Глава 08

      Риверран, 300 год п.З.,       Сир Джорах Мормонт.       Как бы ни желал он быть рядом со своей кхалиси, Джорах не стал бы лгать и говорить, что не рад идти в поход бок о бок с Эймоном Таргариеном. Дейенерис велела ему добавить свой клинок к охране Эймона — хотя тот в ней и не нуждался, — и это давало Джораху право делать то, чего требовало сердце. Жажда отомстить за павших родичей была знакома всем мужчинам, и некоторым из тех, кто ехал рядом с ним, — Джорах в этом не был исключением.       Его отец пал За Стеной, и правду о том, как это случилось, Джорах намеревался узнать когда-нибудь. Дейси, однако, — о том, как она погибла, он знал хорошо, и никогда прежде не испытывал такой ненависти, какую питал к Райману Фрею и прочим его братьям. Мысли о том, что они сотворили на Красной Свадьбе, и о том, чего стоила та ночь его дому, Медвежьему Острову и Северу, Джорах позволял себе обдумывать подолгу, пока они маршировали.       Глядя на армию, осадившую Риверран, Джорах верил, что лишь предательство права гостя могло позволить Фреям пролить столько северной крови. Зрелище было из самых жалких, что ему доводилось видеть, и даже без Рейгаля победа была почти предрешена. Какой облик примет эта победа и сколько крови он прольёт в ней — это он отдавал на волю королевского желания просто сломить осаду и разбить армию, и своей жажды крови тех, кто отнял так много у Севера и его дома. Теперь он готовился утолить эту жажду ещё больше.       — Пора. — Он поднялся на ноги.       Не один Райман Фрей лишится этой ночью головы, но Джораху было всё равно до остальных. Они занимали его так мало, что даже спустя долгое время после того, как он направился к реке, куда должна была пролиться кровь, он стоял один, погружённый в свои мысли. Мысли его были прерваны лишь тогда, когда он увидел Эймона Таргариена, Сансу и Арью Старк и молодую темноволосую женщину на сносях. Сам король подал этой женщине руку, когда первый из приговорённых лишился головы.       Этой ночью должны были умереть семеро, и Райман Фрей — последним из них. Слов, которые произносили над каждым из первых шести, Джорах не слышал, но готов был поспорить, что там было немало мольбы и просьб о пощаде. Он бы не удивился и тому, что некоторые из шести казнённых так или иначе клялись в своей невиновности. Ни единому слову не верили и не внимали, и каждый из них был казнён без церемоний, получив возможность произнести последнее слово.       — Райман Фрей, — возгласил Эймон, и осуждённого вывели вперёд. Джорах теперь обратил всё своё внимание и на убийцу Дейси, и на предстоящее дело.       Райман Фрей был чревоугодником, пьяницей и распутником. Толстый, неопрятный и по всем меркам — трус. Маленькие поросячьи глазки почти не несли в себе ни проблеска разума — спрятанные в мясистом широком лице. Думать о том, что это было последнее, что видела его свирепая кузина — Медведица, — уже заставляло кровь Джораха закипать. Знание о том, что именно удар топора Раймана в живот оборвал её жизнь, наконец заставило Джораха шагнуть вперёд.       — Прошу вас. — Райман закричал. — Я невиновен. Это не я. Это мой дед. Чёрный Уолдер — вот кто всё это планировал. Я… я не имею к этому никакого отношения. — Райман смотрел на всех, кто мог бы его выслушать, и не находил ничего, кроме равнодушных ушей.       Джорах взглянул на короля, тот кивнул Чёрной Рыбе, и Джорах увидел, как тот предложил руку леди, которой помогал стоять Эймон. Затем Эймон шагнул вперёд.       — В руках моих — слова, записанные моим мастером над шептунами. Слова, в которых называется не только твоя роль в планировании Красной Свадьбы, но и злодеяния, что ты сам совершил в ту ночь. Злодеяния, которыми, по слухам, ты с тех пор громогласно хвастаешься. Сколь бы постыдны они ни были.       Сир Райман Фрей, по приказу короля Эймона Таргариена Первого своего имени, короля андалов, ройнаров и Первых Людей, лорда Семи Королевств и Защитника Государства — ты настоящим приговариваешься к смерти за убийство леди Дейси Мормонт. Да соблаговолят Старые Боги отправить тебя в тот ад, которого ты заслуживаешь. — Твёрдо произнёс Эймон, затем повернулся к Джораху и коротко кивнул.       Именно клинком короля он отсёк голову Раймана Фрея. Тёмная Сестра жаждала крови, и крови пролилось немало — когда Джорах, достаточно наслушавшись воя осуждённого, поставил его на колени и взмахнул мечом. Этот поступок принёс ему некоторое душевное успокоение, как порой бывает с местью. Пусть он не вернул Дейси, это было наименьшее, что он мог сделать для неё, своего дома и своей чести.       Его хлопали по плечу. Говорили, что он отомстил за родичей и что мало кто заслуживал смерти так, как Райман Фрей. Джорах не слушал. На вечернем пиру в честь освобождения Риверрана те, кто потерял близких от рук Фреев, пили тихо и почти в одиночестве. Другие радовались, и Джорах не винил их за это. Вместо этого он выпил кружку эля, вспомнил как можно больше добрых времён на Медвежьем Острове и ушёл рано.       К своему удивлению, он оказался в богороще не один. И, как ему казалось, был не один в своём разочаровании от чардрева, что там стояло. Уже собравшись уйти и оставить короля с молитвами, Джорах оказался лицом к лицу с белым волком. Призрак преградил ему путь, но без угрозы в движениях. Тогда король окликнул его с предложением присоединиться, и Джорах подошёл к тому месту, где Эймон стоял на коленях перед стройным деревом.       — Негусто, — произнёс Эймон.       — Нет, Ваша Милость. Однако я боялся, что и этого не будет — некому будет принести мою благодарность.       — Да, я знаю это чувство, и есть за что быть благодарным, сир Джорах. И немало того, на что злиться тоже.       — Да.       — Вы обрели покой? — спросил Эймон, поворачиваясь к нему. — Заполнило ли это дыру в вашем сердце?       На краткий миг Джорах взглянул на короля и не понял, о чём тот спрашивает. Он не мог взять в толк, откуда Эймону известно о том, что он носит в сердце. Но в следующее мгновение, взглянув на выражение его лица, он всё увидел.       Эймон знал ту же потерю, что и он. По всем свидетельствам, Робб Старк был Эймону настоящим братом. Даже теперь, спустя долгое время после того, как он узнал правду о себе, Эймон Таргариен помнил, каково было быть Джоном Сноу. По правде, он никогда не был бастардом-братом Королю Севера — и всё же братом был, и одного взгляда в его серые глаза было достаточно, чтобы понять: он всё ещё скорбит о нём.       — Отчасти, Ваша Милость. — Начал Джорах. — Отчасти я чувствую покой, и всё же боюсь, что эта дыра останется навсегда.       Эймон поднялся на ноги и положил руку на плечо Джораха. Глядя на короля, Джорах увидел его едва заметный кивок.       — Они заслуживают того, чтобы их помнили, сир Джорах, и если ценой этой памяти станет дыра в наших сердцах — что ж, я готов заплатить её с радостью. Что касается тех, кто их отнял у нас, — долг их перед нами уплачен лишь наполовину.       — Ваша Милость. — Он кивнул.       Оставшись один, Джорах вознёс молитвы Старым Богам. Просил их о прощении за поступки, совершённые много лет назад. Не так, как некогда молил о прощении, чтобы получить возможность вернуться домой, — а за то, чего эти поступки стоили его дому.       Будь он там, то именно он повёл бы людей Медвежьего Острова в бой. Именно он был бы на Близнецах в ту роковую ночь. Джорах не питал иллюзий, что его присутствие что-то изменило бы. И не думал, что его клинок спас бы семью той ночью. Но не продай он рабов и не навлеки на себя этот позор — он мог бы умереть вместе с кузиной и их людьми.       — Я мог бы умереть с той же честью, что и ты, кузина. Теперь покоилась бы в объятиях Старых Богов, и имя твоё пели бы так же громко, как я клянусь петь его на Медвежьем Острове. — Джорах утёр глаза. — Я мог бы истечь кровью и умереть рядом с тобой — и такую смерть я принял бы с радостью.       Сколько времени он простоял у стройного чардрева — не ведал. Светало, когда он поднялся, и Джорах в какой-то мере примирился со всем, что нужно было принять. Любая честь, которую ему ещё доведётся снискать, найдётся в мести за родичей. В битве бок о бок со своим королём, а затем в возвращении к своей кхалиси, как было обещано. Его дом не погиб, и на Медвежьем Острове жила ещё одна свирепая Медведица, с которой он поклялся однажды встретиться. Прошлым грехам нет прощения, но, быть может, Лианна примет с благодарностью то, что именно его меч убил Раймана Фрея и что он сыграл свою роль в падении Близнецов.       — Дай мне это — и умру счастливым, — прошептал он чардреву и молился, что Старые Боги слышат его.       Речные Земли, 300 год п.З.,       Чёрная Рыба.       Он попрощался с племянником. Выздоровление Эдмара займёт время, и всё же, когда он сказал, что уходит, в глазах того не было ни единого упрёка. Вместо этого во взгляде Эдмара стояла решимость, которая послужит ему в недели, луны и годы грядущие. Решимость, которой не было даже в начале Войны Пяти Королей. Та самая, что Бриндену так хорошо была знакома по лицу Хостера.       Затем Бринден посидел с Джейн Вестерлинг и произнёс слова, которые, как он надеялся, принесут ей утешение. Он сражался не только ради того, чтобы отомстить за семью и её мужа, но и чтобы дитя, которое она носила, получило то, что принадлежит ему по праву закона и людского суда. Когда-нибудь Винтерфелл станет цитаделью её ребёнка, сказал он ей. Когда тот день придёт, обещал Бринден, он будет рядом — с ней и её ребёнком. Служить в той роли, которую она ему отведёт. Эти слова, как ему казалось, наполнили её благодарностью.       Перед отбытием на дворе Риверрана прошла церемония. Эдмара нарекли Главным Лордом Трезубца, и все внимали словам короля, называвшего его племянника достойным и верным человеком. Бринден тоже сказал свои слова наедине с Эдмаром — оба встретились в септе, чтобы эти слова имели ещё больший вес, чем если бы прозвучали в другом месте.       «Моя жена и дитя, дядя…»       «Будут в безопасности, племянник. Король дал тебе слово, и я теперь добавляю своё к нему.»       «Я… разве не ошибаюсь я, желая увидеть их обоих?» — неуверенно спросил Эдмар.       «Если ты ошибаешься, то и я вместе с тобой,» — ответил он. «Женщины не играют никакой роли на Близнецах, Эдмар. Ты сам видел это, пока там был, полагаю. Рослин — я её не знаю, но сомневаюсь, что она ведала о планах старого Уолдера. И твой сын тоже невиновен, не так ли?»       «Я… да.»       «Тогда доставим их в Риверран целыми и невредимыми и предоставим будущему заботиться о себе самом, вот что я скажу.»       Эдмар кивнул, затем взял его за руку — и в глазах его стояла та самая решимость, которую Бринден так рад был видеть.       «За нашего короля, дядя. Мы можем склоняться перед другим, и я не имею ничего против, — но за нашего короля.»       «За короля Робба,» — сказал он, обнимая племянника в первый раз, который мог вспомнить с гордостью.       В тот день они выступили в поход. Эймон Таргариен шёл во главе колонны, рядом с ним — Смелый. Обе племянницы ехали верхом, а не в карете, и об одной из них Бринден знал, что мало что могло вынудить её поступить иначе. Арья была дикой и неистовой, и за те несколько дней, что провела в Риверране, заставляла его смеяться чаще, чем за последние два года. Санса была больше похожа на свою мать, и, глядя на неё иной раз, он едва сдерживал слёзы. Слышать о выпавших им испытаниях — это точно вызывало слёзы, и королевство было счастливо, что Джоффри Уотэрс больше не является его частью.       Пока они шли, если взгляд Бриндена не обращался к тем, кто шагал рядом, то к королю, под чьими знамёнами они маршировали. Джон Сноу — Эймон Таргариен, каким он был в действительности, — пробуждал в Бриндене противоречивые чувства. Он никогда не винил мальчика за его рождение — как мог, если тот сам сыграл в этом малую роль. Теперь, зная истинную природу того, кем он был, он винил его ещё меньше. Ведь если он не мог заставить себя укорять Джона Сноу за то, что тот стал пятном на его дорогой Кэт, то ещё меньше мог делать это, зная, что он им не был. Несмотря на голос, который звучал у него в голове, — голос, который он называл братским.       Этот мальчик — причина восстания.       Он — причина всех погибших жизней.       Знай мы правду о нём, когда наш племянник выступил в поход, Робб был бы жив.       Имей мы его как знамя, война была бы выиграна, и Кэт не была бы потеряна для нас.       Робб, Брандон, Рикон и Кэт — все они были потеряны, и его брат или он сам и вправду желал бы винить Эймона Таргариена в этих потерях. Но он не мог. Не стал бы. Не когда мог взглянуть на племянниц и увидеть, как они смеются и шутят с Королём Семи Королевств, точно с настоящим братом. Не когда Эдмар был жив и они шли к тому, чтобы дитя Робба не было лишено своего права.       «Не тогда, когда месть и справедливость предлагает мне человек, которому важно, чтобы я получил и то, и другое.»       Так они шли, и Бринден держал язык за зубами. На привалах он стоял и наблюдал, как Эймон занимается с обеими сёстрами. С Сансой говорили негромко о природе правления и о том, как он хочет, чтобы она стала регентом при их племяннике или племяннице. Арье показывали, как лучше держать меч и как использовать то особое преимущество, которое есть только у неё.       — Какое преимущество, я слишком маленькая. — Надулась Арья, пока Бринден ухмылялся, наблюдая.       — Маленькая — это хорошо, Младшая Сестра. В маленькую мишень попасть труднее, чем в большую, и размер даёт тебе кое-что ещё.       — Что? — спросила Арья с любопытством.       — Скорость. — Улыбнулся Эймон, и Арья засмеялась.       Так увлёкся Бринден этим зрелищем, что не заметил, как Смелый встал рядом с ним.       — Редко я видел его таким беззаботным, — сказал Барристан, пока Арья колотила тонким деревянным мечом по щиту короля.       — Они похожи на настоящих брата и сестру — каких я только знал, — ответил он.       — Это правда. — Улыбнулся Барристан. — В тот день, когда прилетел ворон от Вариса, и в тот день, когда его жена сообщила ему, что ждёт ребёнка. Никогда прежде я не видел такой радости.       Бринден кивнул, подумал было задать Барристану вопрос, что не давал покоя, и всё же не стал. Когда король пригласил его вперёд, он с удовольствием дал урок племяннице. Арья теперь применяла то, чему научил её брат, вплетая это в собственные движения во время спарринга. Её быстрота и вправду была преимуществом, и при должной выучке мало кто сравнился бы с ней, как мнилось Бриндену.       Той ночью у костра рассказывали истории, и долго после того, как Санса и Арья отправились спать, король всё ещё не искал своей постели. Вместо этого задавались и получали ответы вопросы о Сигарде, о Маллистерах и немного о Чёрном Уолдере Фрее. Бринден делился своими мыслями и воспоминаниями о человеке, городе и замке.       На следующее утро, к его удивлению, Бриндену предложили ехать рядом с королём. Он с удовольствием согласился, однако без всякого намерения задавать вопрос, что всё ещё не давал ему покоя. В конце концов, нужды в этом не оказалось, поскольку Эймон сам поднял эту тему и произнёс слова, которые Бринден давно хотел услышать.       — Я думал, что у меня есть больше времени, сир Бринден, — сказал Эймон, когда они ехали рядом. — И сам считал, что оно мне нужно.       — Ваша Милость?       — Вы хотите знать, почему я не выступил в поход, — сказал Эймон, и Бринден взглянул на короля с изумлением. Вопрос о том, откуда Эймон это знал, тоже должен был получить ответ. — На вашем месте я хотел бы знать то же самое.       — Я не желаю проявить неуважение, Ваша Милость. И не собираюсь бросать никаких обвинений… — Эймон махнул рукой, отметая эти слова.       — И всё же хотите знать, — произнёс Эймон, и Бринден кивнул. — В Дорне были дела, которые мне требовалось завершить, — личные и такие, что были необходимы прежде, чем вступить в противостояние с Тайвином Ланнистером. Мой брат бил Старого Льва в каждой схватке, и всё же…       — Мы выигрывали каждую битву и проигрывали войну, Ваша Милость. Король Робб. — Бринден помолчал. — Ваш брат не раз говорил мне об этом.       — Тайвин Ланнистер был слишком умён, чтобы ввязываться в бой, который не мог выиграть. Но даже имея на своей стороне лорда Вариса, я не мог представить, что тот способен прибегнуть к тому, к чему прибег. Так что я решил, что у меня есть время, и использовал его для всего, что должен был сделать. — Сказал Эймон с грустью.       — Могу я спросить, что именно вы делали, Ваша Милость? Понимаю, если вы не пожелаете рассказывать, но тема уже поднята, и…       — Вы хотите, чтобы вам больше никогда не пришлось её поднимать, — сказал Эймон на очередной кивок Бриндена. — Мне нужно было по-настоящему завоевать Мартеллов. Не на свою сторону — они уже согласились, — а сделать так, чтобы они приняли мои планы как верные. Для этого мне нужно было стать драконьим всадником, сир Бринден. Как и для того, чтобы победить Старого Льва. Ведь одних людей для этого не хватило бы — с учётом союза, заключённого между домом Ланнистеров и домом Тиреллов.       — Вижу в этом смысл.       — Ещё я хотел увидеть место, где родился, где была моя мать… Мне нужно было увидеть это своими глазами, и, как я уже сказал, думал, что у меня есть время.       Бринден пристально посмотрел на короля и увидел, как глубоко тот сломлен тем, что случилось на Близнецах. Никто из них не допускал мысли о таком предательстве, и не будь его — времени, которого искал Эймон, оказалось бы достаточно. Пользы от того, чтобы слишком долго думать о том, что не случилось, никакой не было.       — Знаю, что ваши слова много значили для него, Ваша Милость. Слышать о вас. Знать, где вы и что делаете. Ваш брат жаждал увидеть вас снова, и мы оба можем проклинать этот жестокий чёртов мир за то, что лишил его этого. Он любил вас, Ваша Милость. Называл вас настоящим братом, и потому предлагаю вам то утешение, что несёт в себе эта правда.       — Благодарю вас за это, — произнёс Эймон голосом, перехваченным от волнения, и Бринден готов был поклясться, что по щекам его текут слёзы.       Но он не увидел, как их вытирали. Вместо этого Эймон развернул коня и ускакал прочь, следом за ним — сир Барристан, который затем вернулся к колонне. Зелёный дракон приземлился, и Бринден смотрел, как сначала белый волк, а затем и сам король взобрались на его спину и он взмыл в небо. Какие бы слёзы Эймон Таргариен ни желал пролить над братом — он делал это далеко от чужих глаз.       Это лишь укрепило уверенность Бриндена в правоте своих суждений об Эймоне. Винить его в смерти Робба он мог не более, чем самого себя, — и потому именно на последнем сосредоточится отныне. Этот груз вины он понесёт до конца своих дней, и облегчит его лишь падение Фреев.       — Сигард и затем Близнецы. За моего племянника. — Твёрдо сказал Бринден.       Сигард, 300 год п.З.,       Сир Барристан Селми.       Рейгаль парил над городом и замком внизу. Достаточно высоко, чтобы никто не заметил его и не назвал своим именем то, чем дракон и являлся. Перед Барристаном Эймон и Призрак смотрели вниз на город — без мирийской трубки. Барристан — нет. Его глаза не были столь остры, как у дракона, волка или короля, способного смотреть их глазами, а потому ему нужна была помощь, чтобы разглядеть то, что требовалось.       Армия была на расстоянии меньше дня пути от города. Весть, скорее всего, уже дошла до Чёрного Уолдера Фрея, и часть Барристана надеялась, что тот струсит и уберётся на Близнецы. Его король считал иначе. Не то чтобы он не называл Чёрного Уолдера настоящим трусом, — скорее потому, что время для этого давно миновало.       Только дурак попытается прокрасться мимо их армии и не попасться разведчикам. Тем более теперь, когда разведчиков вёл Чёрная Рыба. Так что Чёрный Уолдер попытается использовать пленников как козырь в торге за свою жизнь. И лишь обнаружит, что имеет дело с королём, который не торгуется с убийцами своих родичей. С королём, стремящимся рассчитаться с теми, кто сыграл роль в Красной Свадьбе, не чем иным, как кровью.       «Именно поэтому он дал сиру Джораху его месть в конце концов.»       Барристан советовал королю брать пленных. Использовать их, чтобы освободить тех, кого он стремился освободить. Эймон, однако, не мог и помыслить о подобном. Мысли о переговорах с Фреями и даже о временном даровании им свободы были ему отвратительны — так он сказал Барристану наедине. Эти люди спланировали и осуществили злодеяние, не имеющее себе равных. Они нарушили право гостя, а любой, кто это делал, был проклят богами.       «Так пусть боги излияют на них свой гнев, Эймон.»       «Я и есть их гнев, Барристан. Они будут действовать через меня.»       