Глава 07

      Королевская Гавань, 300 год от З.Э.       Варис.       Подготовка к маршу армии шла полным ходом, и Варис вновь поймал себя на мысли, что восхищается трудолюбием нового короля. Эймон выждал лишь несколько дней после судебных разбирательств, прежде чем объявить о своих планах выдвинуться на Север. Речные Земли, и прежде всего Близнецы, должны были быть приведены в порядок — до того как сам Север столкнётся с нашествием, подобного которому ещё не знал. Ибо даже когда Эйгон завоёвывал Вестерос, драконы так и не вступили на земли Севера по-настоящему.       Варис был несколько удивлён составом армии и выбором командиров, которых Эймон назначил служить рядом с ним. Сир Гарлан Тирелл и Матис Рован должны были вести людей Простора — первый был потрясён, но вместе с тем рад возможности доказать себя. Запад должен был представлять сир Дейвен Ланнистер, и это тоже стало неожиданностью. Учитывая неприязнь этого человека к дому Старков и Северу в целом, Варис высказал сомнения в его пригодности, однако король отмахнулся от них.       — Мне известно всё о разногласиях сира Дейвена с домом моей матери и Севером в целом, лорд Варис, и всё же я обязан судить о человеке по его истинным достоинствам.       — Вы будете бдительны, Ваша Милость?       — Не только я, лорд Варис. В грядущих битвах маленькие птицы Мастера над Шёпотами понадобятся как никогда.       Принц Оберин также должен был выступить в поход и повести людей в бой — и как командующий дорнийской армией, и отчасти как Хранитель Простора. Принц, казалось, нисколько не возражал против того, что именно сир Гарлан и Матис Рован будут командовать людьми, ныне обязанными ему своей верностью. Варис, однако, опасался, что всё это лишь усугубит и без того непростые отношения между Красной Гадюкой и королём.       По правде говоря, их союз был странным. Очевидно, между принцем и королём существовало взаимное уважение — и всё же Варис готов был поспорить, что симпатии друг к другу они не питали. Оберин по-прежнему кипел при мысли о том, кем были мать и отец Эймона, а Эймон давно перестал терпеть дурное слово о себе и своих родителях. Даже несмотря на то что Эймон дал Дорну и Оберину столь желанные возмездие и справедливость, между ними ничего не изменилось.       «Быть может, так и останется», — подумал Варис.       К счастью, отношения между королём и королевой складывались куда лучше — равно как и с дочерьми Оберина и его возлюбленной. Беременность королевы немало тому способствовала, или так, по крайней мере, полагал Варис. Новый принц или принцесса королевства — это то, чему каждый житель Королевской Гавани и всего Вестероса будет рад, что воспримут как новое начало, на это он надеялся.       Что же касается нового начала — никто не познает его столь по-настоящему, как Тирион Ланнистер. Бес с Утёса Кастерли потерял многое после падения своей семьи и всё же не потерял головы, а теперь обретёт нечто дороже золота. Королевская просьба, повергшая Вариса в изумление и сулившая ему расположение Тириона на всю жизнь.       — Вот только как он узнал о подобном — ума не приложу, — пробормотал Варис, направляясь туда, где Тирион топил свои печали.       Скользя по городу с неизменной осмотрительностью, Варис примечал выражения на лицах прохожих. С Пурпурной Свадьбы люди тревожились и гадали, не окажется ли новая власть лишь продолжением старой, — и убедились, что нет. Ланнистеры заботились лишь о себе и смотрели на простой люд свысока. Тайвин Ланнистер именовал их овцами и не считался с их мнением, желаниями и нуждами. Эймон Таргариен думал об этом иначе.       Будь то потому, что он вырос с клеймом бастарда, или просто такова была его природа — Варис полагал, что справедливо и то, и другое, — новый король заботился о тех, кто имел мало. Уже были отданы приказы о раздаче продовольствия и об изучении нужд города. Вскоре предстояло сделать всё возможное, чтобы люди могли заработать или накормить свои семьи, а подготовка к заполнению зимних запасов уже началась.       — Зима Близко, — усмехнулся Варис, произнеся эти слова вслух.       На лицах людей он видел надежду там, где прежде была лишь безнадёжность, — и уже за одно это считал, что служит доброму и истинному королю.       Достигнув таверны, Варис приготовился сообщить Тириону то единственное, о чём тот, как он знал, всегда мечтал узнать. Это было известно ему задолго до того, как он впервые встретил карлика с Утёса Кастерли. Козырная карта, которую он всегда держал в рукаве, чтобы при необходимости переманить его на свою сторону. И всё же часть его почти желала, чтобы нужда в этом так и не возникла. Не поступи приказа от короля, он, пожалуй, оставил бы эти сведения при себе. Пусть прошлое остаётся в прошлом. Но приказ был получен, а потому он стоял здесь, готовый сказать человеку, к которому питал немалое расположение, куда уходят шлюхи.        Неделю спустя.       Организованность, воля, жажда расплаты по долгам крови и желание отомстить за двоюродного брата по крови и побратима по духу — всё это в совокупности ускорило выступление армии. Двадцать пять тысяч человек, больше половины — конница. Люди Запада, Простора, Дорна, тысяча Безупречных принцессы и сир Барристан Отважный вместе с королём во главе их всех. Одного этого было бы достаточно — и это не считая таких людей, как Оберин Мартелл, Гарлан Тирелл, Матис Рован, Дейвен Ланнистер и Джорах Мормонт.       — Хотя именно великие звери посеют страх и сомнение в рядах врага.       Такова была простая истина. Сколько бы ни было правдой то, что ни одна сила в Вестеросе не смогла бы устоять перед армией, которой ныне командовал Эймон Таргариен, — даже если бы таковая нашлась, она пала бы перед Драконом и Лютоволком. Один лишь Призрак вселил бы ужас в сердца тех, кто осмелился встать против короля, тогда как Рейгаль сломил бы любое сопротивление — будь то люди в поле или те, кто прятался за стенами замка и считал себя в безопасности.       Однако не один лишь его король жаждал крови тех, кто отнял у него столь многое. Санса Старк тоже покинула город вместе с армией. Девушка была так же полна решимости увидеть, как Фреи и Болтоны заплатят за содеянное, как и её брат. На её лице играла волчья усмешка, пока она ехала рядом с братом во главе армии, уже продвигавшейся через Королевские Земли. Принц Оберин, когда Варис видел его в последний раз, тоже носил злорадную улыбку. Его отношение к королю, быть может, и не изменилось по-настоящему, однако жажда мести была тем, что их, он верил, роднило.       Что до тех, кто остался. Принцесса Дейенерис предложила Эймону остальных своих Безупречных и обоих своих драконов для грядущих битв. Король поблагодарил её, однако попросил смотреть за Западом и своими владениями. Варис готов был держать пари, что если возникнет нужда, Дрогон и Визерион присоединятся к брату, неся пламя и кровь тем, кто заслуживает этого больше всего.       Теперь его мысли обратились к королеве. Арианна правила мудро и являла справедливую руку в своих решениях. Её обучение в качестве принцессы Дорна было обстоятельным, и даже король в некоторых вопросах прислушивался к мнению жены. Теперь, когда король ушёл на войну, жители королевства смотрели на королеву, ища руководства и поддержки, — и пока что она не разочаровывала их. Если не считать тоски по мужу, тревоги за него и желания видеть его рядом, королева не обнаруживала ни малейшей нерешительности в исполнении своих обязанностей.       Всё, о чём Варис когда-либо мечтал, казалось, сбылось. Добрый мужчина и добрая женщина у власти, и будущий наследник обеспечен. Люди, получившие наилучшую возможность улучшить собственную жизнь, накормить себя и своих близких. Кроме того, что королевство ещё не обрело полного мира, Варис не мог желать большего. А потому, готовясь к делам нового дня, он делал это с более лёгким сердцем, чем знал долгие годы. Не ведая, насколько лёгким сердцу этому предстоит стать совсем скоро.       — Ах, Мартин, о чём же ты поёшь сегодня, интересно, — произнёс Варис, заметив мальчика и поманив его к себе.       Он взял записку из маленьких ладоней своей маленькой птицы, вручил Мартину несколько медяков и один из засахаренных фруктов, которые всегда носил при себе. Дождавшись, пока тот удалился подальше от чужих глаз, Варис нетерпеливо развернул записку и прочёл написанное.       — Клянусь Старыми Богами, — улыбнулся он.       Остаток дня прошёл почти в лихорадке. Отправлялись послания, строились планы. Вороны уносили вести, которых — он знал — ждали по меньшей мере трое. Рассматривались карты, намечались пути, и хотя часть его задавалась вопросом, не следует ли запросить разрешения на то, что он задумал, другая часть знала: его король пожелал бы, чтобы это было сделано как можно скорее. Именно этой части себя Варис и внял. Равно как и осознанию того, что только что выполнил важнейшее поручение своего короля. Поручение, которое принесёт ему всё расположение, на которое он мог рассчитывать, и докажет его верность и преданность в полной мере.       — Наслаждайтесь встречей, мой король, — улыбнулся Варис.       Стена, 300 год от З.Э.       Станнис Баратеон.       Королевство катилось в пропасть. Как и его планы занять по праву принадлежащее ему место на Железном Троне, если быть с собой честным. Станнис всё ещё кипел от злости: он не только проиграл битву при Черноводном Заливе и потерял вместе с ней армию, но и само утверждение его претензии не принесло ровным счётом ничего.       Всю свою жизнь он верил, что быть честным и правым — это нечто важное. Что человек обязан блюсти клятвы и всегда поступать правильно. Он был законным королём. Наследником Роберта после того, как бастардство его детей было доказано. И всё же собственный брат не признал его и вынудил вести битву, которой он вовсе не желал. Или по меньшей мере пытался вынудить. Станнис снова запретил себе думать о том, о чём неизменно начинал думать, вспоминая о судьбе брата.       — Я делал лишь то, что было необходимо. Только это, — прошептал он.       Он забрал людей брата, однако большинство уроженцев Простора дезертировали. Доказав тем самым, что он всегда был о них прав.       «Верные лишь себе и такие же алчные, как розы, что зовут своими сюзеренами».       Однако сильнее всего его точило то, что последовало после, — потери и то, чего они, быть может, стоили ему.       