Глава 06

      Риверран, 299 год от З.Э.       Робб Старк.       Как бы он ни смотрел на вещи, правда всегда обнаруживала себя в конце концов — и правда состояла в том, что он выигрывал каждое сражение и всё же проигрывал войну. Робб считал, что раскусил Тайвина Ланнистера. Что при всём том, как его лорды твердили об опасности Старого Льва, этот человек оказался куда менее страшен, чем внушали страхи. Великим полководцем или тактиком Тайвин точно не был — за все прошедшие сражения Робб не нашёл тому ни единого свидетельства.       Беда состояла в том, что при всём этом решающей победы над Старым Львом он так и не одержал, и всякий раз, когда расставлял ему ловушку, тот ухитрялся выскользнуть. Нередко — с помощью собственных командиров, их нетерпения или некомпетентности. Глупость Эдмара — лишь последний тому пример. Робб всё ещё злился на дядю за то, что тот не выполнил простой приказ: позволить Старому Льву гнаться за ним по Западным землям, как и было задумано. Злился и за то, что, вступив в бой с Тайвином вопреки плану, дядя вынудил ланнистерскую армию обратить взор на юг — и теперь она была ещё сильнее, чем прежде.       — Проклятые Розы. — процедил он.       Гнев на Тиреллов был отчасти обращён и на самого себя. Протяни он к ним руку по-настоящему и предложи то, чего они желали, — мог бы именно он, а не Джоффри Ланнистер, обручиться с Золотой Розой Хайгардена. Он не сделал этого из-за соглашения, которое мать заключила с Уолдером Фреем, и теперь горько усмехался при мысли об этом. Мало того что он злился на мать не меньше, чем на дядю, — в конце концов это соглашение он всё равно нарушил.       Как ни хотелось ему остаться с Джейн подольше, он знал, что не может. Вместо этого Робб просто мягко поцеловал жену в лоб и оставил её спать. Улыбнулся ей напоследок, повернулся и вышел из покоев, которые они заняли в Риверране. Кивнув двум стражникам, он прошёл по коридорам и залам родового замка семьи матери. В животе урчало, но он миновал Большой Зал и вскоре оказался во дворе — вид мчащегося к нему Серого Ветра вызвал на лице настоящую улыбку.       — Вижу, охота удалась, — тихо сказал он огромному волку, запуская пальцы в мягкую серую шерсть и опускаясь на одно колено.       Ненадолго мысли обратились к остальным из стаи. Вспомнилась Леди — та, которую отец по какой-то причине счёл нужным убить. На лице Робба, как и на морде Серого Ветра, появилось выражение гнева, когда он думал о том, насколько это было несправедливо. Нимерия, он верил, была где-то там, в мире. Волчица его сестры бродила одна, а не рядом с хозяйкой, где ей и следовало быть. Где находились Лето и Лохматый Пёс, он не знал — и, как всегда, мысли об этих двух волках приводили к мыслям о павших братьях. И о человеке, что отнял их у мира и которого Робб поклялся убить собственными руками.       Мысли о волках и лживом брате скоро привели к мыслям о брате куда более верном. Робб вздохнул, снова кляня себя за то, что не послал за Джоном в тот самый миг, когда созвал знамёна. Будь тот рядом — кто знает, чего они могли бы достичь вместе. Уже одно то, что с ним можно было бы поговорить, посоветоваться, разделить горе — всё это было бы бальзамом для его духа. А поставь он Джона командовать частью войска — это было бы благом для самой войны, в этом Робб не сомневался. Покачав головой, он поднялся на ноги и несколько мгновений просто бродил без всякой цели. Вид клеток с пленниками снова поднял в нём волну ярости.       — Проклятая дурёха. — процедил он сквозь зубы.       Вступление Эдмара в бой с Тайвином у Бродов было не самой большой потерей его кампании за последние несколько месяцев. Нет — эту сомнительную честь снискало освобождение матерью Цареубийцы. Поступок, который не только лишил его ценнейшего заложника, но и превратил Рикарда Карстарка в детоубийцу, а самого Робба — в Убийцу Родичей. Пусть Карстарки и Старки и были в родстве уже много поколений назад.       Это стоило ему и большой части армии. Столкнувшись с тем, что сотворил Рикард Карстарк, Робб не имел иного выбора, кроме как снять с него голову. Следствием стал уход вассалов дома Карстарков и потеря людей, которых он не мог себе позволить лишиться. И всё же он ни разу не усомнился в правильности содеянного. Ни мгновения не думал о том, чтобы бросить Рикарда Карстарка в темницу и сохранить его людей при себе. Закон и справедливость должны были что-то значить — особенно если ты считаешь себя королём. Убийства требовали смерти в ответ: если не это — то что ещё ты готов был спустить?       — Идём, ты уже поохотился — а я вот голоден, — сказал Робб Серому Ветру, и они вместе повернули обратно в замок.       Всадники прибыли в разгар военного совета. Дюжина человек — все они выглядели слишком загорелыми, чтобы быть даже из самых южных уголков Речных Земель. Они не носили гербов и отличительных знаков, и хотя мать, дядя и даже двоюродный дед призывали к осторожности, Серый Ветер ничуть не опасался, что это убийцы, посланные за его жизнью. Напротив, волк, казалось, был весьма нетерпелив и хотел, чтобы Робб встретился с ними. Так что, приняв достаточно мер предосторожности, Робб именно так и поступил.       Он, его мать, Чёрная Рыба и дядя расположились в том, что когда-то было солярием его деда. Робб порой всё ещё задавался вопросом: каково было бы, если бы дед был здоров и бодр и был рядом в этой кампании? Преклонный возраст и болезнь Хостера положили конец этим надеждам, и теперь дед стал ещё одним из тех, о ком Робб глубоко скорбел. Напротив него стоял рослый темноволосый мужчина, который вскоре представился как представитель дома Уллер — дома, о котором Робб знал немного, и он был благодарен двоюродному деду за слова, пояснившие, что гости из Дорна.       — Что привело дорнийца так далеко, сир? — с любопытством спросил дядя.       — Сир Улиуик, — ответил мужчина, доставая письмо из сумки на поясе. — Я привёз предложение от дома Мартеллов.       Робб взглянул на мать, на дядю и наконец на двоюродного деда. Бринден был единственным из четверых, кому удалось сохранить невозмутимое выражение лица. Взяв письмо из протянутой руки гостя, Робб осмотрел печать — и действительно увидел на ней солнце и копьё дома Мартеллов. Взволнованно сломав печать, он громко ахнул, читая написанное. Это были слова не рукой кого-либо из дома Мартеллов — а рукой его брата. Как Джон оказался в Дорне и зачем туда отправился — это пока оставалось для него загадкой.       — Где вам вручили это письмо, сир Улиуик? — спросил Робб, стараясь держаться как можно спокойнее.       — В Солнечном Копье, Ваша Милость.       — И пока вы там находились, вам, часом, не доводилось видеть лютоволка, подобного моему? — спросил он, заметив, как гость смотрит на Серого Ветра.       — Не совсем похожего на вашего, Ваша Милость. Белый Волк был крупнее и, осмелюсь сказать, внушительнее, — на губах мужчины появилась лёгкая усмешка, которую Робб вскоре разделил. И которая вскоре переросла в широкую улыбку — когда в ответ на его вопросы он узнал, что Джон здоров и путешествует не с кем иным, как с Барристаном Отважным.       — Позабочусь о том, чтобы для вас и ваших людей приготовили еду и напитки, сир Улиуик. Комнаты тоже — уверен, горячая ванна и отдых придутся вам весьма по душе.       — Благодарю, Ваша Милость, однако мы задержимся ненадолго.       — Но пока вы с нами, вы и ваши люди — самые желанные наши гости, — сказал Робб и повернулся к дяде. — Дядя, не мог бы ты распорядиться насчёт покоев для наших дорнийских друзей?       Эдмар выполнил его просьбу — пусть и без особого энтузиазма. Дядя уже получил нагоняй и от Робба, и от Чёрной Рыбы и с тех пор был весьма покладист. Дождавшись, пока Эдмар и сир Улиуик покинут комнату, Робб дочитал письмо и рассказал, кто его прислал и зачем.       — Оно от Джона, — сказал он с радостью.       — Джона? — переспросил двоюродный дед.       — Моего брата. — Робб улыбнулся.       — Он покинул Стену. Ты должен снять с него голову, Робб. — зло бросила мать, но его взгляд пресёк всё, что она ещё могла захотеть сказать.       — Он не только не принёс своих клятв, но и стремится привести союзников к моему делу. И всё равно ты видишь лишь то, что желаешь видеть, когда речь заходит о моём брате. Я этого не потерплю, мать. Хватит, говорю тебе. Какие бы чувства ты ни питала к Джону — не смей говорить о них вслух. Ни мне, ни кому другому. Это понятно?       — Робб, я…       — Это понятно? — приказал он. Кивка матери оказалось достаточно, чтобы она умолкла — по крайней мере на время.       — Союзники, Ваша Милость? — произнёс двоюродный дед. Чёрная Рыба, судя по всему, был рад сменить тему. Хотя бы отчасти.       — Джон говорит, что Дорн готов вести переговоры о союзе, сир Бринден. Что он говорил с принцессой Арианной, принцем Оберином и принцем Дораном — и они готовы рассмотреть союз с Севером.       — И зачем им это? — двоюродный дед держался настороже, хотя — Робб был уверен — по правильным причинам.       — Месть и справедливость, дядя. Месть и справедливость. — Робб улыбнулся.       Вот в чём была вся правда. Ланнистеры отняли многое у дома Мартеллов — и точно так же, как дом Старков, те стремились получить долг с Львов. Как Джону удалось добраться до Дорна, Робб не знал. Почему рядом с ним оказался Отважный — письмо не давало ответа. Но то, что брат начал переговоры о приведении мощного союзника, — да и сам факт, что Джон жив и здоров, — было более чем достаточно.       Той же ночью мать произнесла слова, которые Робб предупреждал её не произносить. Она сделала это, когда они остались наедине, и Роббу пришлось выслушать её рассуждения о том, что всё это — часть какого-то плана Джона по захвату Винтерфелла. Он сердито ответил ей, что Винтерфелл уже был отнят — и не его настоящим братом. Она задала вопрос: зачем Отважный вообще оказался рядом с Джоном? И хотя тот же вопрос вертелся в голове и у самого Робба, он не позволил ей его высказать. По правде говоря, ему было всё равно, почему Отважный с Джоном, — важно лишь то, что он с ним. И не только потому, что это поможет защитить брата от тех, кто желал ему вреда: иметь Отважного на своей стороне — значило послать всему королевству мощный сигнал.       Беседа с двоюродным дедом дала ему более глубокое понимание дома Мартеллов и тех сил, что те могли выставить. Бринден поведал о том, что якобы было сделано с Элией Мартелл и её детьми, и кто был назван виновниками этого чудовищного злодеяния. Слушая рассказ о Красном Змее, Робб едва не облизывался при мысли о том, какого бойца можно было бы призвать на подмогу. Дорнийские же копья своей численностью давали ему армию вдвое больше той, что он сейчас имел. Они давали ему и кое-что ещё — вот почему вместо того, чтобы лечь спать с женой, Робб провёл ночь над картами.       Той ночью он много думал о том, как ответить брату, и о самом брате. Улыбался, вспоминая, что они с Джоном вытворяли в детстве. Военные игры, шутки и розыгрыши, которые оба так любили. Он предвкушал, как познакомит Джона со своей новой женой. Как брат и Джейн поладят. Скакать в бой бок о бок с братом и двумя лютоволками рядом — это тоже было чем-то, чего Робб теперь страстно желал.       Часы уходили на составление планов — не только для грядущих сражений, но и для того, что последует после победы. Робб даже взялся составлять список возможных невест для брата, чтобы скрепить мир, который наступит, когда Ланнистеры падут. Его мысли блуждали от Дорна до Простора, Речных Земель и наконец Севера, пока он вносил имена в список и вычёркивал другие. То же самое делал и с замками — ибо, что бы ни говорила мать и кто бы там ни говорил, первым, кому он добудет замок под его собственным именем, будет брат.       — Единственный оставшийся у меня брат. И самый верный из всех, — тихо произнёс Робб.       Когда поутру взошло солнце, его мысли занял совсем иной вопрос. Вопрос, не дававший покоя, пока не был решён. В полдень, после того как поели, Робб созвал своих самых верных и преданных лордов. Мать, дядю и двоюродного деда также позвали — и мать уже была предупреждена, что он не потерпит от неё слов, противоречащих его воле.       — Я получил весть от моего брата, Джона, — начал Робб.       — Джона Сноу? — переспросил Большой Джон Амбер.       — Разве он не на Стене, Ваша Милость?       — Он дезертировал?       Подняв руку, Робб утихомирил голоса и подтвердил: Джон больше не на Стене, но он не дезертировал. Брат не успел принести клятвы, и сейчас он в Солнечном Копье, ведёт переговоры о союзе с домом Мартеллов. Хотя некоторые называли Робба архитектором этого союза, тот отказался брать себе заслугу за то, что было инициативой брата. Вместо этого он просто сказал: всё это — дело рук Джона, и его усилия принесли плоды.       Известие о том, что вскоре к ним присоединятся дорнийские копья и что ими, по всей видимости, будет командовать сам принц Оберин, изменило настроение в зале. Его лорды не были из тех, кто усомнился бы, что им не одолеть любую армию, — но и дураками они не были. Каждый понимал, с какими шансами они имеют дело и как эти шансы ухудшились из-за событий в Штормовых Землях. Получить на свою сторону столь мощного союзника было огромным подарком — не только для армии, но и для духа, — и ни один из лордов не думал иначе.       — Раз Джон не принёс клятвы Стене и пока недосягаем для Ланнистеров, настало время для того, что я слишком долго откладывал. Мне нужно назвать наследника, мои лорды, и я не могу назвать никого более достойного и верного, чем мой брат.       — Ваша Милость, неужели? — начал было Эдмар, но взгляды Робба и Чёрной Рыбы тут же заставили его умолкнуть.       — Мои братья мертвы, милорд. Бран и Рикон мертвы — и они будут отомщены, но назвать их я не могу. О судьбе моей сестры Арьи я ничего не знаю — никто о ней не говорит, и хотя Ланнистеры утверждают, что держат обеих сестёр, я не верю ни единому их слову. Что касается Сансы — они выдали её замуж за Беса и рассчитывают через этот союз претендовать на Север, так что у меня не остаётся иного выбора, кроме как не называть её.       — Робб… — начала мать, но он покачал головой, и она умолкла.       — Прошу вас засвидетельствовать и подписать мой указ, милорды. Мою волю, по которой мой брат называется истинным и назначается моим наследником — если я паду. Есть ли среди вас кто-то, кто считает меня неправым?       Мать и дядя хотели возразить — и всё же не сделали этого. Бринден молчал. Остальные, судя по всему, встретили его решение благосклонно. Будь Джон ещё на Стене — всё могло сложиться иначе. Уйди он, уже дав клятву, — нашлись бы недовольные. Но он ушёл сам и по своей воле, взялся привести союзников на помощь Северу — и одного этого, в сочетании со словами самого Робба о верности брата, было более чем достаточно, чтобы завоевать расположение этих мужчин и женщин.       Несколько недель спустя.       — Ты уверена в этом? — спросил он.       — Я, может, и вынуждена принять твои слова о мальчике, Робб, — но сомнения у меня остаются. Позволь хотя бы составить собственное мнение — увидеть всё самой, увидеть его самого. Это поможет мне избавиться хотя бы от части из них.       — Ты пропустишь свадьбу, — сказал Робб, хотя сам готов был её пропустить.       — Ночь гостеприимства Фреев. Как бы я пережила такую потерю. — пошутила мать, и Робб усмехнулся.       — Дорога опасная, мать. Не лучше ли было уехать вместе с сиром Улиуиком и его людьми?       — У меня есть люди отца и Серый Ветер, а я не хочу, чтобы люди знали, куда я направляюсь, Робб.       — Тем лучше, чтобы не знали. — согласился он.       Объятие, тёплое и крепкое — и хотя что-то внутри него настойчиво говорило, что не стоит отпускать, он всё же отпустил. Трещина между ними немного затянулась. Жизнь слишком коротка, чтобы держать обиду на мать, а он и без того потерял слишком много близких, чтобы отталкивать тех, кто ещё оставался. Он вручил матери письмо, написанное для Джона, и ещё раз умолял не дать предубеждениям против брата чрезмерно окрасить её суждение о нём. Затем наблюдал, как мать взбирается в седло и как Серый Ветер встаёт между ними, прежде чем пойти рядом с ней, когда та тронулась в путь.       Неделю спустя он вместе с дядей, двоюродным дедом и другими выехал на свадьбу в Близнецы. Месяц, от силы два — и он рассчитывал снова увидеть мать. Робб молился Старым Богам о том, чтобы та вернулась не одна. Чтобы вместе с ней прибыла дорнийская армия, а в её рядах — два волка, белый и серый. И хозяин первого. Его брат, которого он так любил и которого так жаждал увидеть снова.       — До скорой встречи, брат, — тихо произнёс Робб, когда Риверран остался позади и долгий путь к Близнецам начался по-настоящему.       Башня Радости, 299 год от З.Э.       Барристан Отважный.       