Так что, хотя он и не был согласен с королём, он принял его волю. Эймон по-прежнему искал совета и слушал, когда ты или другие были правы. Но если он сам считал себя правым — не слушал, и кто такой Барристан, чтобы говорить ему, что он ошибается. Тем более не будучи уверен, что это так.       Они трижды облетели замок и сделают это ещё раз этой ночью. Но когда это произойдёт, умысел будет совсем иным. Пока что они лишь разведывали местность впереди и осматривали рельеф. Пусть и так, как воистину не делалось более ста лет. Так, как сейчас мог делать лишь один человек во всём королевстве.       — И воистину лишь один, — прошептал он.       Разведка была завершена, и Рейгаль развернулся, взяв курс обратно к марширующему войску. Зелёный дракон покрыл расстояние почти в мгновение ока — что красноречиво показывало, как близко они уже были к городу.       Едва они приземлились, Эймон первым делом направился к сёстрам. Леди Санса и леди Арья вместе с двоюродным дедом выехали навстречу брату, чтобы убедиться в его целости и сохранности. Барристан улыбнулся при виде этого. Тепло встречи и то, как искренне рады ей были все трое. Называть их двоюродными — значит обделять каждого из них.       В тот вечер они встали лагерем раньше обычного. И поужинали раньше тоже, а Эймон переговорил с каждой из сестёр, прежде чем созвать совет. Были призваны принц Оберин, Чёрная Рыба, сир Дэйвен Ланнистер, сир Гарлан Тирелл, Матис Рован и ещё несколько человек. Каждый привёл с собой хотя бы одного воина — таков был приказ короля. Оберин привёл дочь, Обару, а не кого-то из мужчин, и даже зная, каков был приказ и по какой причине, Барристан не взялся бы осуждать этот выбор.       — Принц Оберин, лорд Матис, оставляю армию под вашим командованием, — сказал Эймон, и оба мужчины кивнули. Один — охотнее другого.       — Остальные вместе со своими лучшими воинами следуют со мной. Полагаю, двух перелётов хватит — а потому, сир Барристан, займитесь жеребьёвкой.       По слову короля он двинулся вперёд. Нагнулся, подобрал соломины — и заметил, что их поровну. Половина длинных, половина коротких. Держа их в ладони, укрыв так, чтобы никто не видел, где длинные и где короткие, Барристан ждал, пока Эймон заговорит.       — Первой группе предстоит тревожное ожидание. Именно им придётся держаться дольше всех, а значит, и риск быть обнаруженными для них выше, чем для остальных. Я не намерен принимать добровольцев или назначать людей силой, и не позволю, чтобы гордость или страх позора заставили кого-то шагнуть вперёд. Ибо ни тому ни другому нет места в том, что нам предстоит сделать, — твёрдо произнёс Эймон, обводя взглядом каждого. — Итак, пусть решат боги. Вверим им свою судьбу ещё раз.       Короткие соломины вытянули он сам, Чёрная Рыба и сир Гарлан. Они и двое воинов, выбранных сиром Дэйвеном и самим Барристаном, а также Обара Сэнд должны были приземлиться первыми. Следом вскоре прибудет вторая группа — в том числе и сам король, и ни единое слово, сказанное Барристаном или сёстрами Эймона, не могло изменить его решения. То, что король ответил ему, когда Барристан попросил позволить другому занять его место, наполнило старого рыцаря такой гордостью, что она перевесила все тревоги — по крайней мере, пока.       «Каким королём буду я, если стану посылать людей на то, чего сам страшусь или не намерен делать, сир Барристан? Не считая моего двоюродного деда — чья рука с клинком лучше подойдёт для того, что должно быть сделано? Нет, я ценю твою заботу — воистину ценю, — но в конечном счёте мне ещё жить с самим собой.»       Воспоминания о словах Эймона отвлекли его от того, что говорилось сейчас, и лишь услышав, как Оберин соглашается следовать приказу, Барристан понял, о чём шла речь. Оберину предстояло подойти прямо к воротам и показать Чёрному Уолдеру войско, пришедшее за ним. Затем над замком пролетит Рейгаль — и все увидят, что дракон готов обрушить на них пламя. И пока всё это будет происходить, план Эймона, он молился об этом, избавит их от настоящей битвы в тот день.       Пока остальные готовились к перелёту, ему выпал миг наедине с королём. Барристан воспользовался им, чтобы взять с Эймона клятву держаться рядом в предстоящей схватке.       — Как в Королевской Гавани, Барристан — ты имеешь мою клятву. И белый брат будет рядом с тобой — верно, Призрак? — усмехнулся Эймон.       — Тогда желаю вам удачи в грядущих войнах, Ваша Милость.       — И тебе, сир, — отозвался Эймон, подойдя и положив руку ему на плечо. — Сегодня не наш день умирать, Барристан. Утешься этим.       Он кивнул, оставил короля одного и направился бы к септе — найдись она поблизости. Но вместо этого, к своему великому изумлению, Барристан обнаружил чардрево — и оказалось, что он здесь не один. Глядя на двух девушек, что стояли перед ним на коленях, он едва не захотел присоединиться к ним и помолиться богам, которых не чтил. Вместо этого развернулся и зашагал обратно, туда, где ждал Рейгаль.       — Каким богам есть дело до молитв старика, когда они внимают таким чистым душам? — тихо произнёс он.       Опустилась тьма, и Рейгаль опустился на землю с такой грацией и бесшумностью, которых не ждёшь от существа его размеров. Спустя мгновения они уже спешились и укрылись среди деревьев, провожая взглядом дракона, взмывающего в ночное небо.       Ожидание казалось вечностью — хотя прошло лишь несколько мгновений. Зелёный дракон снова опустился, и Барристан был поражён: он едва слышал, как это происходит. Он считал Рейгаля тихим, когда сам сидел у него на спине, — теперь же воочию убедился, как мало шума тот производит и при посадке, и при взлёте.       — Ваша Милость, — выдохнул он с облегчением, когда Эймон оказался рядом.       — Следуйте за Призраком, — сказал Эймон, и все последовали.       Через богорощу, вдоль стены, через пустой двор — и к большой деревянной двери: белый волк вёл, они шли следом. Барристан потянул за ручку и обомлел, обнаружив дверь незапертой, — а потом увидел улыбку на лице Эймона. Улыбку, что взывала к вопросу, на который король ответил прежде, чем тот был задан.       — Один из маленьких птенцов лорда Вариса.       Они двигались по замку — беззвучно и незримо. Звуки музыки и пиршества достигли их ушей, и Барристан покачал головой. Они позаботились о том, чтобы весть о приближении их войска разошлась — а значит, замок должен был готовиться к бою. Вместо этого здесь пировали. Он не понимал этого и не одобрял. Однако это было им на руку и весьма существенным образом меняло их планы.       — До завтра ждать мы не станем, — произнёс король, и на нескольких лицах отразилось беспокойство. Его лицо, лицо Чёрной Рыбы и Обары Сэнд — нет. — Вот наш шанс покончить с этим быстро. Мы ждём здесь, а в Час Соловья — атакуем.       — Надеюсь, все запаслись едой, — хохотнул Чёрная Рыба.       И снова ожидание казалось бесконечным. Ночные часы тянулись, и каждый следующий казался втрое длиннее предыдущего. Сперва был Час Угря, затем Час Волка, и наконец наступил Час Соловья. Взгляд в сторону короля, кивок Эймона — и они двинулись.       Его клинок оборвал жизнь первого. Барристан заметил того раньше Эймона. Второй пал от Призрака — и Белый Волк был бесшумен не только в своих движениях, но и в том, как убивал: жертва не успела издать ни звука. Сир Гарлан и Обара Сэнд убрали следующих двоих, и оставался лишь один, чья гибель была нужна, чтобы они могли двигаться дальше. Этот достался Тёмной Сестре — и Барристан снова смог дышать свободно.       — Большой зал — сир Бринден, сир Дэйвен, Обара, возьмите троих и сделайте что должно.       — Ваша Милость, — кивнул Чёрная Рыба, и Барристан смотрел, как пятеро мужчин и женщина двинулись в одну сторону.       — Остальные в своих покоях — или в чужих. Скорее всего, это сами Фреи. Сир Гарлан, возьмите своего человека и следуйте за Призраком.       — Ваша Милость?       — Пусть он ведёт вас. Если остановится — делайте, как он. Его чутьё лучше вашего или моего.       — Разве волку не следует идти с вами, Ваша Милость?       — Туда, куда я направляюсь, он мне не нужен, — ответил Эймон, и Барристан бросил на него любопытный взгляд. Пока промолчал. — Живым, если можно, сир Гарлан. Мёртвым — тоже сойдёт.       — Как прикажете, Ваша Милость.       Барристан подождал, пока Белый Волк и сир Гарлан не скрылись из виду, и задал вопрос, вертевшийся на языке.       — Призрак, Ваша Милость?       — Сир Гарлан найдёт больше Фреев, чем тот один, которого мы ищем, сир Барристан. А когда мы возьмём этого одного — наша собственная безопасность будет обеспечена.       — Ваша Милость?       — Чёрный Уолдер, сир Барристан. — Эймон держал в руке небольшой листок с картой. — Он здесь.       — Варис?       — Да, Варис, — усмехнулся Эймон.       Им не пришлось сражаться, на стражников они не наткнулись. Фреи показали себя дерьмовыми солдатами — каковыми Барристан и другие их всегда и считали. По одному коридору, за один угол, затем за другой — и наконец они подошли к двери, за которой раздавались звуки, исказившие лицо Эймона гримасой отвращения.       — Живым, сир Барристан. Мне нужен он живым, — произнёс Эймон, и Барристан кивнул.       — Вы идёте следом, Ваша Милость. Я первый, вы — за мной.       — Иду, — кивнул Эймон.       Эймон повернул ручку, и Барристан ринулся вперёд — быстрее, чем когда-либо прежде. Он едва заметил голую молодую женщину, скачущую на хую Чёрного Уолдера Фрея. Не разглядел грязных пальцев мужчины под ней, мнущих её груди. Барристан и крика женщины, завидевшей его, почти не услышал. Столь поглощённый задачей, он не видел и не замечал ничего из этого.       — Шевельнись — и я прикажу ему сначала отрезать твой хуй, а потом забрать жизнь, — произнёс Эймон, пока Барристан держал клинок у горла Чёрного Уолдера. — А ты — одевайся и молчи. — Эймон бросил на женщину взгляд, и в его словах звучало нескрываемое презрение.       Чёрному Уолдеру одеться не позволили. И причинять ему вред тоже не стали — пока что. Его попросту заставили идти впереди них, и к тому времени, как они добрались до конца коридора, навстречу уже шагал Призрак. Барристан едва не усмехнулся, глядя на трясущиеся ноги Чёрного Уолдера и то, как неверен стал его шаг. Ещё больше — при словах Эймона.       — Попробуй сбежать — и я спущу его на тебя. Ты когда-нибудь чувствовал волчий укус, Фрей? Поверь: Призрак сделает твою смерть долгой и мучительной, если я прикажу.       Слов не было. Чёрный Уолдер был сломлен — духом, не телом. Барристан готов был держать пари: этот человек уже знал свою судьбу и смирился с ней. Быть может, ещё с тех пор, как услышал о войске, что движется к нему. Неважно. К тому времени, как они достигли Большого зала и Эймон отправил Обару и сира Дэйвена на подмогу сиру Гарлану, замок был их.       Позже той же ночью он стоял рядом с Эймоном, когда лорда Джейсона и сира Патрека Маллистера освободили из темниц. Оба преклонили колено и нарекли Эймона своим законным королём. Барристан же гордо стоял подле короля, который рисковал жизнью там, где другие не решились бы. Короля, которому был горд служить и которого искал всю свою жизнь.       Перешеек, 300 год п.З.,       Хоуленд Рид.       Это давалось нелегко. Держаться своего плана и вмешиваться лишь тогда, когда это было необходимо. Хоуленд сомневался в себе и в своих богах. Он подумывал пойти против их воли и поступить так, как считал правильным, — и лишь страх последствий удерживал его.       Это было достаточно тяжело, когда Эймон высадился в Солнечном Копье, — но становилось всё тяжелее по мере того, как дела на Севере шли всё хуже. Хоуленд ошибочно полагал, что возвращения Эймона будет достаточно, чтобы Север не познал страданий. Что всё, что он видел в кошмарах, остановится благодаря тому, что он видел в снах.       — Не остановилось, — вздохнул он.       Он отправил Миру и Жойена в Винтерфелл с наказом присматривать за Брандоном и Риконом Старками. Его дети справились с задачей превосходно, и оба мальчика были доставлены в Сероводье, когда Винтерфелл пал. Хоуленд поспорил с ними — и с сыном, и с дочерью — когда те захотели послать весточку брату и матери. Позволить этого он отказался.       По правде говоря, он сам хотел этого. Хотел послать весть Эймону в Дорн — и всё же знал, что не может. Во всяком случае, не об этом. Бран и Рикон Старки должны были считаться мёртвыми, и даже женитьба Робба Старка на Джейн Вестерлинг не поколебала Хоуленда в этом убеждении. Хотя это порождало иные тревоги: он видел, к чему приведёт этот брак, и снова воевал с самим собой — что делать.       — И много ли в том было толку.       Красная Свадьба была платой его богов, и Хоуленд не понимал этого. Лишь смерть может заплатить за жизнь, а драконы должны были вернуться — или мир бы погиб. Когда-нибудь, много лет спустя, За Стеной поднимется угроза, которой предстоит встретить мощь драконов и их наездников. Хоуленд предвидел это, и Эймону Таргариену выпало возродить дом Таргариенов, чтобы эту угрозу можно было одолеть.       И он наблюдал, как Джиана и Мира помогали двум мальчикам пережить горе. Приветствовал приход войска, стремившегося отвоевать Север с его помощью, и ждал, пока дом Таргариенов явит себя не драконом, но фениксом, восстающим из пепла. Эймон оказался именно тем человеком, каким Хоуленд его всегда видел. Теперь настало время открыть правду об Эймоне тем, кому она должна была быть известна. Мейдж Мормонт и Галбарт Гловер слушали его слова и не перебивали.       — Лжёшь! — воскликнула Мейдж Мормонт, когда Хоуленд рассказал ей правду о Джоне Сноу.       — С какой целью, Мейдж? — спросил он, взглянул на молчаливого Галбарта Гловера и продолжил: — Вы оба знали Лианну Старк. Неужели вы и вправду верили в эту чушь про похищение? Или что Рейегар Таргариен вообще имел в том нужду?       — Даже принцы добиваются того, чего не могут иметь, Хоуленд, — ответил Галбарт.       — Да, но не Серебряный Принц, — возразил он.       — Ты также говоришь, что Нед Старк лгал, Хоуленд, — прорычала Мейдж. — Чтобы поверить одному, мне придётся поверить другому, а ты изображаешь Неда куда менее честным, чем он был на самом деле.       — А был ли он таким? — покачал головой Хоуленд. — Я знал этого человека не хуже вас, а быть может, и лучше. Я тоже называл его честным. И всё же он отправил брата на Стену за то, что тот осмелился заступиться за племянника. Держал племянника в узде и давал ровно столько, чтобы мы все считали его правдивым. — Хоуленд сплюнул. — Он дорожил братом по выбору больше, чем племянником по крови, и я проклинаю его за это.       — Осторожнее, Хоуленд, — Галбарт поднялся на ноги.       — Ты и впрямь верил, что у Неда бастард, Галбарт? Только потому, что он так сказал? — Хоуленд повернулся к Мейдж. — Ты сражалась с ним плечом к плечу, Мейдж — ты думаешь, Нед Старк был ровней Мечу Зари? Или кто-то из нас был?       Он дал словам осесть и приготовился рассказать остальное — правду, пусть и не всю.       — Я, Бенджен Старк и мейстер у Стены, Эймон Таргариен — все мы знали, что Нед поступит именно так. И всё же дали ему время поступить правильно, а он поступил совсем иначе. Тогда я тайно вывез мальчика в Эссос, к его тётке, и наблюдал, как драконы снова явились в мир. — Говоря это, он видел ошеломлённые лица. — Я оставил его на попечение самого Смелого, и вместе они отправились в Дорн и заключили союз с домом Мартеллов.       — И какого хрена это дало, — сплюнула Мейдж. Ярость из-за гибели Дейси вполне могла застить ей разум — так чувствовал Хоуленд.       — Никто из нас не мог предвидеть Красную Свадьбу, Мейдж, — солгал Хоуленд. — Жаль, что не мог. — Он опустил голову, скрывая взгляд от её пронизывающих глаз. — Эймон Таргариен взял Королевскую Гавань, а Тайвин Ланнистер лишился головы. — Это было встречено куда более довольными лицами. — Он освободил Риверран и Сигард и теперь движется к Близнецам.       — Правда? — с надеждой спросил Галбарт.       — Правда, — улыбнулся Хоуленд. — И он идёт не один — среди его людей Санса и Арья Старк.       — Неужели? — тихо спросила Мейдж.       — Да. — Он снова улыбнулся. — Говорю вам: нам нужно идти к Близнецам и предложить свои мечи королю. Ибо он движется к тому самому, чего вы сами добиваетесь.       — Справедливости! — воскликнул Галбарт.       — Мести, — добавила Мейдж.       — И уже воздал немного того и другого.       — Кому? — спросила Мейдж.       — Райману Фрею — человеку, чей топор стоил тебе дочери. — Мейдж смотрела на него и с радостью, и с яростью. — Голову ему снял твой племянник, Мейдж. Джорах поднял клинок.       — Драконы и работорговцы — есть ещё кто-нибудь, перед кем ты хочешь, чтобы мы, мать его, встали на колени?       — Сын Лианны Старк, Мейдж. Только он и никто другой.       Они ушли через болота. Хоуленд плыл в самой большой лодке вместе с Браном и Риконом Старками. Оба мальчика горели желанием воссоединиться с братом и сёстрами. Хотя, пожалуй, один взгляд на трёх волков, плывших в водах, где те были самыми свирепыми из всех хищников, мог бы поставить это под сомнение. Нимерии, Лету и Лохматому Пёсику вскоре предстояло воссоединиться с Призраком, и Хоуленд улыбнулся при этой мысли.       Будет ли Мейдж Мормонт рада снова видеть племянника — сложно сказать. Джорах должен был приготовиться получить кулаком по глазу, держал бы Хоуленд пари. Что до того, как они отнесутся к тому, чтобы преклонить колено перед Эймоном Таргариеном, — он верил, что в конечном счёте сделают это с охотой. Его собственное колено склонилось два года назад, и он снова с нетерпением ждал встречи с сыном Лианны. Как и падения Близнецов, и того, чтобы Красная Свадьба была воистину отомщена.       Близнецы, 300 год п.З.,       Санса Старк.       Порой ей приходилось щипать себя, чтобы убедиться: это не сон. Приход Джона — спасти её, освободить от Ланнистеров, просто снова быть среди семьи — казался невероятным. Снова увидеть Арью, смеяться и шутить с сестрой — она никогда не осмеливалась мечтать о таком. А потом идти с войском, какое собрал Джон, в поисках справедливости для Робба и матери — это было то, о чём тосковала сама её душа.       И всё же сюрпризы продолжались, и Санса обнаружила, что улыбается куда чаще и чувствует покой, которого не знала с тех пор, как покинула Винтерфелл. Когда Джон сказал ей, что её дядя и двоюродный дед живы, она едва поверила. Увидев Риверран впервые и зная, что он снова под властью семьи матери, она почти захотела, чтобы Ланнистеры и Джоффри это видели. Почти.       А узнав, что жена Робба жива и ждёт ребёнка, Санса расплакалась от радости. Они с Арьей проводили с Джейн всё время, какое только могли, и ей было нетрудно понять, почему Робб полюбил эту девушку. Правда, то, как она радовалась тому, что Джон сделал с семьёй Джейн, вызывало в ней смутное беспокойство — но и её брат чувствовал то же самое. Поэтому Санса говорила себе, что стыдиться нечего. То же самое громко заявила сама Джейн, когда Санса завела об этом разговор. Что до знания, что Винтерфеллом и Севером будет управлять кто-то другой, — Санса приняла это с лёгким сердцем. Ибо она больше не была той девочкой, что мечтала о подобном. По крайней мере, так она себе говорила.       — Я хотел бы попросить тебя стать их регентом, Санса. Тебя, твоего двоюродного деда и саму Джейн.       — Разве это не должно быть делом матери дитя, Эймон? — покачала головой Санса.       — Да, и так оно и будет. Но то, чему я тебя учу, важно. Не только сейчас или в будущем — если пожелаешь, я найду тебе место при Короне.       — Правда? — спросила она изумлённо.       — Помимо моего собственного желания держать семью рядом — ты заслуживаешь этого не меньше, чем способна на это.       — Я… ты правда так думаешь? — спросила она, и брат тихо засмеялся, а затем подошёл и мягко коснулся губами её лба. — Обе мои сестры способны на многое — так что да, я правда так думаю.       Это много значило для неё. Услышать, что она нечто большее, чем просто хорошенькая девушка. Всю жизнь это было первым, что люди в ней замечали. Даже Серсея Ланнистер сказала ей так в ту первую ночь в Винтерфелле. И Джоффри часто говорил то же самое — и оба тут же называли её глупой. Поэтому услышать, что она умна, значило для неё куда больше, чем все похвалы красоте.       «Так же, как для Арьи много значит, когда ей говорят, что она свирепа.» Санса улыбнулась, глядя на сестру.       Арья смеялась над чем-то, что сказал их брат. Они двое продолжили с того самого места, где остановились два года назад. Только Джон теперь смеялся чаще. И вовлекал её в свои шутки всякий раз, когда она смотрела в их сторону, — и сейчас снова. Её брат был королём Семи Королевств, Эймоном Таргариеном первым этого имени, — и всё же для неё, и она готова была держать пари, для Арьи тоже, он навсегда останется Джоном.       