Смежив веки и слыша скрежет собственных зубов, Станнис всё ещё видел зелёный огонь той роковой ночи. Он вёл силу, которая принесла бы ему корону. Армию, которая в своё время покончила бы со Старым Львом и его людьми. Они застали город врасплох — или так ему казалось. Прорвались в него и добрались до самых верхних стен, даже после того как проклятый дикий огонь уничтожил большую часть его кораблей и людей.       Отогнав это воспоминание, Станнис обратил мысли к другим обидам и раздражениям. В это богом проклятое место он пришёл потому, что так было правильно. Он единственный король в Вестеросе, кто заботился о судьбе Ночного Дозора. Именно Станнис и его люди разгромили Короля-за-Стеной и его армию одичалых. Именно он взял Манса Налётчика в плен.       Зачем?       Что мне с того?       Что проку поступать правильно, если это не приносит тебе ни благосклонности, ни корон?       Вот что было проклятее всего. Станнис снова поступил правильно — и что это ему принесло? Ничего. Лорд-командующий, едва терпящий его присутствие и не признающий его претензий на Железный Трон. Силу, которой хватило бы, чтобы добыть ему корону, — и всё же никто из них не желал рассматривать его предложения. Хуже всего — неуважение, выказанное законному королю ребёнком. Слова проклятого воронового послания намертво врезались в память Станниса.       «Медвежий Остров не знает иного короля, кроме Короля Севера, чьё имя — Старк».       Станнис пытался найти утешение в событиях, происходивших в королевстве. Видеть, как Розы объединяются со Львами, было подтверждением всего, что он всегда о них говорил. Весть о гибели Робба Старка, а затем и Бейлона Грейджоя почти заставила его улыбнуться. Узнать, что Тайвин Ланнистер и его бастард-внук нашли свой конец, — этого, пожалуй, было бы достаточно. Если бы не то, от чьих рук они этот конец приняли.       — Отродье дракона, — процедил Станнис.       Из всего, что он ожидал и более-менее предвидел, незаконный сын Рейегара Таргариена никак не фигурировал в его расчётах. Даже услышав об этом, Станнис поначалу счёл это представлением. Тем более когда узнал, что замешан Дорн, — ведь ему было прекрасно известно, что Эйгон погиб от рук Горы.       Разговоры о живых, дышащих драконах заставили его гневно взглянуть на Мелисандру, которая отмахнулась от этого как от бредней дураков. Красная жрица вновь повторила, что именно ему суждено родить драконов из камня. Что именно он — Обещанный Принц. Азор Ахай возрождённый. Её слова звучали с прежним жаром, и всё же в ушах его они звучали не так весомо, как прежде.       «Или, вернее, это ты сам веришь в них меньше».       С тех пор как он услышал об этом так называемом Эймоне Таргариене, Станнис ломал голову, пытаясь осмыслить происходящее. Он размышлял о невероятном, о неоспоримом и о маловероятном, стараясь докопаться до истины. Даже сейчас он не был уверен, верит ли в это, и склонялся к тому, что перед ним не более чем небылица, распространяемая Дораном Мартеллом ради похищения трона у законного владельца.       В конечном счёте это почти не имело значения. Эймон Таргариен преуспел там, где Станнис потерпел поражение. Королевская Гавань пала, и очередной самозванец занял его место. Всех прочих лжекоролей Станнис уже видел мёртвыми. Он один уцелел из пяти королей, давших войне её название. Теперь на его пути встал ещё один, и хотя в каком-то смысле он был ближе к тому, что принадлежало ему по праву, в каком-то — ещё дальше. Нужно было выработать план и дать сражение, а он не знал ни как придумать первое, ни где найти людей для второго.       — Убирайтесь! — рявкнул он, когда стук в дверь вырвал его из раздумий.       — Ваша Милость, леди Мелисандра желает говорить с вами.       — Меня просили не беспокоить, — прорычал Станнис.       — Ваша Милость, леди говорит, что у неё есть весть первостепенной важности. Срочное дело, которое она должна довести до вашего сведения.       Он едва не отказал ей снова. Это случалось всё чаще с тех пор, как до него дошла весть о смерти Тайвина Ланнистера. И ещё чаще — после того как он получил ворона с Медвежьего Острова и был унижен ребёнком. Если бы не то, что он не нашёл ни единого выхода из своего положения, вкупе с тем, что соскучился по её красоте, Станнис, пожалуй, снова отказал бы ей. Однако вместо этого он велел ей войти и почувствовал, как перехватило дыхание, когда она переступила порог.       Мелисандра была неземной. Её рыжие волосы цветом напоминали только что пролитую кровь, а кожа была белее чистейшего снега. Смотреть в её глаза — всё равно что заглядывать в глубины семи небес, а видеть в этих глазах желание было достаточно, чтобы возбудиться. Во всяком случае, так её видел Станнис, и так его тело вновь отреагировало на её присутствие.       Каким-то образом ему удалось совладать с желанием, которое она в нём пробуждала, и вспомнить, что до сих пор она не принесла ему ничего, кроме поражений и горя. Конечно, всю вину нельзя было возложить на Мелисандру, однако достаточно её всё же было, чтобы позволить Станнису быть резким и грубым, когда он желал быть всем чем угодно, только не этим.       — И что же за вздор явил тебе на этот раз твой бог? — бросил он.       — Истину, мой король. Истину о том, кто такой этот Эймон Таргариен, и ясный путь к вашему трону, скрытый в этой истине.       В голове у него звучал тихий голос, называвший её слова ложью. Он не слушал его — ведь иного пути к Железному Трону он не видел, а его природа требовала не соглашаться ни на что меньшее того, что ему причиталось.       — Говори свою истину.       Когда она закончила, Станнис не знал, что и думать о услышанном. В этом был какой-то смысл. Это отвечало на некоторые вопросы, которые он задавал себе всегда, и он почти пожалел, что Роберт не жив, чтобы узнать всю глубину предательства Эддарда Старка. Будь это единственным, что ему поведали, он, пожалуй, просто принял бы это к сведению и не стал думать дальше.       Но это было не всё.       Стоило Мелисандре завершить рассказ и заговорить о пути, которым она желала, чтобы он пошёл, как Станнис снова ощутил сомнение. Поступить так, как она советовала, значило пойти против всего, что он когда-либо провозглашал своими принципами, — и всё же отказаться значило лишить себя того, что причиталось ему по праву.       Станнис знал, что его силы могут без труда подчинить себе людей Ночного Дозора, а затем угрозами и принуждением склонить на свою сторону тех, кто нужен, чтобы привести Эймона Таргариена к его воротам.       Вопрос был в другом. Должен ли он?       — Вы единственный, кто способен остановить то, что грядёт, мой король. Единственный, кто может победить Великого Иного. Без вас мы обречены, и вы были готовы воевать с собственным братом, веря в истинность этих слов, — произнесла Мелисандра твёрдо. — Вы утратили веру, мой король? Вы считаете, что ваша судьба иная, нежели та, что была предначертана?       — Нет! — воскликнул Станнис. — Я — Единственный Истинный Король! Азор Ахай!       — Ваши приказы, мой король.       Кроме Давоса, ни один человек не высказал недовольства поставленной задачей, и хотя ему досаждало, что Луковый Рыцарь всё же сделал это, он уважал его суждение и всегда велел ему говорить прямо.       В ту ночь не было никакой борьбы. Кроме резких слов и обвинений в том, чем они не являлись, чёрные братья признали, что не в силах их остановить.       Позднее, к его немалому удивлению, мейстер согласился написать ворона и отправить его той же ночью. Тогда как лорд-командующий лишь засмеялся и назвал его дураком, которому следует остерегаться того, о чём просит.       — Ты посеял ветер, Станнис Баратеон, — усмехнулся Бенджен Старк. — Мой племянник воздаст тебе и тем, кто тебе служит, лишь Пламенем и Кровью. А что до тебя, ведьма, — Бенджен сверлил взглядом Мелисандру, — это Земли Зимы, Обитель Старых Богов. Андалы и их Семеро убедились, что им здесь не рады, и не находили утешения всякий раз, когда пытались навязать нам свою волю. Р'глор и ты скоро обнаружите, что ночь и впрямь темна и полна ужасов, а что до огня, которому ты поклоняешься, — никто не знает его и не владеет им лучше, чем драконы.       Сон, когда он наконец пришёл, был беспокойным. Снился ему младший брат с насмешливым голосом, который он предпочёл бы не слышать.       — Как говорят Старки — Зима Близко, Станнис. Будь благодарен, что не доживёшь до неё и что конец твой будет таким же быстрым, как мой собственный, — звал его в кошмаре призрак Ренли.       Речные Земли / Девичий Пруд, 300 год от З.Э.       Сир Барристан Селми.       Барристан принимал деятельное участие в планировании предстоящих битв и осад. Эймон искал его знаний и опыта, и как его лорд-командующий Барристан был весьма рад поделиться тем и другим. Учитывая, кто был противником и в чём был виновен, — даже более чем рад, если сказать правду.       Фреи никогда не были домом или семьёй, к которым он испытывал симпатию, — и это ещё до Красной Свадьбы. Что касается Болтонов, если не считать того, что он однажды слышал, будто Русе Болтон настаивал на его казни после битвы на Трезубце, Барристан почти не имел дел с этим домом и его лордом. Зная, что они тоже сыграли значительную роль в том, что произошло в Близнецах, и что именно они стояли за разграблением Винтерфелла, он почти сравнивал их с Фреями по степени злодейства. Различие, которого его король явно не делал.       Часть его задавалась вопросом, не делает ли дракон осаду излишней. Он знал, что одной угрозы хватит, чтобы всё кардинально изменилось, — достаточно вспомнить, что произошло в Харренхолле. Со времён завоевания, когда Завоеватель выпустил Чёрного Ужаса на Харрена Чёрного, прошло триста лет, однако результат был виден всем. Если бы не мысли о невинных, которые неизбежно окажутся в пламени дракона, Барристан улыбался бы при мысли о том, что Рейгаль станет орудием мести его короля. А если бы его беспокоила природа короля, которому он служит, это и вовсе внушало бы ему настоящий страх.       «Мой король — сын своего отца, а не внук своего деда».       Так что, хотя угроза Зелёного Дракона будет постоянно присутствовать, Рейгаль сыграет лишь незначительную роль в захвате Близнецов — разве что поможет ослабить оборону, уничтожить лучников и выломать ворота. Барристан готов был держать пари, что на Севере будет то же самое. Там людям, чья отвага, быть может, и дрогнет перед яростью дракона, будут противостоять те, кто называет этого дракона союзником.       