что до лордов Запада — их ждала участь куда более благоприятная, чем многие из них могли опасаться.       В отношении Ланнистеров Варис был убеждён: всё непременно свелось бы именно к этому. Суд поединком, который решит — жить Старому Льву или умереть. Потому он, вместе с таким числом людей, сколько только могло поместиться внутри, отправился в Драконье Логово — стать свидетелем этого поединка.       «Нет, этому человеку было суждено умереть в любом случае», — думал Варис, глядя на то, как разминается принц Оберин.       Планов короля относительно остальных Ланнистеров он, однако, не знал, и это одновременно раздражало и радовало его. Эймон Таргариен играл в игру — и пока играл хорошо. Это сулило доброе будущее, которое Варис надеялся помочь выстроить. Как и известие о том, что новая королева уже носила ребёнка. Хотя эта весть пока не вышла за пределы узкого круга: король, сир Барристан и семьи обоих.       Сидя на трибунах, Варис смотрел на собравшиеся толпы. Жители Королевской Гавани, как всегда, явились во множестве при мысли о том, что увидят, как высокородного унижают. То, что этим высокородным оказался Тайвин Ланнистер, лишь делало их ещё более жаждущими самим тому стать свидетелями. Взмахи руки со стороны короля и королевы встречали громкими криками одобрения — как и любой жест принцессы Дейенерис. Тогда как один только вид кого-либо из Ланнистеров встречал дружным улюлюканьем.       Весь шум смолк, едва Гора шагнул вперёд. Восемь футов росту, закованный в тяжёлую броню, с двуручным мечом, который, по прикидкам Вариса, и вдвоём было бы не поднять, — чудовище являло собой устрашающий вид. Рядом с ним принц Оберин казался ребёнком, и впервые Варис задумался о том, что будет, если Гора победит. К счастью, мысли, грозившие омрачить настроение, скоро были прогнаны голосом Верховного Септона, воззвавшего к богам рассудить вину или невиновность дома Ланнистеров.       «Как будто боги могут найти в этом доме хоть какую-то невиновность», — подумал Варис, а затем уловил взглядом молодого бывшего принца Томмена и девочку, некогда радовавшую весь мир своей улыбкой, — Мирцеллу Уотэрс.       — Невинные страдают всегда, — тихо произнёс Варис. Покуда двое мужчин, думавших лишь о крови, которую вскоре прольют, выступили вперёд и изготовились сражаться за собственные жизни. А в случае Горы — ещё и за жизни других.       Гора был облачён в тяжёлую броню, принц Оберин — отнюдь нет. Шёлк и свободно сидящая одежда, позволявшая двигаться стремительнее, — таков был выбор Красного Змея Дорна. Копьё в руке — Варис наблюдал, как истинный змей, Оберин выжидал брешь, прежде чем нанести удар. Гора, однако, ждать не желал и двинулся вперёд куда быстрее, чем должен был бы человек его сложения.       Варис задержал дыхание — не он один: он готов был поспорить, что добрая половина толпы сделала то же самое, когда двуручный меч устремился срубить голову принца Оберина. Затем все разом выдохнули, когда с разворотом и прыжком Оберин оказался совсем не там, где стоял мгновение назад. Вскоре стало ясно: Варис наблюдал за танцем, в котором лишь один знал движения и владел ими в совершенстве. Гора просто шёл вперёд, орудуя двуручным мечом с силой, но без всякой точности. Оберин же с копьём в руке был настоящим художником.       Короткие выпады, широкие взмахи, звонкие удары о тяжёлую броню Горы — Оберин пускал в ход всё. Вскоре тревога Вариса приняла иную форму: он задался вопросом, можно ли вообще пробить эту броню. Но стоны боли и озабоченное выражение, мелькнувшее на лице Старого Льва, ответили на этот вопрос. Это позволило ему смотреть не на поединок, а на тех, кто следил за ним с наибольшим интересом. Семья Красного Змей, принцесса Дейенерис, королева, сир Барристан, Санса Старк и наконец Эймон Таргариен.       Наблюдая за королём, Варис замечал едва уловимые движения, которые Эймон делал при каждом взмахе или выпаде копья Оберина. Порой король уходил влево, вправо, назад — словно это он сам уклонялся от ударов, которые Гора наносил по неуловимой фигуре Оберина. Варис заметил также, как порой король подавался вперёд. Как затаивал дыхание и впивался взглядом, когда один из ударов Оберина достигал цели. Так что развязку Варис увидел не своими глазами, а через глаза короля.       