В ту ночь, когда это случилось, она готовилась ко сну — одна, и лишь Пёс охранял её шатёр. Сандор Клиган должен был её пугать. То, как он смотрел на неё, должно было тревожить и настораживать. Но он предложил вывезти её из Королевской Гавани и защищал Арью после того, как покинул их. В нём было что-то настоящее и прямое, что Санса, казалось, понимала. Больше того — он был громадным грубияном, и мало кто решился бы причинить ей вред, пока он рядом.       — Твой брат, король, — крикнул Сандор в шатёр, когда Санса была на полпути к тому, чтобы раздеться.       — Я… я не одета, попроси его подождать! — ответила она, торопливо принявшись одеваться как следует.       Ей удалось это как раз в тот миг, когда Джон вошёл в шатёр — она уже готова была отчитать короля прямо в лицо, — но он заключил её в объятия и шепнул на ухо. После этого ей было всё равно, одета она или полуголая: вместе они покинули шатёр и почти бегом направились к шатру Джона. Лютоволки у входа подтвердили его слова.       — Лето. — Санса почувствовала, как слёзы покатились по щекам. — Лохматый Пёсик, — произнесла она, когда последний и самый крупный из волков двинулся к ней навстречу. — Нимерия. — Она засмеялась, когда волчица лизнула её в лицо, — и тут же нырнула мимо них в шатёр Джона.       То, что предстало её взору, она будет помнить до конца своих дней. На маленького озёрного жителя и его детей она почти не обратила внимания. Взгляд её скользнул туда, где Арья сидела, держа на руках Рикона, — оба смеялись и переговаривались, пока младший братишка что-то лепетал о своём. Потом — туда, где Бран устроился в удобном кресле, а рядом стоял Ходор. Она даже не заметила, как Джон вошёл следом. В этот самый миг Рикон увидел её и бросился на руки.       — Санс… — радостно произнёс братишка, и Санса наконец позволила себе расплакаться в полный голос.       Позже она узнала, что смерть братьев была инсценирована. Теон Грейджой убил каких-то мальчишек и выдал их за Брана и Рикона. Тем временем её братья вместе с Жойеном и Мирой Рид, Ходором и дикаркой по имени Оша добрались до Сероводья, где их взял под защиту Хоуленд Рид.       «Лучшим рыцарем, которого я когда-либо видел, был сир Эртур Дейн — он сражался клинком по имени Рассвет, выкованным из сердца упавшей звезды. Его называли Мечом Зари, и он убил бы меня, если бы не Хоуленд Рид».       Слова отца пришли на ум. Пока они с Браном, Риконом и Арьей заново привыкали друг к другу, Санса наблюдала, как Джон разговаривает с озёрным жителем, которого теперь знала как Хоуленда Рида. Уже после того как тот ушёл, они впятером — она, Арья, Бран, Рикон и Джон — собрались вместе, и Джон рассказал братьям, куда ведёт войско и зачем. Рассказал и о матери. О том, что говорила Чёрная Рыба: будто та покинула замок ещё до Кровавого Пира, и о том, что Варис уже получил задание её разыскать.       Спали они в шатре Джона. Все четверо, вповалку, прижавшись друг к другу, а лютоволки служили им дополнительными одеялами. Санса видела, как Джон сидит за столом и пишет почти всю ночь. Когда она проснулась среди ночи, он всё ещё не откладывал пера — и лишь её слова заставили его наконец лечь спать.       — Я думала, это сон, — услышала Санса голос Арьи, когда проснулась ранним утром. — Я не верила, что снова увижу тебя. Прости меня, прошу.       Взглянув влево, она увидела Арью перед Нимерией и улыбнулась — так же искренне, как улыбнулась сестра, когда волчица лизнула её в лицо. Обе посмотрели на братьев, которые ещё спали, потом на Джона — тот уже вставал. Короткий кивок, с которым брат покинул шатёр, ясно дал Сансе понять: братья остаются на её попечении.       — Стая, — тихо произнесла она, поднимаясь и собираясь к новому дню.       Гнездо, 300 год З.Э.,       Мизинец.       Его планы пошли псу под хвост. Всё, над чем он работал столько лет, теперь обратилось в прах. Мало того что он лишился важнейшей фигуры на доске — расчистив путь от всех, кто мог ему помешать, он вдруг обнаружил перед собой новую, куда более опасную фигуру. Фигуру, о существовании которой и не подозревал.       Правда о Джоне Сноу многое прояснила. Ответила на вопросы, которые Петир, если говорить честно, никогда по-настоящему и не задавал. Зачем трое гвардейцев держали девушку взаперти в башне в Дорне — или лишь казались стражами, ибо Петир никогда не верил в бредни Роберта Баратеона о Лианне Старк. Зачем было верить, если он сам видел, каким взглядом даже его обожаемая Кэт смотрела на Серебряного Принца.       И всё же подлинные причины, положившие начало Восстанию, были ему почти неизвестны. Он слишком занимался восстановлением после ран, нанесённых Брандоном Старком, и не мог как следует следить за событиями. После выздоровления кости уже были брошены, и армии двинулись в поход. Тогда незачем было искать ответы на вопросы, которые ничем не помогали. Теперь же он проклинал себя за это упущение.       «Ибо ответы стоят на вес золота, когда ты единственный, у кого они есть».       Своё состояние Петир сколотил именно на том, что владел ответами, недоступными другим. Умение делать монету из воздуха держалось на этом. Пост мастера над монетой он получил тоже благодаря ответам на вопросы, которых не знали другие. Джон Аррен легко поддавался ему, как и Роберт Баратеон, и даже Тайвин Ланнистер.       — Что до Эддарда Старка… — Петир засмеялся.       Тихому Волку он подсунул неверные ответы на верные вопросы. Затем проделал то же самое с Джоффри Баратеоном — так, что дело кончилось мечом палача, а не Стеной. Один долг был уплачен за увечья, нанесённые одним братом; другой — за то, что второй осмелился претендовать на возлюбленную Петира.       — И не только, — произнёс он, глядя на бумаги на столе.       Он использовал Эддарда и Старков, чтобы ввергнуть королевство в хаос. Здесь знание ответов заранее тоже сыграло свою роль. Правда об отце детей Серсеи Ланнистер, и то, когда именно и куда подтолкнуть Эддарда Старка в поисках этой правды, — каждая из них отыграла своё. Появление Кэт лишь помогло его замыслам и напомнило, ради чего он так высоко тянется.       Хаос, однако, опасен. Однажды вырвавшись на волю, он не поддаётся ни управлению, ни сдерживанию — и Петир жестоко просчитался. Ни в одной из ста жизней он не мог бы вообразить такого, как Кровавый Пир. Старый Лев доказал, что ничуть не утратил беспощадности, — и в процессе лишил Петира его возлюбленной. Петир поклялся, что заставит Тайвина Ланнистера и всё его отродье жестоко заплатить за это при первой возможности.       — Бедняжка моя, сладкая Кэт. — Он вздохнул.       Это вынудило его обратить взор на дочь вместо матери. Увидеть в одной то, что он всегда видел в другой. Санса Старк была в точности той девушкой, какой была её мать, когда похитила сердце Петира. И он отдал ей это сердце — пусть та и не ведала об этом. Он заслуживал этого. Получить то, чего истинно желал. Настоящую дочь Талли, что всегда должна была принадлежать ему. Кэт. Санса. Лучше они, чем бледная тень, которой пришлось довольствоваться.       — Лиза — лишь средство для достижения цели.       И снова сын Старка отнял то, что по праву принадлежало ему. Джон Сноу может называть себя Драконом, но в глазах Петира он был не кем иным, как Бастардом-волком. Пришёл и захватил Железный Трон в мгновение ока. А затем сплотил вокруг себя королевство — почти целиком. Как ни должен был Петир тревожиться об этом, куда сильнее его раздражало то, кого, а не что взял Джон Сноу.       — Моя Санса, — прошипел он. — Она моя, и я верну её себе. Сколько бы крови ни пришлось пролить ради этого.       Но как пролить нужную кровь? Каков его план? Где ответ на этот насущнейший из вопросов?       «Как убить волка в драконьей шкуре?»       Этим вопросом Петир терзался ещё в каюте своего корабля. Дождался ночи — на случай, если Донтосу всё же удалось вывезти Сансу. Даже увидев Зелёного Дракона в небе, он долго медлил покидать судно. Лишь убедившись, что она не явится, решился. Потом не раз останавливался по дороге в Галлтаун. Однако полная правда о том, что произошло в Королевской Гавани, открылась ему лишь тогда, когда он добрался до города. Лорд Графтон с нескрываемой гордостью объявил, что сын Рейегара Таргариена вернул себе Железный Трон.       Лиза рассказала куда больше, когда он наконец добрался до Гнезда. Она была вне себя. Сыпала тревогами и страхами, и, подобно Петиру, называла Джона Сноу скорее Бастардом-Волком, нежели Сыном Дракона. Её паранойю он мог и умел использовать вновь — и должен был. Но дураком не был. Рыцари Долины не могли тягаться с армией, за которой стоят драконы. И уж тем более — с королевством, почти полностью сплотившимся под знаменем Дракона.       — Нет, вступать в честный бой — безумие.       Следующие несколько ночей Петир был вынужден утешать женщину, которую давно возненавидел. Делить с ней ложе, близиться к ней — и всё это время воображать, что рядом племянница. Образов Сансы Старк вполне хватало, чтобы разжечь пыл, и Лиза охотно принимала его ласки. Петир не раз изливался в её изувеченное чрево.       В промежутках между встречами с Лизой он изучал настроения Долины в отношении нового короля. Никто из лордов не был доволен, но мало кто говорил об открытом неповиновении, когда придёт призыв. Лорд Ройс и вовсе заявил, что мальчик, воспитанный Эддардом Старком, выйдет отменным королём — пусть в его жилах и течёт кровь дракона.       Доклады тревожили. Джон Сноу прошёл через Речные Земли и снял осаду с Ривеграна. Эдмар Талли вновь стал Верховным лордом Трезубца — и Петир проклял того, кто это устроил. Ещё один из его замыслов, перечёркнутых Джоном Сноу. Ещё одна неудача в череде тех, что тянулись уже несколько месяцев.       Сдаться?       Нет ли для меня пути к короне?       Неужели придётся снова довольствоваться меньшим, чем заслуживаю?       Что можно сделать?       Простая правда состояла в том, что он не мог и не желал сдаваться — ни за что на свете. Он найдёт путь к Железному Трону и откажется принять меньше, чем заслуживает. Чего бы это ни стоило, Петир найдёт ответ на последний из этих вопросов. Что бы ни потребовалось — найдёт.       Падение Близнецов, 300 год З.Э.,       Оберин Мартелл.       