Хитрость и отвлечение внимания тоже сыграют свою роль при взятии замка Уолдера Фрея — в этом Барристан не сомневался. Дорнийцы под началом принца Оберина были мастерами последнего и весьма искусны в первом, а потому найдут немало применения в планах его короля. Что до Севера — верные люди присоединятся к своим, и Русе Болтон обнаружит, что превзойдён и силой, и числом. Однако с зимой, что вот-вот нагрянет, Лорд-Пиявка будет считать себя в безопасности за высокими крепостными стенами Винтерфелла, а осторожности ему было не занимать — он не станет встречать их в открытом бою.       — В замок ведут пути, известные лишь Старкам, и другие — известные лишь Призраку, сир. А если понадобится, Рейгаль и я нападём на все ворота разом и откроем дорогу нашим людям.       — Вы не стремитесь к осаде, Ваша Милость?       — Только дурак стал бы осаждать Винтерфелл — и это ещё без укуса зимы. Нет, кроме представления с таковой, нам сердце Севера завоюет грубая сила.       — Вы скучаете по нему, Ваша Милость? По дому? — спросил он с любопытством, когда Эймон изложил свои планы.       — Это никогда не было таковым по-настоящему, — вздохнул Эймон. — И всё же у меня остались добрые воспоминания о времени, проведённом там в детстве, и о людях, которых я знал. О семье, братьях и сестре…       Больше в ту ночь Барристан ни о чём не спрашивал. Потери Эймона тяжким грузом лежали на нём, однако именно неизвестность причиняла ему подлинную боль. Его король отчасти смирился с тем, что случилось с его братом. Он никогда не принял этого и никогда не перестанет от этого страдать — но в какой-то мере совладал с этим. То же было верно и в отношении остальных братьев. Их потери было чуть легче вынести — по причинам, Барристану неведомым. Но когда речь заходила о младшей сестре, неизвестность её судьбы несла с собой надежду и отчаяние в равной мере. Или несла — до тех пор, пока некий ребёнок не разыскал его короля и не передал ему записку от мастера над шептунами. Записку, прочитав которую, король тотчас же послал за ним.       — Она жива, — радостно воскликнул Эймон. — Я чёрт возьми знал, что она слишком умна, чтобы не выжить, но… она жива, Барристан.       — Ваша Милость?       — Арья, Варис нашёл Арью, Барристан. — Эймон улыбнулся — по-настоящему, такой улыбкой он одаривал редко, но для Барристана она была словно само солнце.       — Как? Где?       — Она путешествует с Псом, Сандором Клиганом. Не знаю почему, но они почти добрались до Дорна… — Эймон рассмеялся от всей души.       — Она искала вас, Ваша Милость.       — Да, похоже на то.       До конца ночи король предавался воспоминаниям и рассказывал истории о своей дикой сестрёнке. Барристан порой хохотал в голос, слушая о некоторых передрягах и приключениях Арьи Старк. Слышать, как король говорит о ней, — значило слышать, как мужчина говорит о настоящей сестре. О любимой сестре. Барристан на миг задался вопросом, думал ли бы Эймон о Рейенис так же. Решив, что думал бы, и не желая слишком тянуть эту нить, он помог королю наметить маршрут и место, куда предстояло доставить сестру. В конце концов оба сошлись на Девичьем Пруде, и Эймон спросил его, сколько времени займёт у сестры и Пса путь туда из Звездопада.       Три недели спустя.       К его удивлению, Эймон не сказал леди Сансе о сестре ни слова. Его король оставил эти сведения при себе и при Барристане. Поступил он так не из безразличия и не из злого умысла по отношению к старшей сестре. Скорее не желал давать ей надежду или обрекать её на ожидание встречи — а вдруг что-то задержит или помешает. Хотя Барристан не верил, что такому позволят случиться. Эймон так жаждал воссоединения, что полетел бы в Звездопад сам, если бы понадобилось.       Они только что достигли Харренхолла — или подошли достаточно близко, чтобы видеть Великий Замок, — когда Эймон передал командование армией принцу Оберину. До Риверрана и снятия осады им предстояло ещё неделю пути, и то был не единственный замок в Речных Землях, на который король взглянет благосклонно. Стоунхедж, Воронодрев и Сигард тоже будут освобождены от тиранов-Фреев, прежде чем армия двинется к самим Близнецам. Его король желал сначала навести порядок в Речных Землях, а уже потом обратить взор на Север.       Наблюдать, как Эймон прощается с сестрой, тоже оказалось для Барристана неожиданностью — он наполовину ожидал, что леди Санса присоединится к нему и королю на Зелёном Драконе. Если бы не то, что она путешествовала с настоящей армией, даже большое число отборных стражников, оставленных её охранять, могло не унять тревог Эймона. Сир Джорах Мормонт был, по всей видимости, тем человеком, которому Эймон доверял больше всего в деле охраны сестры до своего возвращения. Защита Рыцарем-Медведем тётки Эймона и его принадлежность к Северу были достаточным тому основанием. Призрак тоже оставался позади, чтобы защитить одну сестру, тогда как Эймон и Барристан вместе с Рейгалем и, возможно, Псом сделают то же для другой.       — Я вернусь очень скоро, Санса, через день-два самое большее, и за твою безопасность здесь я не опасаюсь. Ты ведь мне веришь? — мягко спросил Эймон.       — Да, за себя я не боюсь, брат, но за тебя…       — У меня есть Барристан Отважный, Санса. Рейгаль. До Эссоса я добирался с меньшим, а большинство наших врагов, если не все, уже в земле. Там, куда я направляюсь, Фреи не имеют власти, Санса. Как и Болтоны.       — Не о них я беспокоюсь…       Барристан смотрел, как Эймон крепко обнял сестру и прошептал ей на ухо. Наблюдал, как Призрак подошёл встать рядом с леди Сансой и как юная леди провела рукой по мягкой белой шерсти. Затем, кивнув принцу Оберину и сиру Джораху, Эймон взглянул на него, и вместе они пошли туда, где ждал Зелёный Дракон.       Перелёт до Девиьчего пруда занял у них совсем немного времени. Сам город выглядел удивительно нетронутым войной, и четверо рыцарей нервно выехали навстречу, когда Рейгаль приземлился. Рёв Зелёного Дракона, без сомнения, лишь усилил их беспокойство.       Перед отъездом из лагеря Эймон подробно расспросил его о городе и его лорде. Его король улыбнулся, когда Барристан упомянул сира Майлса Мутона и рассказал, как тот был оруженосцем Рейегара. По словам Майлса, лорд Уильям был трусом и ничтожеством — так Барристан и сообщил королю, который, казалось, был этим весьма доволен.       — С трусами и ничтожествами нетрудно иметь дело, Барристан. Нужно лишь стать тем, чего они боятся больше всего, и тогда они сделают в точности то, чего ты от них хочешь.       — Но они никогда не явятся по зову, Ваша Милость. И никогда не удержат клятву, которую дадут.       — Те, что поклянутся мне, удержат. Ибо нет в этом мире ничего страшнее Гнева Дракона.       И снова — будь его король другим человеком, Барристан мог бы встревожиться. Если бы Эймон говорил о реальности, а не просто об угрозе, Барристан задумался бы. Но немного страха — это хорошо. Особенно в умелых руках — и именно это, не меньше чем сами драконы, удерживало Таргариенов на Железном Троне почти три века. Именно утрата этого страха в конечном счёте погубила Эйериса и Рейегара. Потому Барристан только приветствовал то, что Эймон пользуется им, дабы история не повторилась.       Два дня они ждали — и ни признака корабля. За всё это время он ни разу не видел своего короля таким нервным и встревоженным. Даже когда Эймон планировал нападение на Королевскую Гавань, он не терзался так, как терзался в ожидании корабля из Дорна. Дошло до того, что они не раз поднимались в небо и летели примерно в том направлении, откуда, по их предположению, должен был прийти корабль. Однако никаких следов не нашли, и вороны были отправлены к Варису в Королевскую Гавань — почти с требованием ответить, где Арья Старк и что её задержало.       Лорд Мутон оказался именно таким, как предсказывал Эймон. Толст, робок и так же труслив, как его брат когда-то его и описал, — пожалуй, даже больше. Девичий Пруд, как выяснилось, был не так нетронут войной, как казалось Барристану, а сам лорд, похоже, больше всего боялся стаи волков, опустошавших окрестности. Ходили рассказы о чудовищных волках ростом с коня, и это побудило его короля отправиться на их поиски — безрезультатно. Это даже заставило Эймона пошутить, и было единственным, что развеяло его настроение за всё время ожидания корабля, который, казалось, никогда не причалит.       — Мне следовало взять Призрака, сир Барристан, тогда я заслужил бы не только верность лорда Мутона до конца его дней, но и верность всех его потомков в придачу, — хихикнул Эймон.       На утро третьего дня корабль наконец прибыл. Эймон не стал завтракать и едва оделся — лишь по настоянию Барристана облачился в броню. Затем они почти бежали по улицам города. Барристан с развевающимся за спиной белым плащом и король Семи Королевств в спешке к докам чуть не сбивали людей с ног. Громкие крики короля и его сестры при первом виде друг друга почти за два года прогремели на весь порт — несмотря на то что один был на борту корабля, а другой стоял на причале.       — ДЖОННННН!       — АРЬЯАААААААА!       Барристан улыбнулся по-настоящему, глядя на палубу корабля, где молодая девушка едва не прыгнула за борт — так рвалась к брату, ждавшему её. Эймон тоже был в шаге от того, чтобы броситься в воду и поплыть к кораблю, — в этом Барристан не сомневался. Наконец корабль причалил, и, как только смогла, Арья Старк сбежала по сходням и прыгнула в объятия Эймона.       — Я знал, что ты справишься. Чёрт возьми, знал, что из нас всех именно ты справишься.       — Я скучала по тебе, брат, клянусь богами, как скучала.       Более радостного воссоединения он в жизни не видел — и даже когда Пёс подошёл к ним, Эймон не выпустил из объятий свою дикую сестрёнку. Барристан полагал, что пройдут долгие часы, а может, и дни, прежде чем тот отпустит её руку, и ещё дольше — прежде чем снова выпустит её из виду. Видя такую радость и умиротворение на обоих лицах, он назвал это одним из лучших дней своей жизни. Его роль в воссоединении брата и сестры могла быть и невелика — и всё же он сыграл её так верно, как только мог. Так верно, как Королевская Гвардия — королю.       