На поле Оберин провёл копьё вдоль бока Горы. Он отыскал прорехи в броне, которые разве что столь искусный боец мог найти и использовать. Гора взревел, вскрикнул от боли, и его движения замедлились. Это заставило Вариса задуматься: не воспользовался ли Красный Змей вновь отравленным копьём. Мысль, вызвавшая улыбку на его лице — и, судя по всему, у короля тоже, едва не вскочившего с места.       — Всё кончено, — увидел Варис, как шепнул сир Барристан королеве, и снова повернулся к полю.       Гора стоял на одном колене, двуручный меч выпал из рук. Было ясно, что он едва держится, а там, где прежде не было ни капли, теперь алела кровь. Варис удивился, что Оберин молчит — вместо того чтобы покончить с делом, принц просто ходил вокруг поверженного противника. Затем двумя ударами копья жизнь Горы и последняя надежда Старого Льва избежать своей участи ушли в прошлое.       Громкий грохот — великан рухнул замертво — долго был единственным звуком в Драконьем Логове. Потрясение, облегчение, изумление от увиденного — всё это на мгновение лишило людей дара речи. Крик, когда он вырвался, был громче любого другого. Ни один мужчина, ни одна женщина, ни один ребёнок в толпе не промолчали — все до единого присоединились к несчётному множеству голосов, отмечавших гибель Горы.       Затем все крики смолкли, толпа притихла — Тайвина Ланнистера и его семью вывели вперёд. Король поднялся и вскинул руку. Варис, простой люд, лорды и леди, те, кто приходился королю роднёй, и те, кто просто давно мечтал увидеть Ланнистеров на их месте, — все с нетерпением ждали слов короля Эймона. Хотя им пришлось немного подождать: три дракона пролетели над головами, испустив рёв во всю мощь своих глоток. Словно драконы осудили Львов столь же истинно, как это только что сделали боги.       — Я потерял слишком многих из моей семьи от рук тех, кто есть не что иное, как чудовища, — начал король Эймон. — Брата и сестру, убитых вместе с матерью тем, кого боги справедливо и истинно рассудили. Убитых по приказу человека, стоящего ныне перед нами и ожидающего иного суда. Однако не только кровь принцессы Элии Мартелл, принцессы Рейенис и принца Эйгона Таргариена пятнает руки Тайвина Ланнистера. Это ещё и кровь Робба Старка — моего двоюродного брата по крови и брата моего сердца. Кровь его матери, леди Кейтилин Старк, и кровь слишком многих добрых людей Севера и Речных Земель. Это кровь всех, кто пострадал, когда Тайвин Ланнистер спустил своих псов войны, и потому именно им я посвящаю то, что должно свершиться сейчас — справедливость, которая есть справедливость.       По всему Драконьему Логову не было слышно ни единого голоса, кроме королевского. Никто не смотрел никуда, кроме как на Эймона Таргариена, и даже глаза Ланнистеров были обращены к королю и только к нему.       — Однако не один Тайвин Ланнистер запятнан кровью. Джоффри Уотэрс в этом самом городе казнил моего дядю за преступления, которых тот никогда не совершал, — произнёс Эймон, взглянув на сестру. — Чтобы взойти на трон, на который не имел права, и надеть корону, которая не была его, должен был умереть добрый и честный человек. Но, как и его деду, одного доброго и честного человека ему оказалось мало, и целый Двор был перебит. Прошу всех закрыть глаза и на мгновение вспомнить тех, во имя кого требуется эта справедливость.       Вокруг каждый закрыл глаза. Король, королева, возлюбленная Оберина и его дети, принцесса Дейенерис и Санса Старк — все. Только стражники — нет. Люди Оберина, люди королевы, те, кто служил принцессе, и конечно же прежде всего сир Барристан. Смелый был вечно начеку, и к нему в этой бдительности присоединился белый волк, тоже высматривавший любую угрозу жизни короля. Но сегодня ни тот ни другой ничего не нашли. Когда король открыл глаза, Варис ощутил нетерпение толпы и разделил его.       — Лорд Тайвин Ланнистер, Джоффри Уотэрс, волею Короны вам обоим немедленно отрубят головы. Пусть Неведомый призовёт вас обоих в Семь Адов, где вам самое место.       