После того как дракона увидели, переговоры между королём и принцем Дораном завершились без особых затруднений. Правда, принц добивался также руки принцессы Дейенерис и, судя по всему, был не рад, когда Эймон отказал ему. Тем не менее перспектива увидеть свою дочь королевой — жёной драконьего всадника — была достаточно весомой, чтобы принц Доран смирился с некоторыми из своих сомнений насчёт происхождения Эймона. Шансы на победу — и с дорнийскими копьями, и без них — были более чем убедительны, полагал Барристан.       Что касается принцессы, Барристан был готов поспорить, что Арианна осталась вполне довольна соглашением между Эймоном и её отцом. Пусть он и не видел между ними той любви, что замечал между своим королём и принцессой, оставленной в Эссосе, — он увидел достаточно, чтобы не тревожиться за этот союз. Эймон, судя по всему, разделял это мнение — что сулило благо и для королевства, и для Дома Дракона в будущем.       Пока шли приготовления к свадьбе — свадьбе, что должна была состояться в течение месяца, к немалому неудовольствию Барристана, — Эймон попросил его об одной услуге, и Барристан был рад её оказать своему королю. Они попрощались с принцессой и её кузиной, затем с принцем Оберином, а вскоре и с самим Солнечным Копьём. Мераксес вновь вышел в море, и на этот раз путешествие было таким, которого Барристан сам искренне ждал. Давно уже хотел он увидеть место, где пали Герольд, Освелл и Эртур. Для его короля важнее всего было место, где он появился на свет и где пала его мать.       — Сколько времени в пути, сир? — спросил Эймон, когда Солнечное Копьё осталось позади и они взяли курс на запад.       — Три дня, четыре самое большее — до Звездопада, Ваша Милость.       — А оттуда до Перевала Принца?       — Не более ещё трёх, осмелюсь предположить.       В итоге он ошибся лишь на один день. До Звездопада добрались за три дня, и уже один только вид огромного замка будил воспоминания, которые Барристан предпочёл бы не ворошить. Женщина, чья красота не знала равных, и её брат — величайший рыцарь из когда-либо живших. Оба боролись за первенство в его мыслях, пока его король смотрел на Белокаменную Башню.       Они купили лошадей и вместе с четырьмя стражниками, которых настояла взять принцесса Арианна, и с Призраком вскоре оставили Звездопад далеко позади. Две ночи в промозглом пустынном воздухе, когда к ним присоединился Рейгаль, сменились двумя днями трудного перехода через пустыню, где зелёный дракон уже не показывался. Хотя Барристан был готов поспорить, что они никогда не были вне поля его зрения, — и Призрак составлял им компанию.       В ночь перед тем, как они достигли места, где некогда стояла Башня Радости, разбили лагерь у оазиса. Прохладная вода была отрадой для всех, а Призрак воспользовался случаем поплавать и остудиться. Пока дорнийские стражники держались особняком и не нарушали тишины, Барристан и Эймон много и охотно беседовали. Его король думал о том, получил ли брат посланную весть и утешила ли она его так, как Эймон надеялся.       — Не лучше ли было написать подробнее о своей истинной сути, Ваша Милость? — спросил Барристан. Эймон покачал головой.       — То, что я написал, само по себе вызовет немало затруднений, сир. Чем меньше говорится о том, кто я есть на самом деле, тем лучше — по крайней мере пока.       — Вы полагаете, они не преклонят колено?       — Северяне — народ особый, сир. Мы смотрим на мир иначе, чем те, кто живёт на юге, — крепче держимся за честь, или, во всяком случае, так нам нравится думать. — Эймон покачал головой и продолжил. — Брат преклонил бы колено и назвал меня королём — в этом я не сомневаюсь. Ни он, ни я никогда не желали короны, а отнимать то, что принадлежит другому, — в высшей степени отвратительно.       — И всё же теперь он носит корону, Ваша Милость.       — Да. — Эймон улыбнулся. — Но я нисколько не сомневаюсь, что она ему не нужна.       — Его дяди, мать? — спросил Барристан, и лицо Эймона потемнело.       — Совсем другое дело — и именно это является истинной причиной, по которой я пока не тороплюсь называть себя.       На этом разговор о Роббе Старке и короне, что тот носил, был завершён. Эймон мало говорил о леди Кейтилин — лишь упомянул, что женщина не жалует его и считает пятном как на её собственном плаще, так и на плаще его дядюшки. Барристан это отчасти понимал, но принять не мог. Он поклялся себе, что не позволит ни одному мужчине или женщине унижать его короля из-за обстоятельств рождения. Хотя, судя по тому, как Эймон вырос за те несколько месяцев, что Барристан служил ему, он сомневался, что сам король позволил бы кому-либо подобное.       Ложась спать, он обнаружил, что сны его наполнены далёким прошлым и тем, чему никогда не суждено было сбыться. Воспоминания о братьях по оружию и мечты о том, какой могла бы быть жизнь, сложись всё иначе. Барристан видел во сне, как гоняет Эймона и Эйгона на тренировочном дворе, пока их отец и матери смотрят со стороны. Видел Рейегара и Визериса настоящими братьями, а Рейенис и Дейенерис — ближе, чем родные сёстры. Снились турниры и меле, принцы, стоящие плечом к плечу. Король, которому так и не суждено было взойти на трон, и тот, кому не суждено было даже прожить свой срок. Пока наконец не остался лишь сон о том короле, которому он служил, и о днях, которым ещё только предстояло наступить.       Разбудил его поутру белый волк. Призрак подошёл к нему и ткнулся грудью, и Барристан вскочил на ноги. Поначалу, не заметив рядом короля, он едва не запаниковал. Но почувствовал, как белый волк тянет его за собой, и последовал за Призраком туда, где Эймон стоял рядом с Рейгалем. Облегчение от того, что король невредим, быстро уступило место тревоге, когда он увидел слёзы в глазах Эймона. Барристан не знал, оставить ли королю время побыть наедине с собой или подойти и предложить хоть какие-то слова утешения. Одержало верх второе — он приблизился и протянул Эймону свой носовой платок.       — Простите меня, сир, — сказал Эймон, вытерев глаза.       — Не за что прощать, Ваша Милость.       — Я… — Эймон запнулся, потом взял себя в руки. — Боюсь, я не готов видеть это, сир Барристан. Видеть место, где они пали… где моя мать…       — Я тоже это чувствую, Ваша Милость. И всё же я хочу это увидеть так же сильно, как боюсь — и думаю, вы тоже.       — Я… — Эймон вытер глаза. — Да.       Они двинулись прочь. Эймон что-то сказал зелёному дракону, затем обернулся и положил руку на плечо Барристана.       — Благодарю вас, сир, за ваш совет. Он много значит для меня.       — Он всегда ваш, Ваша Милость.       Эймон улыбнулся — по-настоящему — и после завтрака они снова пустились в путь. Несколько часов — и они были там. Когда добрались, Барристан ощутил разочарование своего короля. Он и сам чувствовал то же самое: они смотрели на поросший камнями холм, где некогда стояла башня. Лишь груды осыпавшихся камней да восемь каирнов, сложенных из тех же самых камней.       — Я надеялся… — Эймон подошёл туда, где должна была стоять башня, и Барристан на этот раз всё же оставил его одного.       Пока Эймон осматривал основание давно рухнувшей башни, Барристан подошёл к каирнам. Ни один не был отмечен, и потому он не знал, в котором из них покоятся его братья по оружию. Опустившись на колено, он начал молиться у одного из них — и вскоре рядом оказались Эймон и Призрак. Глаза короля покраснели от пролитых слёз, и в нём было столько печали, что сердце Барристана едва не разрывалось. И всё же слова Эймона были произнесены с такой уверенностью, что он невольно сосредоточился только на них.       — Мартин Кассель — брат Оружейного мастера Винтерфелла и отец одного из самых верных и преданных людей моего дядюшки, — произнёс Эймон, указывая на каирн перед собой, а затем поочерёдно — на остальные. — Итан Гловер, Тео Вулл, сир Марк Рисвелл и Уильям Дастин. — Он назвал каждое имя, затем прошёл к трём оставшимся каирнам и указал на каждый из них. — Сир Герольд, сир Освелл и сир Эртур, — произнёс он благоговейно.       Поднявшись на ноги, Барристан подошёл к трём каирнам и не стал спрашивать, откуда Эймон знает, что именно здесь покоятся его бывшие братья. Вместо этого опустился на колено и прочёл молитвы над каждым. К нему присоединился сам король, и даже когда Барристан уже отошёл, Эймон ещё долго не поднимался с колен.       Ночь они провели здесь. Эймон лежал один на фундаменте башни, Барристан и дорнийские стражники устроились на песке. В какой-то час ночи Барристан проснулся от звука плача и, увидев, что это Эймон, не пошёл к нему. Некоторые вещи должны оставаться личными.       