Его позвали на встречу с Эймоном — только его, больше никого, как ему сказали. Вместо этого Оберин обнаружил, что там присутствует ещё один человек — помимо сира Барристана. Имя Хоуленда Рида было ему хорошо знакомо; встретить этого человека он всегда хотел, если говорить честно. Единственный живой, кто был у Башни Радости, — не считая того, кто был тогда лишь младенцем, — он, должно быть, был человеком, о котором у Эймона тоже накопилось немало вопросов.       — Печально известный Хоуленд Рид, — сострил Оберин после того, как Эймон представил их.       — Куда менее известный, чем Красная Гадюка, осмелюсь предположить, — ответил тот.       — О многом хотел бы поговорить с вами, лорд Рид. Есть вопросы о давно минувших днях.       — Другое время, другое место, мой принц. У Его Милости для нас обоих найдутся куда более насущные вопросы.       Оберин взглянул на своего племянника — Эймон казался задумчивым и не в своей тарелке, хотя в последние месяцы это с ним почти не случалось. Когда ему предложили сесть, он потянулся к кувшину с вином и оказался единственным за столом, кто отпил дорнийского кислого. Эймон и Хоуленд держались воды, Барристан же не пил вовсе.       — Лорд Рид говорит, что в Близнецах есть слабоохраняемые входы, Оберин. Тайные ходы, о которых даже Фреи не знают.       Оберин взглянул на невысокого озёрного жителя с ещё большим любопытством.       — Лорд Рид, прошу, — произнёс Эймон, и несколько минут они с Обериным слушали рассказ о водостоках и колодцах, через которые могут пробраться небольшие отряды — но только люди некрупные.       — Вы намерены взять крепость хитростью? — спросил Оберин — и Эймон кивнул.       — Представление, которое я задумал для Сигарда, здесь подойдёт куда лучше. Хотя мне придётся возглавить его лично — иначе ничего не выйдет.       — А моя роль?       — Стены, мой принц, — сказал Хоуленд, и перед Обериным легли пергамент и перо. План был развёрнут прямо на его глазах.       Замысел был дерзкий — и без дракона обречён на провал. Однако Рейгаль давал им то, чего не мог дать больше никто. Мало что способно сеять страх так же, как драконье пламя. С людьми, проникающими через водостоки и пробивающимися к воротам изнутри, с лучниками и копейщиками, карабкающимися на стены, — они вполне могли захватить главную часть замка.       Риск был велик, и Оберин знал, что Эллария с братом будут громко его клясть за то, что он ставит себя под удар. И всё же здесь было своё приключение.       «Жизнь скучна и уныла без приключений», — подумал он и предложил своих людей и себя самого для главной атаки.       — Лорд Рид и его люди займутся пленниками, Оберин. Вы — стены, а Рейгаль — ворота.       — А Фреи?       — Кроме женщин и детей — живые или мёртвые, мне всё равно.       — Кроме Уолдера, Ваша Милость, — сказал Хоуленд, и Эймон кивнул.       — Да, кроме Уолдера Фрея.       Когда армия подступила к воротам Близнецов, Оберина там не было. Парламентёрства он не видел — только слышал рёв дракона вдали. В это время он сам с пятьюдесятью своими людьми и пятьюдесятью озёрными жителями пробирался к воде. С наступлением ночи дракон взревел снова, и Оберин знал: взгляни он вправо — увидел бы, как Рейгаль выпускает пламя в предупреждение. На миг огонь сверкнул высоко над головой — и он вместе с пятью бойцами начал карабкаться по стене с верёвками за плечами.       Подъём давался нелегко; невозможным он казался бы, стой на обеих башнях стражники. Внизу Хоуленд Рид и его озёрные жители пробирались к водостокам и колодцам — и Оберин им не завидовал: лазить по таким щелям удовольствие сомнительное. Вниз он не смотрел — не из страха высоты, а потому что всё внимание было сосредоточено на крае зубца над головой.       Добравшись до него, он перевалился через парапет и огляделся — с удовлетворением убедившись, что стражи, которые должны были здесь стоять, нигде не видно. Смелость — это когда стреляешь вниз со стен, укрытый от врага. Против драконьего пламени укрытия нет — и храбрость испарилась вместе с теми, кому она принадлежала.       Обмотав верёвки вокруг ближайших столбов, Оберин и его люди ждали, пока к ним присоединятся остальные. Затем встали с луками в руках и копьями наготове — готовые встретить любого, кто сунется, — и принялись ждать начала настоящего штурма. Долго ждать не пришлось: Эймон пустил Рейгаля в ход в полную силу. Ворота, которые сотне людей было бы не вышибить, сгорели, точно щепки.       — Приготовиться, — скомандовал он лучникам, и когда внизу стали собираться защитники, Оберин дал сигнал — волна за волной стрелы полетели вниз.       Укрепления Близнецов обернулись против своих же хозяев, и хотя Оберин не был из тех, кто упивается кровопролитием, эта кровь, считал он, того заслуживала.       — К воротам! Рубить всех, кто попытается пройти! — крикнул он, и копейщики двинулись исполнять приказ.       Уолдер Фрей, часть первая.       Он послал воронов с приказом войску у Ривеграна забыть об осаде и немедля возвращаться. Сигард тоже отозвал, как только услышал об армии, что двигалась к нему. Уолдер едва не обмочил штаны, узнав, что в этой армии есть настоящий дракон. То же самое случилось, когда ему назвали имя короля, которому армия служила.       Он послал весть в Королевскую Гавань с мольбой о помощи к Львам — и всё же в глубине души подозревал, что их больше нет. Мало того что к нему шёл Дракон — шёл и Волк, и если второй, возможно, искал мести прежде всего против него, то первый будет сводить счёты с Тайвином Ланнистером. Если армия всё же движется, значит, Ланнистеры, скорее всего, уплатили свой последний долг.       — Молюсь, чтобы мне не пришлось платить свой.       Завидев армию, он таки обделался. Со стены Уолдер смотрел во все глаза на несметное войско, марширующее к нему. Армия в два, а то и в три раза больше той, что Молодой Волк приводил к его воротам, — под предводительством человека, называвшего Робба Старка истинным братом.       Он ругал себя за то, что оставил Близнецы почти без гарнизона. Просто думал, что некому оспорить его власть. Кроме Чёрной Рыбы, упрямо державшего Риверран точно тур, — ну и кто ещё мог встать против него? Тем более что при нужде Уолдер мог рассчитывать на армию Ланнистеров.       Теперь же он встречал тысячи врагов, имея меньше пятисот бойцов. Впрочем, не сами цифры заставили его обмараться. Зелёный Дракон прошёл достаточно низко, чтобы его можно было разглядеть, — и на спине у него сидела темноволосая фигура, которая, по убеждению Уолдера, не уйдёт, пока он не умрёт. Картина, как Близнецы превращаются в Харренхолл, а судьба Харрена Чёрного становится его собственной, едва снова не заставила его обмараться.       — Живо тащи чистые штаны, дура, — проорал Уолдер на Жойез. Его простоватая жена давилась от омерзения, вытирая ему зад и отмывая.       Он собрал наиболее дельных родственников, и пока они совещались, явился гонец с просьбой о переговорах. Уолдер почти отказался — пока не понял, что полагаться на Хромого Лотара и Меррета незачем: те не принесут ему точной оценки Джона Сноу. Поэтому, несмотря на страх смотреть в глаза человеку, чьего брата он видел и мёртвым, и поруганным, Уолдер велел приготовить носилки и дал себя нести к воротам.       Рёв Зелёного Дракона, пронёсшегося над головами, очистил стены от лучников. Полуоформившийся замысел засыпать стрелами тех, кто явится на переговоры, рассыпался сам собой. Что до самих переговорщиков — Уолдер был поражён, увидев среди них словно воскресшую Кейтилин Талли. Зато Чёрная Рыба его не удивил — и взгляд, которым тот его встретил, очень хотелось вернуть.       Двое мальчишек на лошадях, оба рыжеватые, — назови их он иначе, сказал бы, что это Старки, которых убил Теон Грейджой. Рядом с ними — черноволосая девчонка, чей взгляд делал взгляд Чёрной Рыбы тусклым. Бок о бок шли четыре волка: два серых, один чёрный и один белый как снег. Все восемь глаз смотрели на него, и по спине пробежал холод.       Он едва не вскрикнул, увидев Барристана Отважного. Рыцарь в белом плаще ехал рядом с мальчиком, который мог быть только Старком, — хотя Джон Сноу и был одет как Таргариен. За королём ехали люди под знамёнами домов Простора и Дорна. Некоторые — под знамёнами домов Речных Земель, и при виде Джейсона и Патрека Маллистеров Уолдер понял: от Чёрного Уолдера помощи не дождаться.       — Джон Сноу, — процедил он.       — Обращайтесь к королю как «Ваша Милость», лорд Фрей. Сделайте это сейчас, иначе пожнёте последствия, — потребовал Барристан.       — Судя по тому, за чем явился этот Бастардов Волк, последствий мне не миновать в любом случае. Так что — к чёрту его, и вас заодно. — Уолдер ухмыльнулся.       — Слова смелые, — произнёс Джон Сноу, спешиваясь. — Посмотрим, каков ты в деле, лорд Фрей.       Стремительнее, чем это казалось возможным, четыре волка окружили его — и те, кто был рядом, шарахнулись в страхе. Видя оскаленные пасти, белизну клыков, смыкающиеся и размыкающиеся челюсти, Уолдер разрыдался и стал молить о пощаде. Но волки его не тронули. Когда он открыл глаза, перед ним стоял один лишь Джон Сноу — Эймон Таргариен, каковым он и являлся на самом деле.       — Так я и думал. — Эймон шагнул вперёд. — Ты и все люди из этого списка должны предстать перед воротами через час. Если сделаете это — только ваши жизни будут стоить этого дня. Остальные отпрыски вашего рода отбудут наказание на Стене — хотя Чёрных Братьев из них выйдет никудышных. Это моё единственное предложение, лорд Фрей. Откажешься — получишь то, чего требует моё сердце. Чего требуют мои братья и сёстры. Чего требуют сами боги.       Эймон повернулся, собираясь уйти, но обернулся снова.       — Ты нарушил право гостя, Уолдер Фрей, и боги прокляли тебя за это. Я проклял тебя за это. Вспомни Крысьего Повара и хорошенько подумай о его судьбе — ибо откажись ты от моего предложения, о твоей будут говорить в том же ряду.       Он сделал ещё одну попытку показать силу, а после спрятался в своей комнате. Ждал там, и не раз почти решался принять предложение. Когда наконец тронулся с места, час уже вышел — и Уолдер в очередной раз оправдал своё прозвище. Запоздалому Уолдеру Фрею предстояло заплатить за своё промедление — и цена оказалась весьма болезненной.       Мейдж Мормонт.       