Ланнистеры были ошеломлены — настолько быстро. Тайвин оказался застигнут врасплох настолько, что не вымолвил ни слова, когда к нему подступили стражники. Джоффри завыл и заорал, к нему присоединилась мать. Серсея грозила местью каждому присутствующему и, помимо обещания «сжечь их всех», слишком напоминала Варису Эйериса — куда больше, чем тому было бы угодно.       Так поглощён был этим Варис, что не заметил, как король покинул своё место. Заметил лишь когда плаху вынесли и поставили в середину Драконьего Логова, а Оберин, сир Барристан и сам Эймон двинулись к ней. Не зная об этом замысле, Варис смотрел и был так же растерян, как и все остальные. Хотя кое-что прояснилось, когда король вложил в руку Оберина свой меч и кивнул. Тёмная Сестра вызвала громкие вздохи и восхищённые возгласы, и Варис задался вопросом: утолит ли легендарная жажда крови этого клинка на Старом Льве и его внуке или потребует ещё Ланнистеров.       — Тайвин Ланнистер, на виду у богов и добрых людей Королевской Гавани вы признаны виновным в своих преступлениях. Есть ли у вас последние слова перед тем, как приговор будет приведён в исполнение? — спросил сир Барристан.       — Все драконы — это безумные короли в ожидании своего часа, и придёт время, когда, подобно деду до него, он тоже захочет сжечь вас всех. В тот день вы проклянёте этот, и у вас не будет клинка моего сына, чтобы спасти вас от безумия дракона, — громко объявил Тайвин. — Теперь делайте своё худшее, ублюдок.       Голову Тайвина Ланнистера снял не король, а принц Оберин — с помощью валирийской стали Тёмной Сестры, одним взмахом. Затем вывели Джоффри, и тот взывал к матери, отцу, дяде и самим богам, умоляя спасти его. Никто не откликнулся, и на этот раз клинком взмахнул сам Эймон. Прежде чем сделать это, он взглянул на сестру и кивнул ей.       — Боги изрекли здесь сегодня свою волю. Справедливость свершилась, — произнёс Эймон, его слова разнеслись по Драконьему Логову, пока Молчаливые Сёстры уносили обезглавленные тела Тайвина Ланнистера и его внука.       Однако передышки или конца дневным делам не предвиделось: ещё немало Ланнистеров ждали суда. Король не медлил — всем велел вернуться в Красный Замок, и меньше чем через час после того, как Тайвин Ланнистер испустил последний вздох, прочие Ланнистеры предстали перед судом.       Королевская Гавань, 300 г. п.З.       Эймон Таргариен.       Тот, кто выносит приговор, должен сам занести меч. Слова дяди отзывались в голове даже после того, как Эймон снял голову Джоффри. В карете он сидел рядом с Сансой и напротив Арианны — обе слишком беспокоились о нём, — и потому тепло улыбнулся жене и повернулся к сестре.       — Я знаю, тебе было тяжело это видеть, Санса, — мягко произнёс он. — Я…       — Я не думала об отце, Эймон, — ответила сестра, немного слукавив. — Спасибо, что именно ты убил его. Что сам занёс меч, — добавила она, и теперь слова её были правдивее. Эймон обнял её и почувствовал, как крепко она держит его в ответ.       Арианна дала им лишь мгновение-другое, прежде чем задать вопрос, который, несомненно, вертелся и в голове Сансы.       — А что с остальными, Эймон? Ты решил, какова будет их судьба?       — Да, — сказал он, пока Арианна молча требовала продолжения. — Серсею отправят к Молчаливым Сёстрам.       Обе — и жена, и сестра — приготовились возразить, и он поднял руку, заставив обеих замолчать.       — Да, я знаю, что она такое и что сделала. Но я могу доказать лишь немногое из этого. В чём же мне её обвинить? Какой справедливый приговор я могу вынести ей за то, что она наставила рога Роберту Баратеону?       — Она спала с братом, Эймон, — произнесла Арианна с нескрываемым отвращением, и он слегка усмехнулся.       — Ты видишь этот знак? — сказал он, указав на грудь. — Если это преступление, то весь мой род проклят. Дени — дитя отца и матери, бывших братом и сестрой, как и мой собственный отец, — произнёс он, заметив, как Санса слегка напряглась. Мысли о том, что у неё больше нет общего с ним отца, давались сестре тяжело.       — Её близнец, Эймон, — поморщилась Арианна.       — А что с Джейме? С Тирионом? — почти шёпотом спросила Санса.       — Джейме отправят на Стену — там нужны хорошие люди. — Его слова вызвали недовольные взгляды. — Военные люди, а не люди благородного нрава, — добавил он, удостоившись кивка от Арианны.       — А Тирион? — тревожно спросила Санса.       Эймон долго и упорно думал, какая судьба ждёт Тириона. Даже когда приговоры для остальных Ланнистеров были давно вынесены в его голове, этот — как и участь детей — никак не давался ему. В итоге собственное время, проведённое с Бесом, не сыграло никакой роли — именно Санса в конечном счёте решила судьбу Тириона.       — Я внимательно слушал сестру и считаю её совет добрым и верным, — произнёс Эймон, сжав руку Сансы. В награду он получил одну из её настоящих улыбок, и та сама собой отозвалась на его лице.       В течение часа он занял своё место на Железном Троне и смотрел сверху вниз на Ланнистеров, готовясь огласить приговор. И готовясь уведомить Королевство и лордов Запада, кто будет ими править, раз дом Ланнистеров уже не будет.       — Джейме Ланнистер, волею Короны вам предписано провести свои дни на Стене.       — Ваша Милость.       — Передайте, пожалуйста, мои наилучшие пожелания Ночному Дозору, сир Джейме, — уверен, вам будет весьма захватывающе служить в столь отборном войске. А если нет — это всего лишь на всю жизнь, — произнёс Эймон, и Джейме к его удивлению тихо засмеялся и поклонился. В памяти обоих ожили воспоминания о давнем дне.       Женщина, которую вывели следом, была тенью даже той себя, что стояла в Драконьем Логове этим утром. Серсея казалась почти сломленной и едва отвечала, когда он приговорил её к Молчаливым Сёстрам. Большинство в Тронном зале были ошеломлены — они, как и он, несомненно, ждали ядовитых слов и угроз возмездия. Не придав этому особого значения, Эймон велел Тириону выйти вперёд, и тот, к его чести, сделал это на твёрдых ногах.       — Я рассматривал возможность отправить вас на Стену служить вместе с братом, лорд Тирион.       — Пожалуй, я был бы рад оказаться там вместе с братом, Ваша Милость. Хотя Стену я видел и такой жизни отнюдь не желаю.       — Действительно, — сказал он, взглянув на Сансу и кивнув, когда та облегчённо выдохнула. — Однако моя сестра замолвила за вас слово. Она назвала то, что вы для неё сделали, добрым поступком, а в королевстве, которое мы с женой намерены создать, добрые поступки не остаются без награды.       — Весьма рад это слышать, Ваша Милость.       — По велению этого двора вы назначаетесь лордом небольшого замка в Королевских Землях, лорд Тирион. Там вы сможете жить так, как сами пожелаете. Этим и ещё одним исчерпывается наша милость к вам, лорд Тирион. Милость, которой вы обязаны леди Сансе из дома Старков. — О том, в чём заключалось второе, он говорить пока не стал — это Варис поведает ему в своё время, куда идут шлюхи.       — Ваша Милость. — Тирион поклонился. — Моя леди. — Он повернулся и поклонился также Сансе, затем отступил назад и пошёл прочь — куда увереннее, чем прежде.       — Томмен и Мирцелла Уотэрс, выйдите вперёд.       Юный мальчик держал сестру за руку, и Эймон почувствовал, как его решимость чуть пошатнулась. Внутренний голос говорил ему, что нельзя карать детей за грехи родителей. И всё же он так поступил с Вестерлингами, а главное — ему нужно было защитить своё правление и превыше всего свой дом. Этого требовал он от себя сам, и это нужно было сделать — даже не зная о том, что Арианна носит дитя.       — Томмен Уотэрс, по велению Короны ты и твоя сестра лишаетесь всех прав и притязаний на дом Ланнистеров и дом Баратеонов. Ты, Томмен, в свои пятнадцатые именины будешь отправлен в Цитадель — принести обеты и со временем стать мейстером их ордена.       — Я… благодарю вас, Ваша Милость, — дрожащим голосом произнёс мальчик.       — Мирцелла Уотэрс, по велению Короны твоя помолвка с принцем Тристаном Мартеллом остаётся в силе. В твои пятнадцатые именины состоится свадьба, а до того дня ты и твой брат можете жить вместе в Дорне.       Оберин, Элларья и Песчаные Змейки — все они смотрели в его сторону, однако Эймон не глядел ни на кого из них. Он смотрел на юную девочку, которая, как ни старалась скрыть это, не могла согнать улыбку с лица. Смотрел на мальчика, который взглянул на сестру и, повинуясь её кивку, тоже улыбнулся — так искренне, как только возможно.       