Поутру, едва проснувшись, он и стражники вскоре обнаружили, что уезжать из Перевала принцев им ещё не скоро. Причиной задержки оказалась отнюдь не скорбь и не желание почтить павших, а куда более практическая — это Барристан узнал очень скоро. По всей видимости, той ночью Эймон и Рейгаль вместе приняли решение. Решение, которое обернётся первым полётом на драконе в Вестеросе за полтора с лишним века.       Барристан стоял и нервно наблюдал, как Эймон без всякого усилия взобрался на спину Рейгаля. Он едва расслышал слово своего короля — только понял, что оно было произнесено на том, что он считал валирийским. А потом в мгновение ока зелёный дракон взмыл в небо, и Барристан застыл в изумлении, наблюдая, как Эймон Таргариен исполняет судьбу, от которой большинство давно отреклось. Вместе они парили в небесах, и Барристан почти не мог вспомнить зрелища более величественного.       Когда они приземлились, он поспешил убедиться, что его король жив и невредим, и был вознаграждён одной из истинных улыбок Эймона. Той ночью они летели снова — трижды на следующий день и ещё дважды день спустя. На обратном пути в Звездопад Эймон не раз поднимался в небо на спине Рейгаля, и к тому времени, как они добрались до Мераксес, Барристан готов был поклясться, что за плечами его короля уже не меньше дюжины полётов. Хотя Эймон ещё далеко не стал настоящим наездником, он рассказал, что чувствует себя в седле дракона так же, как в конном. Никаких тревог и сомнений — а в ближайшие недели и месяцы он будет учиться брать с собой пассажира.       — Не уверен, что мне будет удобно на спине дракона, Ваша Милость.       — Понимаю, сир. И всё же я хотел бы видеть вас рядом. Хотя бы для того, чтобы привыкнуть летать отсюда или туда, куда нам нужно попасть как можно скорее.       — Как вам будет угодно, Ваша Милость.       — Нам многое предстоит сделать, сир Барристан. Свадьбу подготовить и войну спланировать. Войну, которую при необходимости теперь можно вести верхом на драконе.       — Пламя и Кровь, Ваша Милость, — усмехнулся Барристан, и Эймон тихо засмеялся.       — Воистину, сир. Пламя и Кровь.       Стена. 299 год от З.Э.       Бенджен Старк.       К этому времени он ожидал, что его племянник провозгласит себя королём — только не тот племянник, что это сделал. Где находился Джон и чем занимался, Бенджен не знал, однако часть его была весьма рада, что тот не участвует в так называемой Войне Пяти Королей. Лучше оставаться в неизвестности и ударить в нужный момент, чем влезть в безумие, захлестнувшее Вестерос в этот год. Безумие, стоившее жизни ещё одному его брату. А также его племянникам — или так Бенджен поначалу думал.       Узнать, что Бран и Рикон живы, стало бальзамом для его сердца. То, что они в безопасности у Хоуленда в Сероводье, — и того больше. Пусть племянницы по-прежнему оставались в клоаке Королевской Гавани, а племянник вёл людей на войну, это было куда лучше, чем иное. Мысль о том, что они лишились жизни из-за заложника, которого брат холил лучше, чем родного племянника, была Бенджену не по нраву. Тем более что он предпочитал оплакивать человека, каким был Нед прежде, а не того, кем он стал к концу.       — Сокол или Олень — но только не волк, брат мой, — пробормотал Бенджен.       Покинув свои покои, он направился туда, где, как знал, будет мейстер Эймон. За последний год или около того — с тех пор как Джону открыли правду о его рождении — они стали куда ближе, и Бенджен во многом полагался на советы старика с момента своего назначения лорд-командующим. Роль, в которой он по-прежнему чувствовал себя неуверенно и неуместно, хотя именно ему выпало встать во главе после того, как Джиор Мормонт испустил последний вздох.       Пересекая покрытый снегом двор между покоями лорд-командующего и комнатами мейстера, Бенджен поплотнее запахнул плащ. Громкое карканье сбоку заставило его отчаянно замахать рукой на треклятую птицу, которую он унаследовал вместе с ролью Джиора Мормонта. Чёрная ворона, вечно голодная и несносная, на этот раз оставила его в покое. Он поднялся по ступеням, кивнул Четту и вошёл в покои Эймона, с радостью ощутив тепло камина.       — Это не лорд-командующий ли почтил своим появлением мои скромные владения? — усмехнулся Эймон.       — Да, это я, Эймон. Как вы сегодня?       — Куда лучше в вашем обществе, лорд-командующий. Четт, принеси эля, а потом займись воронами — накорми их.       Слуга исполнил приказание, и Бенджен с некоторым удовольствием пригубил эль. Дрянной, как всегда, однако он успел понять: скверный эль всё же лучше, чем никакого. Осушив ещё один глоток, он занял своё место — и не успел устроиться, как Эймон протянул ему свиток. Бенджен уставился на нетронутую печать с немалым любопытством и произнёс тихо, чтобы слышал только старик:       — От Хоуленда, — негромко сказал он.       — Да, Четт назвал герб.       Сломав печать, Бенджен прочёл написанное и невольно улыбнулся. Бран и Рикон чувствовали себя хорошо, и, к немалому удивлению, в письме упоминался ещё один его племянник. Джон покинул Эссос и теперь путешествовал вместе с сиром Барристаном Селми — первым из королевских гвардейцев племянника, если верить словам Хоуленда. Они ехали не одни, и само слово «дракон», написанное так буднично и просто, заставило сердце Бенджена забиться быстрее.       — Лорд-командующий? — встревоженно спросил Эймон. Бенджен решил рассказать всё родичу своего племянника.       — Наш племянник возвращается на родину, Эймон. К тому месту, где всё началось, — и едет он не один. Сам Смелый стоит подле Эймона как его вернейший защитник — и в этом он не одинок. С ними Призрак, а ещё они везут дракона против тех, кто им угрожает.       Посмотрев на мейстера Эймона, Бенджен увидел, как на лице старика расцветает настоящая улыбка. Такая же, как и у него самого. Появление дракона в хаосе, захлестнувшем Вестерос в этот год, меняло всё. То, что он служит их племяннику, делало его победу едва ли не предрешённой. Чтобы убить Эймона сейчас, понадобятся лишь ножи в темноте — и Бенджен пожалел бы любого безумца, рискнувшего их послать. Ведь в Смелом он найдёт достойного противника, а если даже и минует прославленного гвардейца, с лютоволком и драконом ему не совладать.       — Написать ему, как думаете? — спросил Бенджен.       — Писать куда? В письме говорится что-то большее, чем то, что он намерен вернуться туда, где всё началось?       Бенджен дочитал записку до конца и почувствовал неприятный осадок. Брачный союз — это не то, чего он желал бы Джону по какой бы то ни было причине. Племянник заслуживал найти женщину, которую любит и которая любит его в ответ. Именно этого желала бы ему его мать, и всё же устроенные браки — таков порядок вещей в мире, где они живут. Тем более когда ищешь войска и положение. Дорн, однако, вряд ли обрадуется, узнав, кто была мать Джона и при каких обстоятельствах он появился на свет, — и теперь Бенджен сильно тревожился за племянника.       — Бенджен? — Эймон обратился к нему без титула — значит, беспокойство было нешуточным.       — Наш племянник ищет помолвки с принцессой Дорна, Эймон. Союза с домом Мартеллов.       — Достойный союз, и всё же я бы думал, что он скорее обратится к Простору.       — Почему? — спросил Бенджен. Хотя он никогда не разбирался в политике королевства и мало думал о ней, сейчас ему хотелось понять.       — Монета, войска — и там есть те, кто был верен моему дому и снова стал бы верен. Дочь Хранителя Юга связана с домами Хайтауэров и Редвинов — подходящая партия, — пояснил Эймон.       — Я думал, она уже примкнула к Ренли Баратеону, — припомнил Бенджен кое-что из рассказов Эймона о расстановке сил в войне. Робб, Станнис Баратеон, Джоффри Уотэрс, Бейлон Грейджой и Ренли Баратеон — все провозгласили себя королями, а Простор, кажется, выступил на стороне Штормовых Земель.       — Да, вы правы, и, возможно, именно поэтому наш племянник ищет дорнийского союза. Или же потому, что дорнийцы пока не потеряли людей в боях. А может, из соображений сентиментальных — это не суть важно.       — Разве не суть? — спросил он с беспокойством.       — Дорн жаждет справедливости и мести за обиды, нанесённые в ходе мятежа, лорд-командующий. Им может и не понравиться, кто таков наш племянник, — но он единственный человек, способный дать им то, чего они по-настоящему желают. Не говоря уже о том, что за ним дракон, — Эймон рассмеялся в голос. — Нет, они договорятся, и Дорн встанет рядом с нашим племянником — в этом я не сомневаюсь.       