Она ударила его, едва увидела. Удар был такой силы, что разбил ему губу, — и всё же Джорах стоял смирно и не возражал. Мейдж обняла его, поблагодарила за то, что он сделал для Дейси, и сказала, что всё прощено. Джорах просто кивнул и сказал, что не претендует на Медвежий Остров и рад, что тот в руках того, кто заслуживает его и чтит честь.       Затем Мейдж подошла поприветствовать человека, которому явилась присягнуть. Джон Сноу, Эймон Таргариен в действительности — и, глядя на него куда более проницательным взором, Мейдж могла видеть в нём лишь сына Волчицы. Проведи она больше времени в Винтерфелле и застань его взросление — она поняла бы это куда раньше. Хотя, быть может, вера в слова Неда Старка неизменно ослепляла бы её к этой правде.       От Эймона Таргариена Мейдж перевела взор на двух молодых девиц, стоявших ближе всех к своему брату. Арья Старк была вылитой дикой волчонкой, какой её называл Робб, а в Сансе Мейдж видела Кейтилин Талли как живую.       Мейдж улыбнулась при виде белого волка: Призрак носил на себе знаки Старых Богов, и отрадно было видеть, что он держится так близко к их новому королю. В голове промелькнули мысли о том, как всё могло сложиться иначе, позволь Робб Старк своему волку оставаться рядом, а не посади его в клетку. Однако задерживаться на этих мыслях долго она не стала: едва завидев Зелёного Дракона, Мейдж почувствовала, как сердце замерло у неё в груди.       «Чёртовы Фреи и понять не успеют, что их накрыло», — подумала она, представив Близнецов новым Харренхоллом.       Однако этому не суждено было случиться. У Эймона были иные планы: вместо того чтобы сжечь замки дотла, пламя Рейгаля обратилось на их ворота. Мейдж оказалась в числе первых, кто прошёл сквозь них, едва те выгорели дотла. Она, Галбарт, Джорах, Джейсон и Патрек Маллистер вместе с северянами и обитателями Речных Земель — все рвались утолить жажду мести.       С булавой в руке Мейдж сразила первого противника в мгновение ока. Второй пал чуть позже. Третий, зашедший сзади, мог бы покончить с ней — да нашёл лишь клинок Джораха. Мейдж кивнула племяннику, и вместе они взялись за четвёртого и пятого врагов того дня.       На стенах дорнийские лучники вели смертоносный обстрел. Защитники бросались баррикадировать двери, но когда враги уже проникли в замок, остановить их почти невозможно. Мейдж не нужно было оглядываться на тех, кто сражался рядом, чтобы убедиться: Фреи для них такие же враги. Их действия говорили сами за себя.       Менее чем за час замок был взят. Мейдж, Галбарт и Джорах вместе с людьми с Медвежьего Острова и из Темнолесья прочёсывали коридоры и залы, почти не встречая сопротивления. Немалую роль в том играл вид седовласого воина в белом плаще, шедшего впереди: Барристан Отважный рубил всякого, кто был достаточно глуп, чтобы встать у него на пути.       Сдавшихся принимали в плен, однако булава Мейдж нашла ещё двух жертв прежде, чем бой был закончен. Оба оказались жалкими воинами, мягко говоря, и Мейдж старалась не сравнивать их со своей дочерью. Это ей удавалось до тех пор, пока она не вошла в Большой Зал, где Дейси, Робб Старк, Маленький Джон и столь многие другие приняли свой конец.       — УБИЙЦЫ! — воскликнула она, и слёзы потекли по щекам. — Предатели! — кричала Мейдж, озираясь в поисках того, на ком выместить боль и муку. — Дейси! — рыдала она, падая на колени.       Она была в этом не одинока. Сир Вилис Мандерли оплакивал своего брата, Вендела. Северяне и обитатели Речных Земель возносили молитвы за погибших друзей и родных. Все, кроме сира Барристана, отдались чувствам, охватившим их в этом богами проклятом зале. Поначалу Мейдж казалось, что причина очевидна: Отважный не потерял на Красной Свадьбе никого, кто был бы ему дорог или кого он считал роднёй. Однако истинная причина была иной — и вид Уолдера Фрея, которого волокли трое мужчин под защитой Барристана Селми, едва не заставил её дать волю ярости.       — Король желает, чтобы он пострадал куда больше, чем вы могли бы ему устроить, леди Мормонт, — произнёс сир Барристан, когда Мейдж попыталась протиснуться мимо него и опустить булаву на череп этого Хорька. — Ради его брата и Севера, — добавил он, выставив руку ей заградить путь.       Позже той ночью, мельком увидев Эймона Таргариена с глазами, полными слёз, бредущего по двору Близнецов, Мейдж поняла: слова Отважного были правдой. Она знала и то, что за горем, снедавшим короля, таилась жажда мести и справедливости. И что другие жаждали свершить эту месть не меньше её.       — Лишь бы мне досталась ещё толика этой мести — и я не в обиде, — сказала она ветру.       Уолдер Фрей. Часть вторая.       Гордыня. Ошибочная уверенность в том, что Волки и Рыбы канули в прошлое. Осада, которая, как он был убеждён, завершится тем, что Риверран перейдёт к Фреям, а Чёрная Рыба сгинет в реке. Уолдер Фрей наконец достиг вершины всей своей жизни и воочию увидел торжество своего дома над всеми Речными Землями — или так ему ошибочно казалось.       Даже услышав первые слухи о возвращении Драконов, он был убеждён в своей неуязвимости. В конце концов, Старки и Талли подняли восстание против дома Таргариенов — и он помог сделать так, чтобы оба дома заплатили за это кровью. По крайней мере, именно так он и заявил бы — будь Эймон Таргариен истинным Драконом, а не Бастардом-Волком.       Когда правда наконец до него дошла, было уже слишком поздно. Осада Риверрана завершилась — но не в его пользу. Сигард, где Чёрный Уолдер правил от его имени, вновь взлетел на Орлиных крыльях. Хуже всего было то, что сын Рейегара Таргариена и Лианны Старк явился в его замок вовсе не затем, чтобы благодарить его за месть отцу, — а затем, чтобы свершить собственную месть во имя матери.       «Истинно же — за брата», — вздрогнул Уолдер.       Эймон Таргариен, Джон Сноу — ибо именно так он, скорее, и называл Робба Старка настоящим братом — явился не один. Двое сестёр, двое братьев и четыре лютоволка стояли у его ворот. Хотя ни один из них, по правде говоря, не отдыхал — и зрелище Зелёного Дракона, обрушивающего пламя на немногочисленных защитников Близнецов, едва не доводило Уолдера до слёз.       Замки падут — этому никто не в силах воспрепятствовать, — и скорее всего ему тоже суждено найти здесь свой конец. И он решился на последний поступок. Не из героизма, не ради того, чтобы о нём слагали песни. Нет — из злобы. И разговоры о нём, если и случатся, будут вестись лишь шёпотом — Уолдер был в этом уверен.       — Узников, — громко приказал он. — Принесите мне их головы.       — Каких?       — Всех! — ухмыльнулся он.       Не вышло. Каким-то образом Эймону Таргариену удалось не только ввести людей в замок и на стены, но и проникнуть в темницу. Узники не сложат головы ради его последнего «идите все нахуй» Северу и Речным Землям.       «Сегодня выебанными окажемся только я и мои».       Уолдер спрятался. Под кроватью, закрыв лицо руками, — пока шум битвы в замке нарастал, достигая своего предела. Хотя битва эта была, откровенно говоря, жалкой: его семья никогда не умела драться, когда удача отворачивалась от них. Да и при равных силах его отпрыски вряд ли бы победили. Нет — если они не превосходили противника числом в разы и не имели преимущества внезапности, грош им была цена.       Как вскоре выяснилось, то же можно было сказать и о его укрытии. Его жена едва не бросилась на колени в спешке указать, где он прячется. Жойез улыбалась — так, как он никогда прежде не видел, — когда Уолдера вытащили из-под кровати с его воплями и брыканьем. Огромный белый волк молча оскалился на него — достаточно красноречиво, чтобы Уолдер понял всю безнадёжность своего положения. Время стало его врагом: последние мгновения жизни тихо утекали прочь.       — Его Милость желает, чтобы он остался цел, — крикнул стражник, — и никто из вас не захочет перечить человеку, у которого не меньше оснований желать этому ублюдку смерти, чем у короля, — и Уолдер едва не поблагодарил его за то, что тот не отдал его свирепым северянам — мужчинам и женщине.       — Тогда пусть уж хорошенько пострадает, — прорычала женщина, и стражник расхохотался — от души, взаправду. Уолдер был уверен: именно так и будет.       Завтрашнего утра ему было не видать — как и многим из его родни. Большинство собрали вместе, и лишь немногим было предложено надеть чёрное. Большинству — и некоторым больше, чем другим, — предстояло умереть этой же ночью. Уолдера заставили наблюдать, как Большой Джон Амбер снял головы с Уэйлена и Петира. И сын, и внук кричали о пощаде — которой им так никто и не предложил, и не дал.       Мейдж Мормонт сняла голову с Лотара — и снова было много воплей, прежде чем упал топор. Затем Уолдер наблюдал, как Эймон Таргариен вышел вперёд и валирийской сталью сначала вспорол брюхо Чёрному Уолдеру, а потом снёс ему голову. Смерть, как ему казалось, его внук встретил под конец с облегчением. Через всё это никто не произнёс ни слова — до тех пор, пока не настало время умирать ему самому.       — Этот человек предал короля, которому присягнул. Он предал дом, чьим вассалом являлся. Уолдер Фрей предал моего брата — и я, и боги проклинают его за это. Во имя Робба Старка, от лица моих сестёр — Сансы и Арьи, — моих братьев Брана и Рикона, их матери Кейтилин и отца Эддарда — Зима пришла за Уолдером Фреем, и Север помнит своего павшего короля.       Пусть все, кто свидетель его участи, знают: никто в истории не заслужил её в большей мере — и никто не приветствовал эту смерть так, как я и стая.       Трое волков взвыли, четвёртый двинулся к нему молча — и все разом прыгнули. Уолдер закричал, когда клыки вонзились в его руки и ноги. Чувствуя, как плоть рвут с его конечностей, он молил о пощаде и жаждал смерти. Но боги не слушали ни Уолдера, ни кого-либо из Фреев в ту ночь.       Чёрный и серый волки вспороли ему живот и вырвали внутренности зубами и когтями. Белый волк подступил к его голове — и взмахом огромной лапы Призрак лишил его сначала глаз, а затем и языка. Уолдер встретил конец слепым и немым. Слух его, однако, ещё служил ему — и хруст зубов, дробящих кости его черепа, был последним звуком, который Уолдер Фрей услышал в этом мире.       Близнецы, 300 г. от З. Э. Эймон Таргариен.       Он плакал. Как новорождённый, он плакал и пролил слёз за одну ночь больше, чем, казалось ему, за все предыдущие ночи вместе взятые. Даже вид людей, отнявших у него брата и получивших по заслугам за свои злодеяния, не мог унять слёз. Даже зрелище того, как четыре лютоволка терзали Уолдера Фрея, мстя за своих погибших сородичей, не осушило его глаз.       