Джейме, Тирион, Киван и Дженна — все они сначала посмотрели на детей, а затем на него, и Эймон был готов поспорить, что, как бы они его ни ненавидели, уважение у них всё же нашлось — хоть самую малость. Как и у сира Барристана, Сансы и даже Вариса.       — Лорд Киван Ланнистер, выйдите вперёд, — позвал Эймон, и лорд сделал это с опаской. — Вы тоже, леди Дженна.       Когда оба встали перед ним, Эймон приготовился к тому, что, как он знал, вызовет некоторое замешательство. Надеясь, что назначение Дени на новую роль развеет большую его часть.       — Дом Ланнистеров настоящим лишается своей роли Хранителей Запада. Лишается также роли лордов Утёса Кастерли и самого Утёса. По велению Короны половина состояния дома Ланнистеров подлежит конфискации, а все долги, которые числятся за Короной, — прощению.       Эймон видел, как некоторые головы напряжённо работают, пытаясь понять — слишком ли он мягок или слишком суров, — однако его это не заботило.       — Лорд Киван Ланнистер, перед вами стоит выбор, который определит не только вашу судьбу, но и будущее дома Ланнистеров.       — Ваша Милость?       — Верность, милорд: однажды данная, она не должна ставиться под сомнение и не может быть отвергнута. Ваша верность не просто причитается — она требуется. Выбор, стоящий перед вами сейчас, — это не выбор брата человека, казнённого сегодня утром, это выбор главы вашего дома. Преклоните колено и будьте приняты как истинный и добрый человек — или не преклоняйте и пожнёте тогда последствия того, что обрушится на вас. Последствия, которые лягут не только на вас, но и на ваших сыновей, дочь и жену.       Киван взглянул на Дженну, на свою жену Дорну, на Тириона и Джейме. Посмотрел затем на детей — своих и своей сестры — и на Мирцеллу с Томменом, после чего преклонил колено и принёс клятву верности, как и все остальные уцелевшие Ланнистеры.       — Киван Ланнистер, настоящим вы назначаетесь лордом Кастамере. Пусть вы возродите этот замок к прежнему величию — и пусть вы с вашей семьёй верно служите оттуда Короне и Западу, — начал Эймон и тут же добавил: — Знайте также, что отныне все будущие браки, касающиеся дома Ланнистеров, должны быть одобрены Хранителем Запада или Короной, и дополнительные клятвы должны будут принесены обоим, прежде чем вам позволят отбыть в новые земли.       — Новый Хранитель, Ваша Милость? — спросила леди Дженна.       — Будет объявлен незамедлительно, моя леди. — Он повернулся к Кивану. — Это вам, лорд Ланнистер, надлежит заботиться о своей семье и её будущем. Судьбы ваших близких и ваша собственная неразрывно связаны, и хотя у некоторых есть кое-какое состояние и часть его они сохранят, их благополучие — это ваше благополучие.       — Я понимаю, Ваша Милость.       — Убедитесь, что так оно и есть, лорд Ланнистер.       На этом с Ланнистерами было покончено — почти. Кое-кто из них мог доставить хлопоты в будущем: сир Дэвен ненавидел Старков и Север и считал Эймона и тем и другим. Однако и он вскоре принёс клятву верности — и поклялся не искать мести за действия Робба при Окскроссе и гибель своего отца от рук Рикарда Карстарка.       Оставалось лишь провозгласить назначение Дени, и Эймон вновь призвал Тронный зал к тишине, прежде чем сделать это.       — Принцесса Дейенерис Таргариен, — провозгласил он, и Дени вышла вперёд, встав перед ним с мягкой улыбкой на устах и взирая на своих будущих подданных. — Принцесса, с величайшим удовольствием Корона назначает вас своим Хранителем Запада и леди Утёса Кастерли, — произнёс Эймон в оглушительной тишине.       — И мне самой — великая честь смиренно принять это, Ваша Милость.       Снова одобрительные взгляды потянулись в его сторону, промелькнули сомневающиеся — и тут три дракона взревели в знак собственного одобрения. Дети Дени сказали именно то, что Эймон так хотел донести. Драконы вновь правят этими землями, и горе тому, кто осмелится бросить им вызов. Поднявшись с трона, Эймон обратил взор на тех, с кого ещё предстояло получить должок. На убийц его родичей — Фреев и Болтонов, — ибо их час был уже близок.       — За Робба, — тихо произнёс он Сансе, когда они шли рядом, а Призрак трусил у их ног. Ведь впереди было не только дело драконов, но и дело волков.