В ту ночь Бенджену снилась свадьба в Дорне. Свадьба, на которой присутствовали он, его сестра и оба брата. Он смотрел, как Джон венчается с женщиной, которая, судя по всему, была ему по сердцу. Видел, как Лианна роняла счастливые слёзы, глядя на венчание сына. Проснувшись наутро, он велел отправить ворона в Солнечное Копьё — письмо, в котором было и сказано немало, и скрыто не меньше. Эймон предположил, что его сначала прочтут Мартеллы, а потому оно было зашифровано — хотя и так, чтобы Джон без труда понял смысл.       Двумя днями позже из Сероводья прилетел ещё один ворон. Он принёс весть о том, что За Стеной собирается войско и ещё один желающий начать войну. Правда, войну не за короны и не за земли — что давало хоть какую-то надежду. Хоуленд предупреждал: люди перебираются через Стену, и удар придёт сначала с Юга, а потом с Севера. До него — недели, а может, и месяцы. И всё же готовиться нужно было уже сейчас, чего бы это ни стоило.       Стоя на вершине Стены, Бенджен смотрел на земли по ту сторону и гадал, где теперь это войско. Думал о своей семье, разбросанной по всем четырём концам Вестероса. Лишь немногие были в безопасности и далеко от беды. Потом вознёс молитву Старым Богам — за них и за себя — и ушёл на ночлег. Повлиять на те сражения, что ждут его племянников, он был не в силах. Что до его собственного — оставалось лишь готовиться и вверить судьбу богам своего отца. В тихой молитве к ним он просил об одном: ещё раз увидеть родных. Дожить и увидеть, как Джон получит всё, чего всегда заслуживал, — а тогда, если на то будет воля богов, они могут взять его к братьям и сестре.       — Только тогда, и не раньше, — тихо сказал он ветру.       Солнечное Копьё. 299 год от З.Э.       Оберин Мартелл.       Подготовка к свадьбе его племянницы шла полным ходом, хотя мужчина, за которого ей предстояло выйти, ещё не вернулся. Оберин был против того, чтобы отпускать Эймона Таргариена к Башне Радости. Доран, однако, принял решение единолично, и тогда Оберин настоял, чтобы его люди сопровождали Эймона — или хотя бы делали вид, что охраняют его. В действительности они были соглядатаями: доносили обо всём, что будущий король делал или говорил вдали от Солнечного Копья и Водных Садов.       Что до племянницы — Оберин был немало удивлён тем, насколько охотно Арианна соглашалась на замужество. Он ожидал, что она будет куда больше противиться воле отца. Однако Тиена сказала ему, что Арианна весьма заинтригована своим будущим мужем. Это раздражало Оберина: он, в целом, принимал план брата, но мысль о том, что племянница выходит за сына человека и женщины, опозоривших его сестру, была ему не по нраву. Он даже подумывал о том, чтобы при случае избавиться от этого человека. Однако видимое счастье Арианны при мысли о женихе останавливало его руку.       Знать Дорна уже съехалась отовсюду, соглядатаи, способные проболтаться о том, за кого на самом деле выходит Арианна, были быстро и жёстко нейтрализованы. Оставалось лишь дождаться возвращения Эймона Таргариена — а с каждым прошедшим часом и днём гнев Оберина разгорался всё сильнее. Единственными отдушинами от этого гнева были тренировочный двор и карты — они не давали злости вырасти в ярость и позволяли встретить будущего родственника куда более приветливо, чем то было бы иначе. Хотя если сравнить с тем, как Арианна встретила своего скорого мужа, Оберин мог бы и по лицу его ударить, и изменником назвать.       — Всё хорошо, Эймон? — спросила Арианна, целуясь с Эймоном на виду у Оберина, наблюдавшего с интересом.       — Всё хорошо. Я увидел то, что хотел, и воздал должное, — ответил Эймон, затем что-то прошептал Арианне на ухо, и та улыбнулась по-настоящему.       Что именно он сказал, Оберину предстояло узнать лишь спустя время — и снова не от Арианны, а от Тиены. Его племянница, судя по всему, хранила тайны Эймона ото всех, кроме дочери Оберина. Узнав, что Эймон поднялся в небо на спине Зелёного Дракона, Оберин всё же позволил себе усмехнуться. Мысль о том, как Старому Льву вскоре придётся встретиться с драконом, была ему весьма по душе — он с нетерпением ждал, когда это случится.       На вечернем пиру Оберин снова наблюдал, как Арианна недвусмысленно давала понять, что вполне довольна выбором отца. Это снова приводило его в почти полное замешательство. Племянница давно дала понять, что мечтает быть только принцессой Дорна — наследницей отца, которой нет дела ни до Железного Трона, ни до короны королевы. Однако теперь именно это последнее, а не первое, стало её будущим — и она отнюдь не казалась удручённой. Это сбивало с толку, и едва выпал случай потанцевать с ней и поговорить наедине, Оберин не упустил его и задал вопросы, не дававшие ему покоя.       — Ты, похоже, весьма довольна своим будущим мужем, племянница, что меня немало удивляет, — сказал Оберин, когда они с Арианной отошли от остальных танцующих.       — Он настоящий мужчина, дядя, — улыбнулась Арианна, взглядом отыскав Эймона, который внимательно наблюдал за ними обоими.       — Даже несмотря на то, кто он и что собой представляет?       — Детей не винят за грехи отца, дядя, — твёрдо сказала Арианна.       — Иные грехи не прощают и не забывают так легко, племянница.       — Да. Но кто их совершил, дядя? Не Эймон — он и так достаточно настрадался за то, кто он есть.       — Ты в самом деле так думаешь?       — Я это знаю, дядя.       Оберин смотрел, как Арианна вернулась к Эймону, который встретил её поцелуем в щёку. Он занял место рядом с Эллариёй и позволил её словам и прикосновениям вытеснить из мыслей человека, который вскоре станет его родственником по браку. Ночи, проведённой с ней, хватило, чтобы выбросить Эймона Таргариена из головы — хотя бы на время. Впрочем, наутро его ожидал сюрприз: брат велел явиться на совет вместе с самим Эймоном. Речь шла о планах на предстоящую войну — и за время этой беседы Оберину было куда проще забыть о своих претензиях к будущему родственнику. По крайней мере, пока встреча не закончилась.       — Прямой удар не принесёт нам пользы, даже с моим драконом, — начал Эймон, и Оберин хотел было возразить, но сдержался. — К тому же мы ещё не готовы к этому.       — Так как же вы намерены взять Железный Трон — словами? — спросил он с лёгкой язвинкой. Нахмуренный взгляд брата ему не понравился, однако он был куда мягче, чем пристальный взор сира Барристана.       — Сражения будут, принц Оберин, — но я намерен побеждать в них с наименьшими потерями.       — Люди погибнут, Ваша Милость, это неизбежно, — сказал сир Барристан, и Оберин едва не кивнул.       — Да, но лучше их, чем наших, сир, — ответил Эймон, и взгляд, брошенный на Дорана, показал, насколько тот оценил эти слова.       Следующие несколько часов они обсуждали и отбрасывали одни планы за другими. Правда состояла в том, что другие бои ещё только предстояли. Рано или поздно один из братьев Баратеонов прекратит их частную распрю и двинется на Королевскую Гавань. Робб Старк достаточно дёрнет Старого Льва за хвост, чтобы вынудить того встретить его лицом к лицу. Или — если повезёт — всё это произойдёт одновременно, позволив им войти незамеченными. Именно это Эймон Таргариен и предложил.       — С моим драконом и драконом моей тётки, с людьми, которых она собрала или ещё соберёт, с дорнийскими копьями и северными дружинами — нас будет более чем достаточно, чтобы выиграть битву по нашему выбору, — сказал Эймон, и даже Оберин согласно кивнул.       — Когда? — с нетерпением спросил Доран. Брат, снискавший себе славу человека неколебимой выдержки, на этот раз изменил ей.       — В пределах года, полагаю, принц Доран, — ответил Эймон, и сир Барристан кивнул в знак согласия.       — Тебе нужно привлечь своего кузена, и Север тоже, — сказал Доран, и Оберин наблюдал, как Эймон взглянул на Баристана.       — Мы предложили им союз — пока этого достаточно, чтобы они выслушали меня.       Оберин хотел поддеть его, усомниться: захочет ли Север всерьёз рассматривать союз с тем, кого там тоже сочтут чужаком — из-за рождения. По какой-то причине он удержался, и в следующие несколько дней мысли его были не о войне и мести. Вместо этого — о предстоящей свадьбе племянницы и о том, что чем больше он видел Арианну рядом с Эймоном Таргариеном, тем счастливее та казалась.       