Девичий Пруд / Речные Земли, 300 г. от З.Э.       Арья Старк.       От него пахло точно так же, как всегда. Джон носил лучшую одежду и, конечно, лучшую броню, как и подобало королю, — и всё же, держа её в объятиях, был тем братом, каким оставался всегда. Арья крепко держала его за руку, пока они шли по городу. Слушала его слова и почти не слышала их — так счастлива была просто быть рядом с Джоном снова. Даже влажность щёк, по которым прокатились счастливые слёзы, не могла отвлечь её от ощущения руки Джона в своей.       Смогла бы она сосредоточиться, увидела бы, как горожане склоняют головы и выкрикивают «король Эймон», когда они с братом проходят мимо. Арья увидела бы, как сир Барристан Селми шагает с рукой на рукояти меча и смотрит во все стороны в поисках любой угрозы её брату и теперь ей самой. Увидела бы, как Пёс ощетинился под расспросами Отважного и пытался поговорить с её братом, но получил отказ. Если бы только смогла сосредоточиться.       Вместо этого — помимо ощущения руки Джона в её ладони и лёгкости в сердце от того, что он, как и она, жив и невредим, — мысли Арьи обратились к пути, который привёл её сюда. Луны пути с Псом по опустошённым войной землям, и как порой приходилось прятаться от тех, кто только и мечтал схватить Арью Старк.       После Близнецов они с Псом двигались через израненные войной Речные Земли, держась подальше от главных дорог. Встреча с Привидением Высокого Холма направила их на юг, и хотя часть пути они проплыли на корабле, в основном ехали верхом или шли пешком, когда было нужно. Всегда держась в тени и избегая общения с кем-либо, если только могли. Хотя не всегда это удавалось и далеко не всегда путь был беспрепятственным. Арью почти передёрнуло, когда она вспомнила тех, чьи жизни им пришлось забрать ради выживания.       — Арья, — тревожно окликнул Джон, и она снова сдалась слезам, почувствовав, как её поднимают с земли и крепко прижимают к его груди. — Ты в безопасности, сестрёнка, мы в безопасности, а те, кто желает нам зла, найдут лишь пламя дракона, что ждёт их.       Она почувствовала губы Джона на своём лбу — сморщила нос и скорчила рожицу от такого проявления нежности, но полюбила его ещё больше за то, что он это сделал. Когда почувствовала, что снова может идти, Джон протянул руку, и она с радостью вложила свою в его. Потом улыбнулась по-настоящему, когда он взъерошил ей волосы и сказал, как она выросла.       — Может, это ты просто стал ниже, — хихикнула она.       — Да, может быть. Или же моя маленькая сестра превращается в яростную Волчицу, которой ей было суждено стать.       Сердце Арьи дрогнуло от слов Джона. Во-первых, оттого что именно тот человек, который никогда ей не лгал и не говорил полуправды, назвал её так. Во-вторых, от воспоминаний и боли от утраты волчицы, что всегда должна была быть рядом. Но именно эта боль вскоре заставила её задуматься, где же собственный волк Джона — Призрака она не видела с самого приезда в Девичий Пруд.       Дождавшись, пока они окажутся в замке лорда этого города и останутся с Джоном наедине, Арья попыталась заставить себя задать вопрос. Но когда они остались одни, вдали от любопытных глаз, она бросилась к брату и вновь оказалась в тёплых, настоящих объятиях.       — Я думала, что никогда тебя больше не увижу. Из всех них, Джон, я…       — А я всегда молился, что увижу тебя, сестрёнка, — прошептал Джон.       — Они… Мама, Робб, Бран и Рикон… Отец… — рыдала она, и всё это время Джон крепко держал её и говорил тихим голосом.       Не желание одного из них отстраниться прервало их объятие, а урчание в животе. Джон подошёл к двери и сказал несколько слов сиру Барристану, стоявшему на страже, затем вернулся и позвал её к столу. Еда появилась буквально через несколько мгновений, и Арья ела жадно. Всё это время Джон сидел с улыбкой, которую она хорошо помнила с детства. Такую улыбку он, по её убеждению, показывал лишь ей — Арья называла её их улыбкой, и это тоже подтверждало: несмотря на его имя, он всё равно оставался её братом.       — Как ты стал королём, Джон? — пробубнила она с набитым ртом. — И где Призрак? — добавила, зачерпывая ещё одну ложку. — Правда, что у тебя есть дракон? Можно посмотреть? Ты умеешь на нём летать?       Вопросы сыпались один за другим, и Арья расплёскивала еды больше, чем съедала, — или по меньшей мере так казалось. Джон только смеялся и снова взъерошил ей волосы.       — Есть правда, которую мне нужно тебе рассказать, сестрёнка. О моей матери, моём отце, о том, кто я на самом деле и почему эта правда скрывалась даже от меня. Но всё это важно лишь постольку, поскольку теперь позволяет мне сделать то, что должно быть сделано. Отомстить за Робба, твою мать и наших братьев. Заставить тех, кто причинил вред твоему дому и моему, заплатить за всё содеянное — и превыше всего сберечь нашу семью.       — Дракон, Джон, — сказала Арья, меняя тему: его слова снова почти довели её до слёз, а она не хотела всё время плакать перед братом. Даже если Джон и не стал бы её за это стыдить.       — Рейгаль отдыхает неподалёку, Арья, и да — я умею летать на нём, и ты тоже полетишь.       — Правда? — воскликнула она с волнением.       — Да, это куда быстрее, чем пешком, верхом или на корабле. — Джон потянулся к ней, Арья увернулась, оба рассмеялись, а затем она придвинулась поближе, чтобы он снова мог взъерошить ей волосы. Брат, казалось, пытался наверстать все дни, недели, луны и годы, когда не мог подарить ей это маленькое утешение.       — Сегодня ночуем здесь, завтра полетим туда, где ждёт моя армия, и ты пойдёшь с нами, пока мы будем наводить порядок в королевстве и воздавать долги дому Старков.       — Я?       — Да, Санса идёт с ними, Арья, — сказал Джон, и Арья выронила ложку. — Ты думала, что я не позволю тебе того же?       — Санса… Она…       — Да, сестрёнка, она в порядке и в полной безопасности. Призрак рядом с ней, и хотя она не знает о твоём возвращении, встретит его так же радостно, как и я сам, — в этом у меня нет сомнений.       В ту ночь Арья спала в постели Джона. Рассказывала ему о своих странствиях, о том, что видела у Близнецов, и он держал её, давая выплакаться, а потом поведал ей, как стал королём. Когда он назвал отцом другого человека, Арья сердито заявила, что он её брат и ничто никогда этого не изменит. Джон горячо с ней согласился, но сказал, что принял и смирился с тем, кем является на самом деле.       Разговор перешёл к её странствиям — через Простор и в Дорн, к тому, как люди дома Дейнов явились проводить её и Пса в Звездопад, и к словам, что леди замка сказала ей о новом короле Семи Королевств. Когда Арья спросила, правда ли он женат и любит ли жену, Джон ответил, что да и да. Сказал ей и то, что скоро она станет тёткой — Арианна Мартелл была в положении. Оба смеялись и шутили, пока Джон говорил, что рассчитывает на неё: она должна научить его дитя всему тому, что книги и септы велят не делать.       — Ибо кто лучше научит их выть, чем тётка-Волчица? — сказал Джон, а Арья расхохоталась.       Сон, когда наконец пришёл, был желанным — и без сновидений. На мгновение, проснувшись, Арья испугалась, что всё это просто привиделось ей во сне. Она была одна в постели, и потребовалась секунда, чтобы увидеть брата, сидящего у окна, — и улыбка, что озарила её лицо при виде него, была сияющей.       Они позавтракали, и Арья рассказала Джону о Псе. Она видела, как он злился из-за некоторых поступков Сандора, — и всё же сквозь всё это именно то, что тот защищал её, занимало мысли Джона больше всего. В итоге брат остановился на щедром денежном вознаграждении. Затем последовало предложение о службе — либо самой Арье, либо дому Старков в целом, — и, к её удивлению, Пёс его принял.       — Буду охранять Волчонка или Птичку — ту, которой это нужнее, — сказал Сандор и покачал головой на предложение прокатиться на спине дракона. — Идите в задницу. Я поеду верхом и встречусь с вашей армией в другом месте.       Итак, с мешком монет, свежим конём и запиской от Джона, обещавшей ему награду и выкуп, который он изначально рассчитывал получить от Робба, Арья попрощалась с Псом — по крайней мере на время.       Не успела она оглянуться, как они с Барристаном и Джоном прощались с лордом Мутоном, кланявшимся перед Джоном так низко, что Арья думала — он упадёт. Потом они вышли из города, и внимание Арьи привлекло нечто вдали, похожее на птицу.       — Рейгаль, — произнёс Джон тепло.       Никакое воображение не могло подготовить её к Зелёному Дракону, пролетевшему над их головами и приземлившемуся на некотором расстоянии. Величественный, великолепный — у неё перехватило дыхание и застучало сердце, когда перед ней открылись истинные размеры дракона. Арья знала, что они будут большими — иначе и быть не могло, учитывая, что они сделали с Харренхоллом и на Поле Огня. Она видела черепа Балериона и некоторых других драконов в Королевской Гавани — и всё же это не могло по-настоящему подготовить к встрече с живым драконом. Ничто не могло подготовить тебя к тому, чтобы забраться на дракона и взмыть в небо.       Это был сон — иначе быть не могло. Парить в небе без усилий и смотреть вниз на земли, где всё казалось крошечным и незначительным. С руками Джона вокруг неё Арья сидела прямо впереди, и даже ледяной ветер, бивший в лицо, не мог приглушить её восторга от первого полёта на драконе. Если бы не вид огромной марширующей армии, Арья решила бы, что мир внизу сжался почти до ничто. Но огромная масса людей и коней была зрелищем, достойным восхищения, и она засмеялась вслух при мысли о том, что Фреи и Болтоны получат по заслугам.       По странному слову, произнесённому братом, Зелёный Дракон приземлился, и после того, как Джон помог ей спуститься, Арья смотрела, как он благодарит дракона за полёт и за то, что тот позволил сестрёнке к ним присоединиться. Потом она услышала голос, который не слышала так давно, — он звал её брата, — и Арья обернулась, чтобы увидеть сестру, замершую на месте и смотрящую на неё сквозь слёзы.       На миг, показавшийся вечностью, весь мир вокруг них, казалось, растворился. Совсем как тогда, когда она увидела Джона с палубы корабля в гавани Девичьего Пруда, — Арья почти усилием воли отгоняла всё прочее прочь, впитывая взглядом Сансу — впервые за больше чем год. Сестра казалась выше — если это вообще было возможно. Рыжие волосы блестели ярче прежнего, а синие глаза сверкали — и не только оттого, что в них стояли несмежённые слёзы.       — АРЬЯ-А-А! — во весь голос закричала Санса, а затем — нисколько не по-дамски, но от этого лишь радостнее для Арьи — подхватила юбки и бросилась к ней.       Это подхлестнуло Арью, и та тоже кинулась навстречу. Они едва не столкнулись лбами и чуть не повалились наземь — обнялись, засмеялись, заплакали, и встреча эта была такой, какую Арья не смогла бы вообразить даже в самом смелом сне. Но всё это было настоящим — и мелькнувшее за спиной сестры движение лишь подтвердило это. Белая вспышка — Призрак шёл к ней — и Арья почувствовала себя живой как никогда с той ночи у Близнецов.       Она была дома.       Она была в безопасности.       Она была рядом со своей семьёй.       Они были и всегда будут Стаей.       Королевская Гавань, 300 г. п.З.       Дени.       Дени посвятила часть времени знакомству со своими новыми знаменосцами. Некоторые из них, она чувствовала, скрипели зубами сильнее прочих при мысли о том, что отныне обязаны хранить ей верность. С такими она встречалась в Драконьем Логове — Дрогон и Визерион держались рядом — и что бы ни точило их изнутри, всё это таяло, стоило им оказаться лицом к лицу с её детьми.       Другие, казалось, куда легче принимали новый мир, в котором теперь жили. Старого Льва здесь, похоже, не особо любили, и многих всерьёз тревожило, кто встал бы во главе их, умри он спокойно, а не той кровавой смертью, которой Тайвин Ланнистер удостоился и которую вполне заслужил. Приди к власти кто-то из сыновей Тайвина, его внуки или кто угодно другой — только не брат, — и среди них могло бы вспыхнуть настоящее недовольство. То, что западом будет править Дени, а не кто-то с ланнистерской кровью в жилах, большинству казалось хотя бы терпимым.       Впрочем, в конечном счёте именно драконы и её люди должны были держать в узде любого строптивого лорда или леди. Это и возможности, которыми Дени позволит им пользоваться наравне с ней, — те, что наполнят их казну и принесут ей ещё большую преданность.       Что до Ланнистеров — лорд Киван, возможно, и был вассалом поневоле, однако она сомневалась, что ненадёжным. Учитывая ограничения, наложенные на его дом её племянником, и то, чем чревато любое предательство, Дени ставила: злоба на казнь брата у него скоро пройдёт. Он, возможно, никогда не простит Эймона — и её тоже, хотя она сыграла в этом совсем малую роль, — но забудет, и одного этого будет достаточно, чтобы они придержали руку, когда дело касается дома Ланнистеров.       «Однако о домах, что стоят не на западе, того же не скажешь».       Дени предложила Эймону всех своих людей. Серый Червь и Безупречные могли бы противостоять любой силе, которая дерзнула бы встать против её племянника, — хотя нашлось бы немного таких, кто захотел или смог бы это сделать. Эймон, однако, отверг её предложение — по крайней мере, пока. Он согласился взять часть людей, но отказался забирать всех. Вместо этого он пожелал, чтобы она направилась в Утёс Кастерли — обустроить замок и земли и провести быстрый подсчёт того, чем наполнена или не наполнена её казна.       — А если понадоблюсь я? Если понадобятся мои драконы? — спросила Дени с тревогой.       — Тогда их брат позовёт одного, а твой племянник — другого, Дени.       — Смотри же, чтоб позвал, Эймон Таргариен, — твёрдо произнесла она, принимая мягкий поцелуй в лоб — тот самый, большего которого ни она, ни Эймон позволить себе не могли.       Дени по-прежнему не была довольна ни войском, ни людьми, которых Эймон брал с собой. Она понимала: их достаточно, чтобы взять Близнецы и восстановить порядок в Речных Землях. Достаточно, чтобы образумить Долину, вздумай та восстать против власти её племянника, и — превыше всего — чтобы вернуть Север в руки Старков. Но не количество людей тревожило её, а то, кто именно эти люди.       Кроме сира Барристана, она не доверяла никому из них. Принц Оберин не питал тёплых чувств к её племяннику, а Красная Гадюка и сам Дорн умели предавать и плести интриги как никто другой. Эймон и Арианна, возможно, нашли в своём браке какую-то радость, и меж ними, быть может, даже зарождалась любовь — но если с одной стороны беременность королевы была добрым знаком, то с другой — вовсе не обязательно. Родись наследник, и Эймон мог стать лишним. Потому Дени была и будет начеку.       — Если бы не видения… — вздохнула она.       Мысли о видениях немного унимали её страхи. Дени помнила: она видела не одного младенца, рождённого чреслами племянника. Улыбка тронула её губы, когда она подумала о том, кто будет воспитываться у неё и станет сыном её сердца — если не её утробы. И всё же она примет все возможные меры для безопасности Эймона. Потому она была более чем рада, когда Миссандея пришла к ней поговорить о сире Джорахе.       — Думаю, он жаждет помочь вернуть Север, моя принцесса. Отомстить за гибель своей семьи от рук Фреев и Болтонов.       — Он хочет присоединиться к походу Эймона?       — Но разрывается между тем, чтобы идти с вашим племянником, и тем, чтобы остаться рядом с вами, моя принцесса.       Если это было правдой, она могла его понять. Потому она попросила сира Джораха переговорить с ней на зубцах Красного Замка. Разговор вышел коротким, и хотя рыцарь пытался отрицать всё, о чём говорила Миссандея, Дени видела ложь насквозь. В конце концов ей пришлось приказать ему идти в поход — и она представила это так, будто он делает это не только ради мести за свою семью, но ради безопасности её собственной.       — Мой племянник окружён людьми, которым я не знаю, доверять ли, сир Джорах. Я хочу, чтобы рядом с ним были хотя бы те, кому я доверяю. Красный Муравей и Безупречные — такие люди. Но ты… ты, мой Медвежий Рыцарь, ты и сир Барристан подле моего племянника подарили бы мне хотя бы немного спокойных ночей.       — Кхалиси…       — А если, защищая мою семью, ты сможешь отомстить за свою — значит, боги воистину добры, сир Джорах. Исполнишь ли волю своей кхалиси?       — Всегда, кхалиси.       В проводах войска была какая-то печаль. Слова, сказанные племяннику, и обещания, данные ею — она знала, что Эймон их сдержит. Дени шепнула кое-что на ухо сиру Барристану, и рыцарь посмотрел на неё так, словно в этом не было нужды. И всё же, пока все враги не лягут в землю и лишь сама Игра Престолов будет угрожать её семье, Дени станет тревожиться обо всех. Учитывая, что сейчас их было всего трое, это была невысокая цена.       — Даже когда родятся мои внучатые племянники и племянницы — это цена, которую я заплачу с радостью.       После того как войско ушло, Дени провела какое-то время с племянницей по браку. По вечерам Арианна чувствовала себя усталой — бремя беременности было Дени знакомо слишком хорошо, и она бы приняла его снова с радостью. Арианна, судя по всему, переносила его с достоинством и была к нему вполне готова. И всё же Дени понимала: несмотря на её помощь, помощь кузин и любовниц дяди, лекарей, великого мейстера и всех, кем могла командовать королева, — Арианне нужен был прежде всего Эймон.       Потому она откладывала отъезд сколько могла. Позволила своим людям выступить под командованием Серого Червя и Миссандеи, и лишь когда ждать больше стало невозможно, Дени взмыла в небо на спине Дрогона.       За всё время полёта она не ощутила зова ни от Эймона, ни от своего сына. Глядя на Визериона, летевшего рядом, Дени видела: Золотой Дракон летел спокойно и с нетерпением смотрел на земли, которые им предстояло назвать домом. И потому, хотя одна её часть требовала лететь на север, Дрогон нёс её только на запад — и никуда больше.       — В Утёс Кастерли, мои дети, — бросила Дени ветру. — Посмотрим, стал ли он уже или станет скоро домом, достойным драконов.       Дрогон и Визерион взревели в ответ.       Битва при Риверране, 300 г. п.З.       Принц Оберин Мартелл.       Зависть была для него странным чувством. Учитывая, кем он был и как жил, Оберин редко в чём-либо себе отказывал — и мало кого видел таким, кем хотел бы стать сам. Своих детей он не сменял бы ни на чьих других, а потому не завидовал ни одному отцу. В Эллярии он нашёл женщину своей мечты — ту, что волновала его сердце как никто, — и потому не хотел быть ни на одного из мужей или любовников, которых знал. Глядя на Эймона Таргариена в кругу сестёр, Оберин обнаружил, что завидует своему внучатому племяннику — но не тому, что тот был королём, а тому, что тот был братом.       Эймону Таргариену удалось получить то, чего Оберин никогда не мог получить и о чём мечтал всю жизнь, — ещё один миг рядом с сестрой. И не единожды, а дважды: сначала с Сансой, потом с Арьей Старк. Но именно последняя из этих встреч жгла его завистью сильнее всего. Ибо в их общении, в том, как они смотрели друг на друга и тянулись друг к другу, было совершенно ясно: Арья Старк — это сестра сердца Эймона. Она была для его внучатого племянника тем, чем Элия была для Оберина. И потому, никогда прежде не знав этого чувства, он ощущал его сейчас остро, как клинок.       К счастью, день, что ждал его впереди, предстояло провести, проливая кровь тех, кто того вполне заслуживал, — и потому Оберин смог отложить свои чувства насчёт Эймона и его сестёр. По крайней мере, пока. Со временем он, быть может, научится просто принимать и ценить то, что его внучатому племяннику даровано то, в чём самому Оберину было отказано. Просто смотреть на это и видеть, что это есть, а не чего нет. Но время это ещё не пришло, и потому любое отвлечение было бы весьма кстати. Снятие осады для этого вполне подходило — или так думал Оберин.       — Вы ожидаете сильного сопротивления, мой принц? — спросил сир Гарлан, пока они ехали к тому месту, где им предстояло разделиться, чтобы каждый занял своё место в предстоящей битве.       — Вы сами видели у Стоунхеджа, сир Гарлан. И слышали от тех, кто освободил Личестер и Атранту.       — Но то были лишь стычки, мой принц. Вся мощь армии Фреев стоит лагерем вокруг Риверрана — разве нет? — спросил Матис Рован, и Оберин усмехнулся, прежде чем ответить.       — Армия Фреев, слава богам.       — Его Милость выпустит дракона, мой принц? — спросил молодой рыцарь из дома Футли, и Оберин мысленно выругал себя за то, что не помнит имени парня.       — Семеро упаси, надеюсь, что нет, — а не то мы будем нюхать фреевское дерьмо ещё несколько лун, — выкрикнул чей-то голос в шутку, и это рассмешило даже Оберина по-настоящему.       Он ожидал, что люди Простора будут щетиниться сильнее — учитывая извечную напряжённость между ними и Дорном. Быть может, так ещё и будет в будущем, но пока что они, похоже, достаточно легко приняли его как своего Хранителя. Возможно, дело было просто в том, что теперь они вновь служили Дракону — и именно на этом сосредоточились. Или в том, что Эймон обошёлся с ними мягче, чем мог бы кто другой, и они всё ещё стремились доказать свою верность и преданность. В конечном счёте это не имело значения: возникни у них когда-нибудь претензии к его власти — Оберин поставит их на место. Нет — и они найдут в нём куда лучшего Хранителя Юга, чем тот, кто занимал этот пост прежде. Пусть у него ещё остаются разногласия с внучатым племянником, но коли дойдёт до настоящей битвы — они не застанут Оберина осаждающим замок, когда надо выступать в поход.       — Вперёд, друзья мои — Фреев надо загнать в землю, а замок освободить.       Они расстались, и вскоре Оберин был уже среди своих людей. К этому времени они освободили все замки к северу и востоку от Риверрана, что держали Фреи, и некоторые к западу тоже. До того как они доберутся до самих Близнецов, то же будет со всеми — включая замки к югу от Риверрана. Сигард и Воронодрев были среди ключевых из них. Что до Близнецов — Оберин полагал, что крови там прольётся немало и что к тому времени, как войско двинется на Север, в живых останется мало кто из мужчин рода Фрей.       На холме менее чем в полумиле от самого Риверрана Оберин смотрел вниз на худшую осаду, которую ему когда-либо доводилось наблюдать. Точно как донесли их лазутчики: укреплений вокруг лагеря Фреев почти не было. Постов и стражи — ещё меньше, и Оберин покачал головой при мысли о жалком сражении, которое должно было вот-вот разгореться. Никакой славы не снискать. Никаких преданий о снятии осады с Риверрана не сложат. Если бы не участие дракона и не то, что о подвигах Эймона Таргариена могут запеть на весь мир, — всё, что они сделают сегодня, скорее всего, забудут.       Приложив рог к губам — в отдалении к Риверрану уже летел Зелёный Дракон, — Оберин подал сигнал к атаке, и конница двинулась вперёд. Рысь, бег, галоп — и в мгновение ока копьё его врезалось в тело за телом. Люди были плохо вооружены, не готовы и, помимо искреннего страха, совершенно ошарашены тем, что на них напали.       Над ними всеми Зелёный Дракон изрыгал пламя, и хотя Оберин не мог его видеть, он держал пари, что Эймон Таргариен улыбается сейчас по-настоящему. Вот этому он ему не завидовал.       Сир Гарлан Тирелл.       Он ожидал большего. Хотя бы какого-то сопротивления от тех, на кого они нападали. Быть может, их застали настолько врасплох. Или они были слишком превосходящей силой. А быть может, дело было в мыслях о том, что против них идёт дракон, с убийственной точностью изрыгающий пламя. Какова бы ни была причина, никакого сражения не получилось.       Гарлан рубил мечом и изо всех сил старался сосредоточиться только на этом. Он знал: отвлечься в бою — значит открыть дверь смерти, а он не из тех, кто оставляет её распахнутой. Но это было непросто. Зрелище того, как Рейгаль заживо сжигает людей, притягивало взгляд. Будь это любые другие люди, а не люди дома Фреев — он, пожалуй, испытал бы жалость и даже тревогу за тех, кто оказался на пути дракона. Учитывая же то, что сделал дом Фреев, — нет, нисколько.       — Нарушить право гостя — значит навлечь на себя гнев самих богов. Проклясть себя, — прошептал он.       Если кто и сомневался в том, что дом Фреев проклят за Красную Свадьбу, сегодняшний день, по убеждению Гарлана, должен был развеять эти сомнения. Битва, которую некоторые ожидали увидеть под стенами Риверрана, оказалась просто резнёй. Его люди, люди Матиса, Оберина, сира Давена и те, что шли под командованием Смелого, — все принимали в ней участие и выполняли приказы с завидной слаженностью. Но никто из них и близко не мог сравниться с тем, как делали это Король и Зелёный Дракон. И никто, как он ставил, не получал от этого столько удовольствия, сколько Эймон Таргариен или его сёстры.       — Полагаю, новый король вырвет дома Фреев и Болтонов с корнем, Гарлан, и тебя должны видеть деятельным участником этого.       — Понимаю, бабушка.       — Это испытание, ты знаешь это, — сказала бабушка, и Гарлан кивнул.       — Знаю. Держу пари, я там не единственный, кого испытывают, бабушка.       — Мне нет дела до остальных, Гарлан. Мне важно лишь то, чтобы ты прошёл это испытание с блеском.       — Пройду, бабушка, клянусь.       Он, Давен Ланнистер, даже принц Оберин — Гарлан и его бабушка были убеждены, что в предстоящих битвах король испытывает их всех. Да, он прекрасно понимал: Эймон Таргариен стремится выиграть эти битвы и покончить с домами Фреев и Болтонов — и лишь это было его подлинным умыслом. Но Гарлан считал также, что в ходе этих битв любой, кто проявит нерешительность, строптивость или не примет в них полного участия, окажется лицом к лицу с беспощадным королём.       — Как найдут Фреи и Болтоны. И как узнал Старый Лев, заплатив за это собственной жизнью.       Вокруг него Фреев рубили мечами, и хотя некоторые бросали оружие и сдавались, мало кто из них доживёт до завтра.       Слишком быстро — или вернее сказать, что на всё это ушло совсем немного времени — Гарлан обнаружил, что ему больше некого разить. Он потянулся к седельным сумкам, вытащил флягу с водой и осушил её одним духом, оглядывая поле боя. Там, где шатры и повозки попали под пламя Рейгаля, ещё горели огни. Запах смерти стоял в воздухе, и если бы не эти костры — он, пожалуй, был бы ещё тяжелее.       Люди его были рядом, их безопасность и его собственная — обеспечена, и когда ему доложили, что потери сегодня невелики, Гарлан обернулся к самому замку и увидел Зелёного Дракона и человека у него на спине.       — Добрая победа, мой король, и я сыграл свою роль так верно, как только мог, — прошептал он, велев своим людям скакать туда, где собирались остальные силы Простора, а затем туда, где ждал король.       Сир Давен Ланнистер.       Скажи ему кто, что он добровольно пойдёт в бой рядом с сыном Старков, — Давен назвал бы этого человека лжецом и покатился бы со смеху. И всё же, когда предложение пришло, он понял: выбора у него нет. К счастью, сын Старков, с которым ему выпало идти в бой, был не тем сыном, которого он винил в смерти отца. В глазах Давена он и вовсе не был по-настоящему сыном Старков — или по крайней мере, не только им.       Потому, когда предложение было сделано, Давен принял его немедленно. Желание отомстить за отца у него никуда не делось, но человек, виновный в гибели при Окскроссе, давно мёртв — и пусть теперь он мстил за него иначе, это не меняло сути. Не когда на чаше весов лежало будущее его дома. Не когда безопасность матери и сестёр отныне лежала на его плечах и именно ему выпало оберегать их судьбы.       — Любой брак должен быть согласован с Короной, брат. Ты видел, что король сделал с Маргери Тирелл — за кого он заставил её выйти. Ты хочешь, чтобы с нами поступили так же? Со мной? С Серенной? — спросила сестра, и Давен покачал головой.       — С нас уже берут золото, сынок. Мы и без того рискуем слишком многим — незачем искать той мести, которую боги уже свершили сами, — добавила мать, и Давен кивнул.       И он выступил в поход, сыграл свою роль, и именно он с людьми своими освободил Атранту от жалкого фреевского отряда, что занимал её. Старый слепой лорд Норберт был рад — и всё же не вполне. Давен узнал, что тот вёл переговоры с Уолдером Фреем об освобождении двух старших сыновей и теперь опасался, что больше их никогда не увидит.       — Я иду в составе войска, у которого лишь две задачи, лорд Вэнс. Очистить Речные Земли от дома Фреев и вернуть их под власть дома Талли или лорда по выбору короля. И положить конец дому Болтонов.       — А с чего вашему королю заботиться о Речных Землях, сир Давен? Или вернее спросить: с чего лорду Тайвину беспокоиться о нас, пока мы стоим на коленях и клянёмся в верности его внуку?       Его удивило, как мало здесь знали о том, что творится в Королевской Гавани, — хотя в сравнении с тем, как поразила лорда Норберта весть о короле-Таргариене, это было сущим пустяком. Лорд поспешно опустился на колени и принёс клятву верности Эймону Таргариену — ещё до того, как Давен рассказал ему о драконах.       Давена несколько задело, что докладывать пришлось принцу Оберину, а не самому королю. Король, Смелый и Зелёный Дракон взлетели и отсутствовали несколько дней, а когда вернулись — Давена привели в королевский шатёр. Эймон и его сёстры — обе, а откуда взялась вторая, Давен не знал, — слушали, пока он рассказывал, как освободил дом Вэнсов от власти Фреев.       — Вы поступили правильно, сир Давен, ваши действия высоко ценятся — как и те, что вы совершите на протяжении всего этого похода.       — Благодарю вас, Ваша Милость.       — Ваши сёстры, сир Давен, — они не замужем, не так ли?       — Это так, Ваша Милость, — ответил он осторожно.       — Продолжайте действовать так же, как до сих пор, и я позволю вам, как главе дома, самому решать, за кого выйдут замуж ваши сёстры, а не их королю, сир Давен. Награда заслуженная и достойная. Королевство, которым мы с женой стремимся управлять, — это такое, где подобные вещи ещё имеют значение. По крайней мере, мне хотелось бы на это надеяться.       — Благодарю вас, Ваша Милость. За сестёр.       — Нам всем следует стараться быть настоящими братьями для своих сестёр, сир Давен, — сказал король, с нежностью взглянув на двух девушек, которые ответили ему улыбкой. — Смотрите, чтобы вы и впредь оставались для них таким братом, и со временем та неприязнь, что существует между нами, быть может, хотя бы забудется — если не простится.       — Я, Ваша Милость… — запнулся он.       — Вы вините моего брата в смерти вашего отца и потому смотрите на дом Старков соответственно, сир Давен. Поверьте мне — я знаю, каково это, когда виновным называешь другого за всё, чего он тебя лишил.       — Я…       — Забыть, не простить, сир Давен. Пусть это станет нашей отправной точкой. И не будем больше об этом.       — Ваша Милость, — поклонился он.       