Именно здесь Робба не просто убили — его тело было осквернено после смерти. Ему отрубили голову и прикрепили взамен голову Серого Ветра, а тело бросили в выгребную яму вместе с другими несчастными, преданными в ту роковую ночь. За это Эймон желал убить Уолдера Фрея тысячу раз — так же, как и просто за гибель брата. Но человек умирает лишь однажды, и потому он позаботился о том, чтобы Уолдер Фрей вдоволь настрадался, прежде чем испустить дух.       — Этого мало, — прошептал он ветру, бредя по двору Близнецов в одиночестве — лишь сир Барристан, как всегда, держался неподалёку.       Такова была ужасная правда: этого не могло быть достаточно никогда. Он мог бы снести Близнецы камень за камнем и перебить весь дом до единого — и этого всё равно было бы мало. И это не вернуло бы Робба. Поэтому Эймон плакал — по брату, которого знал, которого любил и которого больше никогда не увидит. Он плакал, пока не иссякли слёзы, а потом опустился на колени и вознёс молитвы тому, кто готов был услышать.       — Воссоедините его с отцом. Пусть мой брат знает, что его жена и дитя под моей защитой — молю вас. Скажите ему, что наши сёстры в безопасности. Что наши братья живы, а его мать — где-то там. Пусть знает, что я сделаю всё возможное, чтобы найти её, и что его дитя получит то, что ему по праву принадлежит. Клянусь в этом жизнью своей, любовью, которую имею и буду иметь к нему вечно. Брат мой, которого я буду вечно оплакивать.       Произнеся эти слова, Эймон поднялся на ноги, взглянул туда, где стоял сир Барристан, и кивнул рыцарю в белом плаще. Дел было немало — и он так и не успел достойно поприветствовать Брана и Рикона. Как бы он ни был рад и как бы ни испытывал облегчения при виде обоих, мысли о Близнецах и о том, как взять замок, занимали всё его сознание. Теперь он мог попытаться возрадоваться тому, что у него ещё есть два брата в этом мире и что он отомстил за того, кого уже нет.       — Что думаешь о сире Первине и Оливере Фрее, Барристан? — спросил Эймон, застав рыцаря врасплох: тот явно не ожидал именно такого вопроса.       — Я их не знаю, Эймон, — ответил Барристан. Эймон был рад, что тот называет его по имени: он устал слышать «мой король» или «Ваша Милость» — почти ничего иного за всё время похода. Сёстры — он надеялся, что и братья тоже — и сир Барристан, а также Оберин, когда бывал в озорном настроении, были единственными, кто обращался к нему просто по имени.       «Жена и её кузина — тоже, но обе далеко отсюда».       — Чёрная Рыба хорошо разбирается в людях, Эймон, — сказал Барристан, и Эймон надеялся, что не успел погрузиться в свои мысли и пропустить другие слова рыцаря. — Он назвал их обоих честными и верными, и Призрак не рычал на них, — хмыкнул Барристан.       — Да, в отличие от своих сородичей — волки, кажется, их вполне принимают.       — Ваши планы на их счёт, Ваша Милость?       — Они пойдут с нами, когда мы двинемся на Север. Оба говорят, что хотят отомстить за своего короля — что ж, я позволю им это. Когда войны будут выиграны и мы наконец обретём мир — если они выживут и докажут свою верность, я назначу одного из них лордом Близнецов.       — Вы оставите Фреев в управление над Переправой?       — Их дом слишком велик, чтобы просто покончить с ним, Барристан, и хотя всё внутри меня говорит мне сделать именно это — я знаю, что это говорят злость и ярость за то, что они сотворили с моим братом. Я отомстил за него как мог. Мне незачем превращаться в такое же чудовище, как те, кто отнял его у меня.       — Нет, незачем, Эймон, — с гордостью сказал Барристан.       — Идём — час поздний, нам обоим следует спать. Впереди ещё долгая дорога.       — Истинно так, Ваша Милость.       То, что Барристан снова назвал его «Вашей Милостью», красноречиво говорило, что они уже не одни. Эймон обернулся и увидел Мейдж Мормонт и Большого Джона Амбера, бредущих по двору — так же, как и он сам. Кивок головы на ходу — единственное приветствие, которое он им послал.       На следующее утро, не успев даже позавтракать, Эймон получил просьбу о встрече — от Мейдж и Джона Амбера. Он пригласил их в то, что некогда было солярием Уолдера Фрея, и, пока Большой Джон Амбер устраивался в кресле, вновь оглядел его с ног до головы. Джон Амбер был великаном во всех смыслах — и ростом, и статью. Человек перед ним оставался таковым лишь в первом из этих двух. Пройдут недели, а то и один-два месяца, прежде чем он вернётся к прежнему — Эймон был в этом уверен. Но один взгляд в его глаза говорил, что это непременно случится.       — Фреи, Ваша Милость — что это за чушь, которую мы слышим о том, что вы позволяете им оставить за собой эти чёртовы Близнецы? — гневно спросила Мейдж.       — Те, кто непосредственно участвовал в Красной Свадьбе, получили своё, — вы оба успели вкусить их крови — не так ли?       — Этого, мать их, недостаточно! Я хочу, чтобы все до единого этиублюдки были мертвы! Каждый, мать его, последний! — взревел Большой Джон Амбер. Телом он, может, и ослаб — но не голосом. Боковым зрением Эймон заметил, как Барристан потянулся к мечу.       — Что ж, тогда и хорошо, что ты не чёртов король, — отрезал Эймон. Голос его был громок, но спокоен. — Есть лишь один дом, которому я намерен положить конец из-за Красной Свадьбы, лорд Амбер. Один дом, который заслуживает этого. Вы видели Близнецы, видели Фреев — думаете, хотя бы половина из них знала, что задумал Старый Хорёк? Да, одни сыграли свою роль, другие держали рты на замке — и последние окажутся на Стене, мёрзнуть и ломаться. Что до первых — поверьте мне: ни один из этих ублюдков больше не дышит.       — Они убили моего сына! — Большой Джон Амбер поднялся на ноги. Эймон встал тоже, рукой за спиной дав сиру Барристану знак не вмешиваться. — И моего брата, которого я любил всем своим существом. Вы скорбите не больше, чем я или леди Мейдж, лорд Амбер. Ваша боль и злость не меньше моей. Но корону носит лишь один из нас — и лишь один из нас решает судьбы тех, кем правит. Приберегите свои злобу и ярость для последнего оставшегося в живых творца Красной Свадьбы — ибо Тайвин Ланнистер уже лишился головы.       — Русе, — улыбнулась Мейдж — недоброй улыбкой.       — Да. Мы идём на Север, к Винтерфеллу — и когда мы закончим, дома Болтонов больше не будет. Вымещайте злость на Болтонах, лорд Амбер — никто не заслужил её больше.       Будь то его слова, то, как он их произнёс, тот факт, что именно он спас Джона Амбера из плена, — или, быть может, просто мысль о голове Русе Болтона на пике — Джон Амбер больше не проронил ни слова.       — Север, Ваша Милость — после того, как его освободят от Железнорождённых и Болтонов, там будет править лорд Бран? — спросила Мейдж, и Эймон покачал головой.       — Мой брат был женат, леди Мейдж. Его жена жива и носит под сердцем его дитя, — произнёс Эймон, и в его голосе слышалась радость. Частица брата останется с ним — и хотя это было совсем не то, чего он желал, этого было более чем достаточно. Он молился, чтобы это было так.       — Вы назовёте дитя Хранителем? — спросила Мейдж, и Эймон кивнул.       — Либо моя сестра, либо её мать станет регентом — вместе с леди Джейн.       — Вы знаете, где леди Кейтилин? — с надеждой спросила Мейдж, и Эймон покачал головой.       — Я и не знал, где моя сестра Арья, леди Мейдж — и всё же мой мастер над шептунами нашёл её. Я поставил ему задачу найти и её мать.       — Тела, Ваша Милость, — едва слышно произнёс Большой Джон Амбер.       — Их осквернили и после смерти, лорд Амбер. Выгребные ямы — все тела были брошены в выгребные ямы.       Удар кулака по столу прогремел гулко — и всё же не заглушил вопль, вырвавшийся из груди Мейдж Мормонт. Эймон поднялся с места и подошёл к ней, положив на плечо — как он надеялся — утешительную руку. Свирепая и несгибаемая Медведица — в бою; но прежде всего — мать.       — Пленников-Фреев поставят чистить эти ямы, миледи, — смывать грязь с тел и костей тех, кого там найдут. Призрак, Нимерия, Лето и Лохматый Пёсик — я знаю, они помогут найти среди поднятых тел кости или останки моего брата. Я прикажу им также найти вашу дочь и вашего сына, лорд Амбер. Чтобы мы смогли доставить их домой и похоронить так, как они того заслуживают.       — Я… Я благодарна вам за это, Ваша Милость, — сказала Мейдж. Джон Амбер лишь молча кивнул.       Эймон дал им несколько мгновений, чтобы собраться с духом. Когда они попрощались и ушли, он опустился обратно в кресло и несколько раз глубоко вздохнул, приводя себя в порядок. Он уже поднимался, чтобы наконец позавтракать, когда в комнату вошла молодая девушка с запиской в руке — спрашивать, кто её прислал, не было нужды.       — Это тебе, — улыбнулся Эймон, протянув девушке несколько медяков. Её ответная улыбка была бы ему куда приятнее, не знай он, что Варис сделал со своими Маленькими Птицами. Причину этого он понимал, хотя никогда не мог принять её по-настоящему — и всё же ему была нужна сеть Вариса, поэтому он с этим мирился. Пока.       «Стена пала под натиском Станниса Баратеона. Армия одичалых разгромлена и запугиванием вынуждается присоединиться к остаткам армии Штормовых Земель, следующей за Станнисом и его Красной Ведьмой».       Будь это всё, что было в записке, Эймон не счёл бы её столь срочной. Но остальные слова перевернули все его планы.       «Станнис взял лорд-командующего и мейстера Чёрного Замка в плен. Он требует, чтобы Ваша Милость прибыли и освободили их, если сможете. Я настоятельно прошу не попасться в любую ловушку, которую он задумал, Ваша Милость. Остерегайтесь как Станниса Баратеона, так и Красной Ведьмы, сопровождающей его».       Записка была без подписи — и это не имело значения. Его семья снова была в опасности, захваченная теми, кто должен был понимать: так не делается. Ночной Дозор не вмешивается в дела королевства — и хотя его тёзка и его дядя указали Эймону его путь, этим они и ограничились. Он не позволит Станнису Баратеону или кому-либо ещё использовать их. И не бросит их в час нужды.       — Сир Барристан, мы идём к Стене, — сказал Эймон — и ничто и никто не остановит его. Он вызволит свою семью — и горе тому — человеку или ведьме, — кто осмелится встать у него на пути.