Когда настал день свадьбы, Оберин стоял и ждал вместе со всеми остальными, пока невеста шла к септе в Солнячном Копье. Все мысли о войне давно отступили, и он не подозревал, что в ближайшие несколько лун события сами возьмут их за горло и откроют перед ними величайшую возможность из всех, что им когда-либо выпадали. Похоже, боги были на их стороне: пока другие спотыкались, а вести — добрые и дурные — достигали их одна за другой, ожидание становилось всё короче, а справедливость для Элии и её детей — всё ближе.       Речные Земли, 299 год от З.Э.       Арья Старк.       Кошмары приходили к ней каждую ночь. Арья снова и снова переживала миг, когда отец лишился головы. Это была не единственная смерть, которую она видела, закрывая глаза, — и кроме тех, что, как она верила, были делом Нимерии и её стаи, ни одной из них она не была рада. Чему она радовалась — так это тому, что с каждым днём они всё ближе к воссоединению с семьёй. Как и тому, что начала ценить общество человека, который вёл её к ним.       Сандор Клиган был человеком, которого она должна была ненавидеть за то, что он сделал с Микой, — и в какой-то мере ненавидела по-настоящему. И всё же он защищал её в дороге, следил, чтобы она была сыта, и хотя делал это ради денег и выгоды, теперь вёл её к матери и брату. За это она могла быть ему благодарна. Даже если тащился он до чёртиков медленно и они уже упустили Робба в Риверране. Арья доказывала ему, что её дядя или его люди заплатят Сандору ничуть не хуже, чем Робб, — но её слова разбивались о глухую стену. Пёс дал ясно понять: никто не может платить так, как король, и никому, кроме её брата, он не доверит расплатиться с ним по долгу.       Это злило и раздражало её. Хуже того — означало ещё больше пути, и каждый раз, укладываясь спать, Арья боялась, что что-то помешает ей добраться до Робба и матери. Один раз им уже пришлось прятаться от ланнистерского дозора. Речные Земли, может, в основном и были под контролем её брата и дяди — но безопасными это их отнюдь не делало. Арья лежала без сна, страшась того, что увидит, как только закроет глаза. Она встала и подошла ближе к огню, глядя в пламя и беззвучно, в тишине ночи, повторяя имена из своего списка.       — Грегор Клиган, Дунсен, Поллайвер, Рафф Сладкий, Щекотун, Амори Лорх, Илин Пейн, Мерин Трант, Джоффри Баратеон, Серсея Ланнистер, — произнесла Арья и подумала о тех, кто уже вычеркнут из списка, больше, чем о тех, кто в нём ещё оставался.       Главным среди них был тот, кто спал в нескольких шагах от костра: Сандор Клиган, Пёс. Он был одним из первых имён в её списке — и уже давно. Теперь она его не называла, когда перебирала имена. Потому ли, что он стал ей в каком-то смысле близок, или просто потому, что защищал её, когда другие не стали бы, — Арья не знала наверняка. А что с ним будет, когда он вернёт её Роббу, — это её, как ни странно, немного заботило.       Когда он впервые схватил её — после того как она бежала от Братства без Знамён — Арья желала ему смерти и однажды даже пыталась убить его. Пощёчина и его слова не оставляли сомнений: попробует ещё раз — поплатится куда дороже. С тех пор Арья пообещала себе: как только он доставит её к Роббу, она добьётся, чтобы брат его казнил. Но это было недели назад, и теперь всё чаще она думала, что пусть лучше получит награду и останется жив — за прошлое не ответит. Тихий голос внутри говорил: нынешними поступками он заслужил это.       Глядя в огонь, Арья думала о давно минувших днях. Об играх на дворе Винтерфелла и в самом замке. О проделках над Сансой, Роббом, Браном или Риконом. Она не заметила, как слезинка скользнула по щеке. Воспоминание, в которое она погрузилась, всегда рождало именно такой отклик. Подарок, полученный в последний день, когда она видела Джона, — и потеря этого подарка с тех пор — неизменно заставляли её плакать.       Вытерев глаза, Арья решила попробовать уснуть. Наутро предстоит долгий путь, и незачем встречать его разбитой. Вернувшись к своей постели, она легла и начала тихо называть другие имена — совсем другой список. Список тех, кого она хотела увидеть живыми так же сильно, как желала смерти первым. Арья называла имена своей семьи. Тех, по кому тосковала. Даже тех, кого, как теперь знала, уже нет.       — Бран, Рикон, — начала она, сдерживая слёзы при мысли о потере братьев. — Санса, — произнесла совсем иначе, чем когда-то произносила это имя. — Робб, — она улыбнулась, зная, что теперь ближе к брату, чем за долгие месяцы. — Мама. — Арья представила её рыжие волосы и голубые глаза Талли, и даже если мать стала бы её бранить — она приняла бы этот упрёк с радостью, лишь бы услышать её голос снова.       Закрыв глаза, она прошептала последнее из имён. Оно вызвало на её губах настоящую улыбку. Не будь мир таким жестоким, она бы уже добралась до Стены, и ночи проходили бы рядом с братом — в тепле его объятий. К Джону она шла всегда, когда было грустно или страшно, тревожно или больно, — и он всегда знал, что сказать и сделать, чтобы прогнать всё это. Представив его тёмно-каштановые волосы и серые глаза, Арья прошептала его имя и взмолилась Старым Богам, чтобы поскорее увидеть брата.       — Джон, — тихо произнесла она, проваливаясь в сон.       Ещё неделю они добирались до владений Фреев. Поговаривали, что нынче ночью там будет свадьба, и Пёс, похоже, очень хотел успеть до её начала. Днём они остановились на привал — дать лошадям отдохнуть и самим поесть, — и Арья вдруг увидела своё отражение в ближайшем ручье. Волосы всё ещё короткие и растрёпанные, даже толком не начали отрастать, — и она смотрела на это отражение и думала: а узнает ли её хоть кто-нибудь?       Она улыбнулась, представив Серого Ветра, — и тут же потеряла улыбку, подумав о Нимерии. Умывшись, Арья вернулась к Сандору, который жарил кролика. Они поели и отдохнули, и с наступлением сумерек снова сели в сёдла. Но лишь когда совсем стемнело, они добрались до окраин Близнецов и увидели ряды за рядами шатров, раскинувшихся вокруг обеих башен.       Арья с облегчением перевела дыхание при виде стольких северных знамён. Она узнала гербы дома Амберов и дома Мормонтов, а также дома Гловеров и других. Когда они подъехали ко входу в замок, где гуляла свадьба, нервы у неё были натянуты до предела. Взглянув на Сандора, она заметила, что и он смотрит на Фреев настороженно, а когда зазвучала музыка, тревожно уставилась на своего защитника.       Зачем они играют «Дожди Кастамере»?       Что это значит?       Неужели матери и Роббу грозит опасность?       Прежде чем она успела найти ответ хоть на один из этих вопросов, её рывком стащили с лошади. Арья отбивалась изо всех сил, и даже когда увидела, что держит её Пёс, не прекратила. Она кричала, требуя отпустить её, — и с ужасом поняла, что он и не думает этого делать. Вместо этого он утащил её прочь от входа в замок, в ночную тьму. Сзади донеслись звуки схватки, и когда её бесцеремонно бросили на землю, она обернулась и уставилась на Пса.       — Мой брат! Моя мать там!       — Пусть сами сражаются, маленький волк. Нам не под силу.       Больше он ничего не сказал. Удерживая её рукой, Пёс заставил её смотреть, как Фреи вырезают северное войско. Но худшее из увиденного этой ночью ждало её впереди. Это был человек с деревянной волчьей головой вместо собственной. Последнее, что она увидела той ночью. Потому что, разглядев герб и поняв, чей это волк, Арья бросилась к брату — напрасно. Резкий удар по затылку погрузил её во тьму; очнулась она на следующий день — далеко от Близнецов.       Той ночью она снова внесла Сандора Клигана в свой список, и он был там не единственным новым именем. Уолдер Фрей вознёсся на самую верхушку, и в следующие несколько дней к нему присоединились другие. Сандор называл ей имена Фреев, которых видел и которых знал, — и Арья добавляла их к тем, чья смерть стала долгом перед её домом.       Позже выяснилось, что теперь Сандор намерен везти её в Долину — так он ей сказал. Арье в тот момент было всё равно, и если бы не встреча с Привидением Высокого Холма, кто знает, куда бы завела её судьба. Маленькая белая карлица говорила загадками, и всё же одно из её слов Арья — и даже Сандор — встретила с радостью. Правда, сама она этих слов не поняла. Но раз уж Сандор хотел награды от короля, именно к королю он поклялся теперь её доставить.       — Волк, который поистине дракон, дитя. Король, которого королевство давно ждёт. Забудь о горах Долины — там лишь смерть и горе. На юг, на юг тебе нужно — в пески Дорна, к брату твоего сердца.       