Он сделал то, что велел король. Возможно, ему так никогда и не простить Старкам того, чего они лишили его. Именно поэтому он смотрел на короля и видел в нём скорее Дракона, нежели Волка, — это позволяло не воспринимать его как брата Робба Старка. Так что дому Старков он прощал не то, что у него отняли, — но позволял убийству Робба Старка дать ему силы по меньшей мере забыть об этом.       Теперь он ехал к королю бок о бок со Смелым. Позади везли пленников, которых он знал как людей ценных, — и всё же именно измотанный и ослабший человек, ехавший перед ним, принесёт ему ещё больше королевской милости. Вместе со Смелым они пробились сквозь охрану Эдмара Талли, поставили Раймана Фрея на колени и взяли его в плен вместе с сыном Эдвином — наследником и вторым претендентом на Близнецы.       Пока король слезал с Зелёного Дракона, а сир Барристан уже занял место в ожидании этого, Дейвен наблюдал, как распахнулись ворота Риверрана и оттуда выехали люди. Рёв Зелёного Дракона остановил их, и вместо этого навстречу выехали другие — во главе с принцем Обериным и Матисом Рованом. Прошло несколько мгновений; Дейвен помог Эдмару сойти с коня и принял на себя вес мужчины, обхватив рукой лорда Риверрана, чтобы тот держался на ногах.       Они достигли короля в тот же миг, что принц Оберин и всадники из замка. Пожилой мужчина переводил взгляд с принца на дракона, с дракона на короля — и наконец заметил Дейвена с Эдмаром и двинулся вперёд, чтобы помочь тому, кого Дейвен считал его сюзереном. В этом он оказался и прав, и нет: мужчиной оказался сир Бринден Талли, Чёрная Рыба, дядя Эдмара.       — Ваша Милость, благодарю вас за освобождение замка моей семьи и клянусь вам в верности с этого дня, — произнёс Чёрная Рыба, когда король взглянул в его сторону.       — Поговорим позже, сир Бринден, вам предстоит многое узнать, и найдутся те, кто будет рад видеть вас живым. Это ваш племянник, не так ли? Лорд Эдмар?       — Я… да, Ваша Милость… — слабо отозвался Эдмар.       — Тогда я дозволяю вам устроить племянника и позвать к нему вашего мейстера, сир Бринден.       — Благодарю вас, Ваша Милость. Риверран ваш, — сказал Чёрная Рыба, собираясь опуститься на колено, но король жестом остановил его.       Дейвен наблюдал, как Чёрная Рыба и несколько стражников Риверрана помогают Эдмару забраться на коня, и как раз когда они собирались тронуться в путь, король окликнул их обоих.       — Простите меня, сир Бринден, лорд Эдмар: в спешке позаботиться о вашем удобстве я позабыл сказать о том, что, пожалуй, обрадует вас больше всего прочего.       — Ваша Милость? — растерянно переспросил Чёрная Рыба.       — Мои сёстры, сир Бринден, — Санса и Арья. Они следуют с моим войском и обе живы и здоровы.       — Правда, Ваша Милость? Мои внучатые племянницы действительно на свободе и в безопасности?       — Клянусь, сир. И будут здесь этой же ночью.       — Тогда моя вечная благодарность вам, Ваша Милость. Истинно так.       — Это мои сёстры, сир. Брат не нуждается в благодарности за то, что хранит сестёр в безопасности.       — И всё же я благодарю вас, Ваша Милость.       Дейвен наблюдал, как Чёрная Рыба вместе с племянником направились к замку, как Эймон переговорил со Смелым, затем с сиром Гарланом и принцем Обериным. Матис Рован тоже удостоился нескольких слов, прежде чем король двинулся туда, где стоял Дейвен.       — Сир Барристан сообщил мне, что именно вы освободили Эдмара Талли и взяли в плен сира Раймана с сыном. Примите мою личную благодарность, сир Дейвен, — и не сомневаюсь, что благодарность сира Джораха Мормонта последует вскоре.       — Благодарю вас, Ваша Милость, однако полагаю, что сир Барристан воздаёт мне слишком много чести — его заслуга в обоих делах ничуть не меньше моей.       — Ещё одна страница в его легенде, сир Дейвен, — улыбнулся Эймон. — Но ваша доля тоже немала, и сир Джорах будет рад поблагодарить вас не меньше, чем я.       — Сир Джорах, Ваша Милость?       — Райман Фрей убил его кузину на Красной Свадьбе, сир Дейвен. Насколько мне известно, он был одним из главных людей, стоявших за её устройством, — и уже за одно это этой ночью лишится головы.       — Ваша Милость, — произнёс сир Барристан, и Эймон покачал головой — видно, они уже вели какой-то разговор о судьбе Фреев. Дейвен задался вопросом: не предложил ли Барристан — как предложил бы и он сам — использовать Раймана у стен Близнецов.       — Близнецы падут в любом случае, сир, — сказал Эймон Смелому. — К тому же я не стану отказывать сиру Джораху в том, в чём не откажу себе.       Рука на плече, кивок короля — и Дейвен понял, что сделал ещё один шаг к тому, чтобы обеспечить будущее своего дома и семьи.       — Забыто, но не прощено. Я могу с этим жить.       Риверран, 300 год от З.Э.       Эймон Таргариен.       Эймон наслаждался воссоединением двух сестёр не меньше, чем собственной встречей с Арьей. Санса не желала — или не могла — выпускать младшую сестру из виду, по крайней мере пока. Они ели вместе, делились историями о своих скитаниях, а в случае обеих сестёр — и о выпавших им испытаниях и лишениях. Арья не раз спала в постели Эймона, а когда не у него — то у Сансы. Через несколько дней они уже перебранивались, и хотя это было привычным, как прежде, — всё же было и иным.       В юности, когда они ещё не знали дальних дорог и были лишь Детьми Сладкого Лета — как не раз называла их всех Старая Нэн, — перебранки Арьи и Сансы не были чем-то приятным. Две сестры были так же не похожи друг на друга, как только могут быть непохожи две девушки, и каждая по-своему недолюбливала другую. Теперь же, при всём внешнем различии, в глубине души их связывало всё пережитое — и ими самими, и их семьёй. Так что даже когда они раздражались друг на друга и Арья порой называла Сансу дурочкой, делалось это куда добродушнее прежнего.       Видеть, как они ладят теперь. Знать, что стоит кому-нибудь осмелиться задеть одну в присутствии другой — и обе обрушатся на любого, кто окажется достаточно глуп, чтобы попробовать. Одного этого было достаточно, чтобы вызвать улыбку на лице Эймона. Видеть Арью живой и здоровой, видеть, что она всё та же, что прежде, — пусть и выросшая неизмеримо с их последней встречи, — наполняло его гордостью за свою неукротимую младшую сестру. Это позволяло ему замечать и то, как изменилась Санса с тех пор, как покинула Винтерфелл. Быть может, Эймон и желал бы, чтобы им не пришлось пройти через всё это ради того, чтобы вырасти, — и всё же не мог не признать: волчицами, которыми они стали, им не завыть бы так громко, не пройди они этот путь.       То, что это лишь сильнее разжигало в нём жажду видеть, как виновные заплатят сполна за всё, что отняли у обеих его сестёр, — что ж, это он обращал в топливо для гнева и ясность в своих планах касательно дома Фреев и дома Болтонов. Главным испытанием для этих планов стало снятие осады Риверрана, и именно после него его ожидали первый и второй сюрпризы. Они не стали последними на этой кампании — хотя тогда он этого ещё не знал.       — Сир Дейвен показал себя с хорошей стороны, сир? — спросил он Смелого, когда тот присоединился к нему у ворот Риверрана.       — Да, Ваша Милость. Движет ли им желание завоевать вашу благосклонность или просто его натура — этого я сказать не могу.       — То и другое означает одно и то же, сир. Или по меньшей мере может быть использовано одинаково.       — Ваша Милость?       — Если он стремится вернуть своему дому расположение Короны, сир, — пусть так. Я умею пользоваться людьми, которым это необходимо, и намерен это делать.       — А если это его натура? — спросил Барристан.       — Тем лучше, ибо честных и достойных людей в последние годы было в обрез, не так ли?       — Истинно так, Ваша Милость.       Он поговорил с самим Дейвеном и, хотя желал верить, что именно натура побудила сира Дейвена поступить так, как тот поступил, — одного поступка было мало, чтобы это доказать. Даже если речь шла о спасении дяди его сестры и о том, чтобы привести к нему одного из главных людей, стоявших за устройством Красной Свадьбы, — дабы тот предстал перед заслуженным судом.       Увидеть Эдмара Талли живым и более-менее здоровым оказалось удачей, которой Эймон не ожидал так скоро. Узнать, что именно Чёрная Рыба удерживал Риверран и командовал его гарнизоном, — на это он очень надеялся. Мало того что этот человек был закалённым воителем, — он мог рассказать о Красной Свадьбе то, чего, пожалуй, не рассказал бы никто другой. Эймон с нетерпением ждал этого разговора, пока они с Барристаном летели в лагерь и везли его сестёр в дом, некогда бывший родовым гнездом их матери.       — Наш дядя действительно жив, Эймон? — с надеждой спросила Санса.       — Да, жив. И он, и ваш двоюродный дед тоже.       — Чёрная Рыба, — проговорила Арья почти мечтательно. Эймон усмехнулся — он готов был держать пари, что прежде чем они двинутся из Риверрана дальше, Арья непременно разыщет своего двоюродного деда и уговорит его на поединок.       — Да, и он тоже.       Заметив выражение лица Сансы, Эймон шепнул ей на ухо, что она не обязана слушать ничего о произошедшем у Близнецов, если не хочет. Однако Санса была уже не той девочкой, что прежде, и была полна решимости узнать, как именно её двоюродный дед сумел спастись, когда лишь единицы из людей Робба дожили до следующего утра.       После слишком короткого воссоединения, где Чёрная Рыба назвал Сансу вылитой матерью и крепко обнял обеих — и её, и Арью, — Эймон попросил прославленного рыцаря присоединиться к нему и Барристану для нужного разговора. По дороге он узнал, что сестёр отвели в покои, некогда принадлежавшие их матери и тётке, и хотя их охраняли люди, которым Эймон доверял, Чёрная Рыба тоже послал с ними своих. Людей Риверрана, знавших их мать и готовых отдать жизнь ради защиты дочерей Кейтилин Старк — так, во всяком случае, назвал их Чёрная Рыба.       Чёрная Рыба провёл их в то, что некогда было солярием Хостера Талли. Эймон не был уверен, что думает о человеке, которого больше нет, — потому пока предпочёл вовсе не думать. Сколько бы он ни желал бросить тень на мотивы дома Талли во время Восстания Роберта, сейчас было не время и не место. К тому же Хостер Талли был мёртв, и Эймон мог лишь надеяться, что тому не нашлось утешения в Семи Преисподних, куда тот, быть может, и был отправлен.       — Ваша Милость! Ваша Милость! — окликнул их сир Джорах Мормонт, когда они достигли солярия. Эймон обернулся к Рыцарю Медведя — кивка Барристану оказалось недостаточно, чтобы Смелый вошёл без него. — Правда ли, Ваша Милость, что вы взяли Раймана Фрея в плен?       — Да, взяли, сир Джорах, и незачем задавать вопрос, что вертится у вас на языке. Казнить его — ваше право, и я прошу лишь об одном: не лишать его жизни до моего прихода.       — Вы не намерены использовать его для взятия Близнецов? — озабоченно спросил сир Джорах.       — Этот человек в кровном долгу перед нами обоими, сир Джорах. Предоставляю вам взыскать его — от вашего имени и от моего.       — Благодарю вас, Ваша Милость. В Час Волка.       — Подходящий час для конца подобного человека, сир Джорах. Пусть ваша кузина обретёт покой, которого заслуживает, а всё королевство узнает, что это рыцарь Медвежьего Острова отомстил за её смерть и смерть её людей у Близнецов.       Джорах кивнул и ушёл — счастливым настолько, насколько вообще может быть счастлив человек. Эймон полагал, что эта радость окажется недолгой. До тех пор, пока не падут Близнецы и Уолдер Фрей не встретит собственный конец — на этот раз от рук Эймона, — не видать ему такого чувства ещё долго.       Повернувшись к сиру Барристану, Эймон покачал головой, давая понять рыцарю, что лишь откладывает разговор, которому рано или поздно суждено состояться. То, что Райман был наследником, открывало некоторые возможности, недоступные при другом Фрее, — и всё же его планы в отношении Фреев не нуждались в нём. Он не собирался вести переговоры с Уолдером Фреем, обменивать заложников на тех, что были у того. Вместо этого он возьмёт замки, освободит заложников и не окажет пощады ни одному человеку по имени Фрей, что попадётся ему на пути.       «Что ж, невелика плата за жизнь брата».       Они расселись, и было что-то странное в том, что он сидит в кресле лорда, пока тот, кто удерживал замок, сидит напротив. Если вспомнить, чей зад занимал это кресло большую часть жизни Эймона, — ещё страннее.       — Благодарю вас за моих внучатых племянниц, Ваша Милость. Я едва смел надеяться увидеть их снова — и всё же боги милостивы, и они заполняют часть той пустоты в моём сердце, что я ношу с той ночи у Близнецов.       — Что касается той ночи, сир Бринден…       Почти час, а то и более Эймон слушал, как Чёрная Рыба рассказывал жуткую историю Красной Свадьбы. Слышать о его побеге было и отрадно, и нет: Эймон одновременно желал, чтобы тот остался, и молил богов, чтобы он забрал с собой Робба — чего тот не сделал. Однако в его поступках не было вины. Ни трусости, ни бесчестья — и всё же никакие слова Эймона не могли заставить Чёрную Рыбу принять это. Потери были слишком глубоки для того, чтобы это стало возможным. И тем не менее, вопреки всему услышанному о Красной Свадьбе, именно следующие слова Чёрной Рыбы заставили Эймона вздрогнуть.       — Итак, я вернулся сюда и держал Риверран как мог. Возможно, мне не удалось защитить моего короля, Ваша Милость. Но всё, что было в моих силах, я сделал, чтобы защитить его жену и дитя.       — Жену? Дитя?       — Джейн Вестерлинг, Ваша Милость. Вдова короля Робба. Она осталась здесь, ибо ваш брат не хотел оскорблять Фреев её присутствием, и…       — Она беременна, сир Бринден? Она носит дитя моего брата? — перебил Эймон.       — Да, Ваша Милость.       С этого момента все прочие разговоры прекратились — Эймону было не до боевых планов и рассуждений о мести и справедливости. Он попросил Чёрную Рыбу отвести его туда, где находилась его невестка, всё это время стараясь не думать слишком долго о том, что прежде думал об этой женщине. Варис рассказал ему, что сделала её семья и какую роль сыграла в гибели его брата, и Эймон желал, чтобы все они заплатили. Возможно, он был слишком суров в своих наказаниях — но это его не беспокоило. Зато то, как он думал о своей невестке, — то, в чём обвинял её в мыслях и сердце, — теперь наполняло его стыдом.       Увидев женщину, лежавшую в постели, глядя на неё и зная, что она целиком завоевала сердце его брата — слова Чёрной Рыбы подтверждали это, — Эймон одарил Джейн Вестерлинг самой тёплой своей улыбкой. Покачав головой, когда та попыталась подняться, он сел у её постели и протянул руку, взяв её ладонь в свою.       — Милая леди, вы в добром здравии? У вас есть всё необходимое?       — Да, Ваша Милость… Я… — она заплакала — тихо и, как показалось Эймону, по-настоящему, и он сам смахнул слёзы с её глаз. — Он часто говорил о вас, Ваша Милость, мечтал снова увидеть вас — и даже познакомить нас друг с другом.       — Я…       — Ваше предложение о Дорнийском союзе, Ваша Милость, принесло ему такую радость и облегчение. И то, что вы протянули ему руку и предложили помощь, и ещё больше — то, что вы живы и здоровы, если что-то случится… если… — Джейн снова расплакалась.       Дав ей собраться, Эймон разрывался между желанием рассказать о своих планах в отношении Фреев и Болтонов — и желанием говорить лишь о брате. Победило второе, и даже если бы Чёрная Рыба не подтвердил истинность того, что связывало её с Роббом, — её слова и то, как она их произносила, сами по себе доказывали это. Джейн назвала своего брата истинным сторонником Робба, но не стала уходить от сомнений в отношении своей матери. Это расположило её к нему ещё больше, и хотя именно это не было причиной его обещания — оно сыграло свою роль.       — За то, что вы сделали для моего брата, милая леди, — за одно лишь знание того, что он нашёл в вас то, что я нашёл в собственной жене, — вы имеете мою искреннейшую благодарность. Хотел бы я, чтобы мы познакомились при иных обстоятельствах — и всё же я так рад, что это произошло, что хочу, чтобы вы знали: это много значит для меня.       — Я чувствую то же самое, Ваша Милость. И сожаление, и благодарность, — улыбнулась Джейн, и Эймон был уверен, что это зрелище доставило бы Роббу огромную радость. — Ваш ребёнок, милая леди, наследник моего брата…       — Робб назвал вас таковым, Ваша Милость. Мы не знали о нашем ребёнке, и потому он назвал вас своим наследником в завещании. Я думаю, сир Бринден… — Эймон приложил палец к её губам, останавливая её, и одарил самой тёплой улыбкой.       — И всё же вы носите его наследника в себе, милая леди. Клянусь вам здесь и сейчас, даю вам свою торжественнейшую клятву: ваш ребёнок унаследует всё, что было бы у моего брата. Винтерфелл, Север и Хранительство над ним, леди, — всё это достанется вашему ребёнку, и никто не встанет на его пути. Клянусь.       — Я… Ваша Милость…       — Мой брат не ждал бы от меня меньшего, и я не успокоюсь, пока это не будет так.       — Благодарю вас, Ваша Милость. Истинно благодарю.       Затем Эймон поведал ей об освобождении Речных Земель, о снятии осады и о том, что намерен сделать с Фреями и Болтонами. Джейн была недовольна тем, что он подвергает себя опасности в новых сражениях, — но отнюдь не тем, что он стремится отомстить за Робба и заставить виновных заплатить сполна за содеянное.       Когда он сказал ей, что да, Санса и Арья действительно в замке, она попросила познакомить их, и он послал за ними сира Бриндена. Обе сестры приняли женщину как ту невестку, которой она и была, и обе пообещали стать самыми лучшими тётушками, о каких только может мечтать дитя. В конце концов он оставил их троих одних и отправился обратно в солярий Хостера Талли. Попросив Чёрную Рыбу присоединиться к нему, Эймон потребовал — и получил — копию завещания Робба: завещание, которое едва не сжёг и не сжёг лишь потому, что оно было написано рукой брата.       — Дитя леди Джейн унаследует всё, что было бы у моего брата, сир Бринден. Винтерфелл, Север и Хранительство над ним. Я не могу сделать его королём или королевой — и живи мой брат, нам пришлось бы долго обсуждать подобное, — но его ребёнок получит всё, что должно было принадлежать ему. Я могу это сделать — и сделаю.       — Благодарю вас, Ваша Милость.       — Я не знаю ваших планов, сир Бринден. Стремитесь ли вы к той же мести и справедливости, что и я, или считаете, что ваше место здесь.       — Оставите ли вы здесь гарнизон, Ваша Милость? Если я попрошу вас — добавите ли людей к моим?       — Если вы попросите — да.       — Тогда я прошу позволения присоединиться к вам. Мои внучатые племянницы говорят, что следуют с вами к Близнецам и дальше на Север — до самых врат Винтерфелла.       — Так и есть, и так и будет.       — Тогда я прошу о том же. За моего короля, Ваша Милость. За брата, которого вы потеряли. За все жизни, отнятые предательством.       — Я буду искренне рад видеть вас рядом, сир Бринден. Истинно рад.       — Я… Ваша Милость, позвольте задать вам один вопрос.       — Спрашивайте.       — Моя племянница, Ваша Милость, — Кейтилин. Не слышали ли вы о ней в своих странствиях? — спросил Бринден, и Эймон уставился на него с открытым ртом, не веря собственным ушам.       — Леди Кейтилин погибла во время Красной Свадьбы, сир Бринден. Я думал…       — Нет, Ваша Милость, это не так. Моя племянница ушла раньше — чтобы разыскать вас. Я надеялся…       Позже, стоя на зубчатой стене и наблюдая за Рейгалем, парившим над ним, Эймон размышлял, что сказать сёстрам. Известие о том, что их мать, возможно, жива, подарило бы им такую надежду — и всё же ему не было известно ровным счётом ничего, что говорило бы о том, что это хотя бы возможно, не говоря уже о вероятности. С самой Красной Свадьбы о Кейтилин Старк не было ни слуху ни духу, и хотя он послал ворона к Варису с просьбой разузнать, он не знал, что и думать.       — Может ли она быть живой, сир? Живой — и не подавать о себе никаких вестей?       — Разве ваша сестра не была в том же положении, Ваша Милость? — ответил Барристан, и Эймон кивнул.       — Да. Была.       — Вы скажете им? — спросил Барристан, и Эймон покачал головой.       Нет. Не сейчас. Не пока Варис не ответит ему — да и тогда, пожалуй, нет. Подарить им такую надежду, а потом отнять её — эту боль Эймон знал слишком хорошо. Он сам пережил нечто подобное с Роббом: верил, что сумел переломить ход войны в пользу брата и что они ещё увидятся. Но судьба и боги отказали ему даже в ещё одном мгновении рядом с братом. Так что нет — он не заставит сестёр страдать так же.       «К тому же я ещё не закончил заставлять страдать других».