Она не радовалась новому долгому пути, но не стала бы врать: в дорогу она пустилась с куда более лёгким сердцем. Как Джон стал королём — она не понимала. Зачем он в Дорне — и вовсе загадка. Но увидеть его снова. Оказаться в его объятиях. Услышать, как он называет её Младшей Сестрёнкой, ерошит ей волосы и говорит, что они заплатят за всё, что у них отняли. Чего ей ещё желать?       Солнечное Копьё, 299 год от З.Э.       Арианна Мартелл.       Глядя на себя в зеркало, Арианна чувствовала, что никогда ещё не была так красива. И так счастлива. Это, она знала, удивило и дядю, и отца. Она наперёд знала, какую цену отец потребует от Эймона: чтобы Дорн встал на сторону дома Таргариенов, нужны были свадьба и корона. Цена, которую она некогда не желала платить, — и которую теперь платила с величайшей охотой.       Эймон будил в ней желание острее, чем кто-либо из мужчин, которых она знала или с кем была. Он занимал её мысли — и не только тем, что ждало их в супружеской постели. Арианна обнаружила, что ей нравится говорить с ним, слушать его, просто быть рядом. Но больше всего нравился его взгляд — тёмные, опасные серые глаза, которые смотрели на неё.       Отойдя от зеркала, Арианна повернулась к тётке и кузинам. Обара и Нимерия, она знала, считали, что она — невольная участница предстоящей церемонии. Обе кузины предлагали избавить её от мужа в любой момент, когда она пожелает. Но Тиена знала её куда лучше и успела разделить с Арианной удовольствие от знаков внимания Эймона. Не до конца — и Арианна была рада это признать, — потому что будущий муж дал ясно понять, что его занимает вовсе не кузина. Но достаточно, чтобы Тиена понимала, что именно чувствует Арианна на самом деле.       — Жаль, что мамы нет здесь, — прошептала Арианна. Никто не услышал этих слов, кроме Эллары. Мягкий поцелуй в щёку и тёплые объятия тётки были приняты с благодарностью. Как и слова, которые та шепнула ей на ухо.       — Она здесь — в духе, Ари.       Стук в дверь застал всех врасплох, и лишь через мгновение Тиена пошла открывать. Арианна увидела, как в комнату входит дядя — с самой тёплой и искренней улыбкой, на которую был способен. Оберин, может, и не был целиком за эту свадьбу, и с Эймоном они не ладили по-настоящему, — и всё же теперь казался счастливым за неё. Слова, произнесённые им мгновение спустя, подтвердили это. Пусть и не такие полные, как Арианна хотела бы.       — Ты восхитительна, племянница. Ни одна невеста не была так прекрасна.       — Спасибо, дядя.       — Отец хотел сам сделать это, но, увы, эта честь выпала мне.       — Я понимаю.       — Тогда — идём?       Эллара, Обара, Нимерия и наконец Тиена пожелали ей всего доброго и поспешили из комнаты. Оберин протянул руку, и Арианна взяла её — без колебаний, с радостью. Шаг был твёрд, и лишь у дверей септы она почувствовала хоть малейшее волнение. Одно мгновение сомнений перед тем, как двери распахнутся, и страх, что Эймон не будет ждать её у септона, — вот и всё, что Арианна позволила себе. Громкий голос в голове, который она назвала бы материнским, сказал ей, что беспокоиться не о чем.       — Я готова, дядя, — ровно произнесла Арианна. Дядя, казалось, хотел что-то сказать — и сдержался.       Когда двери распахнулись, Арианна просияла. В зале собрались все знатные люди Дорна, пришедшие посмотреть на их венчание, — но главным было другое: Эймон стоял перед ней великолепный, в чёрном с красным. Будущий муж выглядел как истинный дракон, и всё же она тут же перевела взгляд на его глаза. Ни тени сомнения, ни малейшего колебания, ни желания быть где-то ещё в этих тёмных серых глазах. Только радость и восхищение — то самое, что теперь светилось и в её собственных.       Оберин вёл её по проходу, и Арианна отрывала взгляд от Эймона, лишь чтобы увидеть, где сидит отец и остальные. Она заметила, что Баристан сидит рядом с белым волком, чуть в стороне от других, — единственный представитель Эймона на этой свадьбе. Это немного опечалило её. Обидно, что рядом с мужем нет никого из его семьи. Настолько, что когда Оберин отступил в сторону и Арианна встала рядом с тем, кто должен был стать её мужем, Эймон взглянул на неё с тревогой. Он даже наклонился спросить, всё ли с ней в порядке, — и получил в ответ быстрый поцелуй в губы и кивок.       — Всё хорошо, — сказала она и беззвучно добавила, что поговорят позже.       Слова септона Арианна почти не слышала. Эймону пришлось почти подтолкнуть её к коленям, чтобы снять с неё девичий плащ и укутать своим. Когда она поднялась и почувствовала, как лента обвивает их сплетённые руки, она улыбнулась — по-настоящему. С этой улыбкой она произносила клятвы и слушала его слова. Голос Эймона звучал твёрдо, без тени сомнения.       — Я её, и она моя — от этого дня до моего последнего дня, — сказал он, и его губы коснулись её. Поцелуй — лишь обещание того, что будет.       Арианна засмеялась, когда Эймон поднял её на руки. Муж понёс её из септы в Большой Зал, где должен был состояться свадебный пир. Пока они шли, Эймон говорил ей что-то тихо, и Арианна почти не слышала слов — только по тону понимала, что это нежность, а осмелиться сказать — и любовь. В паузах он целовал её — лёгкими, мимолётными поцелуями, от которых хотелось большего, и, кажется, он сам жаждал того же.       Вот она уже сидит на своём месте — Эймон по одну руку, отец по другую. Рядом — Оберин, Эллара и Тристан, за ними — кузины. Только семья за главным столом, и хотя Арианна хотела оглядеть зал — понять, кто рад по-настоящему, а кто нет — муж не позволял ей отвлечься. Эймон говорил с ней тихо и ласково, шептал на ухо, то и дело целовал — так, как она и хотела.       Во время первого танца он спросил о её выражении лица при входе в септу, и Арианна призналась в своих страхах. Эймон рассмеялся и поделился собственными — и это очень её успокоило. Они станцевали трижды, потом снова сели. Оба желали одного — чтобы ночь поскорее кончилась и можно было уйти в спальню. В постель, которую им отныне предстояло делить всю жизнь: Эймон сказал, что хочет всегда быть рядом с ней. Арианна согласилась без малейших колебаний.       Её отец и мать никогда не делили спальни, разве что когда были вместе. А Оберин с Элларой, насколько знала Арианна, не расставались ни на одну ночь. Второе нравилось ей куда больше, и она была рада, что Эймон думает так же. Добрый знак для их будущего. И пусть порой в их постели будет ещё кто-то — только Тиена. Потому что, кроме кузины, Арианна не могла вынести мысли о другой женщине рядом с мужем — и знала теперь, что Эймон не допустит другого мужчины рядом с ней.       — Пора вести их в постель! — громко крикнул чей-то голос, и Эймон вскочил на ноги в гневе. Арианна увидела, как сир Баристан и Призрак поднялись следом.       — Мою жену не унизят, пока в моём теле есть дыхание, — объявил Эймон, и взгляд, которым он обвёл мужчин в зале, не оставил никому сомнений: кто захочет поспорить — встретит волка, дракона или Королевскую Гвардию.       Арианна не стала бы врать: его слова взволновали её до глубины души. Она не хотела, чтобы чужие руки лапали её, а чужие глаза глазели на неё обнажённую — пусть она и была кокеткой и порой любила внимание. Традицию укладывания в постель она приняла бы, но без радости. Поэтому Арианна была больше чем счастлива, что теперь этого не будет, и, взглянув на отца, готова была поклясться, что увидела на его лице лёгкую усмешку при словах Эймона.       — Идём, любовь моя — провожания не будет, но пора нам в постель, — сказал Эймон. Тёмные серые глаза смотрели на неё почти с голодом, и при всём желании поблагодарить гостей Арианна обнаружила, что слова не идут у неё с языка.       Это пришлось сделать отцу с дядей. Арианна снова оказалась на руках у мужа — он нёс её теперь из Большого Зала, а не в него. По коридорам — к их с Эймоном покоям на время пребывания в Дорне. Сир Баристан открыл дверь и кивнул своему королю, когда Эймон перенёс её через порог. До самой кровати — и бережно уложил её поверх покрывал, а сам посмотрел на неё так, словно готов был поглотить её прямо здесь.       — Моя жена, — произнёс Эймон почти с собственнической нотой. Арианна снова почувствовала, как по телу прокатилась волна — от его слов и от того, как он на неё смотрит.       — Мой муж, — ответила она, пока Эймон торопливо и осторожно снимал с неё свадебное платье.       Солнечное Копьё, 299 год от З.Э.       Первые несколько лун после свадьбы.       Эймон Таргариен.       За три луны Тиена разделила их постель четыре раза. Эймон не меньше Арианны хотел бывать наедине с женой. В первую неделю после свадьбы в их спальне были только они двое. Даже Призраку почти не позволяли там ночевать — хотя в случае белого волка причиной было отчасти то, что он нашёл в Дорне хорошую охоту и куда больше предпочитал прохладные ночи дневному зною.       Когда он не был с женой, Эймон проводил время, оттачивая мастерство — и на тренировочном дворе, и верхом на Рейгале. Он был уверен, что достаточно хорош и там и там, чтобы встретить то, что грядёт. Войну и битву, которые коренным образом переменила череда событий, неподвластных никому.       Этим утром он полетел на Рейгале — нужно было время наедине с мыслями. Где-то в глубине он почти боялся, что, как уже бывало, по возвращении его встретят вести, которые ударят по его замыслам или сокрушат его лично. Страх, который он считал вполне оправданным: дважды после утреннего полёта он возвращался и обнаруживал, что боги любят свои шутки, а его семья — вечная их игрушка.       * Две луны после свадьбы. *       Эймон взял Арианну в её первый полёт на Рейгале. Жена осыпала его поцелуями, когда он вернул её на землю. Затем последовал другой полёт — настоящий: вместе с Рейгалем он оттачивал умение извергать пламя Зелёного Дракона и уклоняться от воображаемых стрел и болтов скорпионов. Эймон считал гибель Мераксес не более чем счастливым выстрелом, однако серебряная драконица была куда старше Рейгаля и чешуя её — куда прочнее, когда она пала.       Вместе они с Рейгалем рисовали в уме сражения и разыгрывали их, словно были их частью. Эймон направлял Зелёного Дракона вправо и влево, выше и ниже, велел обрушивать пламя на воображаемые цели. Всё это время он прикидывал, как быстро летит стрела или болт скорпиона, пытался представить, где могли бы стоять лучники и расчёты орудий — а затем направлял Рейгаля, чтобы тот испепелил и тех, и других, или хотя бы их воображаемые образы.       Приземлившись на некотором расстоянии от Солнечного Копья — достаточно далеко, чтобы Рейгаля не увидели ни горожане, ни гости города, — Эймон ждал сира Барристана, Призрака и коня, на котором вернётся в город. Он говорил с Зелёным Драконом, воздавая ему заслуженную хвалу за всё, что тот сделал этим утром, и повторял своё обещание: никто никогда не причинит ему вреда и никто их не разлучит. Рейгаль откликнулся трелью на его слова, и Эймон был рад произносить их, зная, что говорит от всей души.       — Ваша Милость. — Голос сира Барристана заставил Эймона обернуться, и тот усмехнулся: так увлёкся разговором с Зелёным Драконом, что не услышал стука копыт.       — Сир… Что случилось, сир Барристан? — спросил Эймон, заметив выражение лица рыцаря.       — Станнис Баратеон разбит, Ваша Милость. Его нападение на Королевскую Гавань провалилось.       — И? — спросил Эймон, чувствуя, что это ещё не всё.       — И Тиреллы заключили союз с Ланнистерами.       Разъярённый, Эймон скакал обратно в Солнечное Копьё, погружённый в мысли. Он опасался этого, почти ожидал — или Доран ожидал, если уж говорить правду. После гибели Ренли Баратеона Эймон подумывал о том, чтобы выйти на связь с Тиреллами. Он знал, что те никогда не согласятся встать под знамёна Станниса Баратеона, и что сам Станнис тем более никогда не заключит союза с Простором. Не после Штормового Предела. Однако он так и не сделал этого. По каким-то причинам, которые сейчас уже не мог вспомнить, он медлил.       Следующие три дня Эймон провёл взаперти в своих покоях, склонившись над картами и цифрами. Он отправил ещё одного ворона Роббу, велев держать позиции, и даже сообщил, что теперь женат на принцессе Арианне Дорнийской. Надеялся, что этого будет достаточно, чтобы брат понял: на предложенный союз можно положиться.       Кроме Арианны и Барристана, Эймон не пускал к себе никого. Оберин и Доран злились на него за это, и он знал, что за глаза называли его дующимся мальчишкой. Но он был как можно дальше от подобного: всё своё время он тратил на разработку боевого плана с учётом новой расстановки сил в королевстве. Расклад складывался не в его пользу — и всё же Эймон верил, что это можно обратить себе на пользу. Если только удастся сосредоточиться и разглядеть путь впереди.       Луна спустя после свадьбы.       На свадьбе — это случилось на свадьбе, из всех возможных мест. Очередной полёт на спине Рейгаля принёс новые вести, которые Эймон предпочёл бы не слышать. На этот раз — сокрушительные, и он готов был поставить, что не прольёт столько слёз, даже проживи он хоть сто именин. Брата зарезали на свадьбе. Робба и северное войско застали врасплох единственным способом, каким это вообще было возможно. Эймон почти готов был восхититься Тайвином Ланнистером за подобную дерзость.       Будь на месте брата кто-то другой — так бы и было. Но вместо этого Эймон возненавидел этого человека с ещё большей страстью, чем прежде. Арианна делала всё возможное, чтобы утешить его. Сир Барристан — тоже, как и Рейгаль с Призраком. К удивлению Эймона, именно Оберин сумел достучаться до него и вытащить из той боли, что разбила его сердце при этих вестях. Красный Змей явился к нему и заговорил о своей сестре и её детях. О брате, сестре и матери самого Эймона. Слова Оберина о том, что даже сейчас, спустя все эти годы, рана по-прежнему так же свежа, как в первый день, — они нашли отклик там, где другие потерпели неудачу.       — Это не то, что проходит, Эймон. Не то, что забывается или откладывается в сторону. Но если позволить этому питать тебя, раздувать огонь, что горит внутри, — тогда, выпустив этот пламень на виновных, ты сможешь хотя бы смотреть на себя в зеркало без вины и укора.       — Ты думаешь, что я виноват, — резко бросил Эймон.       — Нет. Но, как и я, ты сам себя винишь за то, что не был рядом.       Эймон последовал совету Оберина и позволил боли разжечь пламя внутри. Созвав совет, на котором присутствовали Арианна, Доран, Оберин, Эллария и Песчаные Змейки, он вместе с Барристаном и Призраком готовился обрушить драконий гнев на дом Ланнистеров и прежде всего — на Старого Льва.       Оглядев солярий Дорана, Эймон увидел на лицах тревогу и беспокойство о его душевном состоянии. Он протянул руку, взял ладонь Арианны в свою и поднёс к губам, нежно поцеловав.       — Это нужно доставить лорду Варису. — Эймон начал говорить, и когда Доран попытался возразить, покачал головой и поднял руку. — До сих пор он действовал из тени. Я слышал, как надёжным и верным его называл человек, которому я доверяю безоговорочно — по крайней мере в этом деле. Таких людей осталось немного после того, что произошло у Близнецов. — Эймон почувствовал, как Арианна сжала его руку, и был благодарен ей за это. — А без него нам не сделать того, что необходимо.       — И что же это? — спросил Оберин.       — Взять город и явиться незваными на свадьбу.       — Эймон? — растерянно спросила Арианна.       — Тайвин Ланнистер счёл уместным убить моего брата и его мать на свадьбе. Теперь он замышляет устроить ещё более пышную — для своего чудовища-внука и Розы Хайгардена. Думаю, дом Таргариенов и Дорн должны на ней присутствовать.       — Ваша Милость? — спросил Доран. Принц был одним из немногих, кто называл его королём.       — Пришло время Дорну занять место на Малом Совете, принц Доран. Я считаю вашего брата наиболее достойным для этой роли.       Оберин посмотрел на него и улыбнулся — поистине злодейской улыбкой. Затем Эймон изложил остальные части своего плана, пока Доран и Барристан слушали с жадным интересом. Потребуются точный расчёт и тщательная подготовка, и Дени тоже придётся сыграть свою роль. Однако, не считая войны, которая унесёт множество жизней, это был наилучший шанс не просто взять город, но и захватить всё королевство.       — За свадьбу, которую королевство не забудет, — произнёс Эймон под одобрительные кивки и сдержанные возгласы.       Быть может, это не будет такой резнёй, как у Близнецов, но крови прольётся достаточно — а в будущем её будет ещё больше. Эймон позаботится о том, чтобы Уолдер Фрей и все причастные к Красной Свадьбе жестоко поплатились за своё предательство. И всё же в глубине души он знал: месть и справедливость — вещи мимолётные, и ни одна из них не вернёт брата к жизни.       — За Робба, — прошептал он. Слёзы больше не текли, когда он думал о брате, и он не прольёт их снова — до тех пор, пока все они не заплатят за содеянное.