Интерлюдия. Сладкое вино. Пряные сладости. Уксус.

            Хиери все еще очень не нравилось происходящее. Когда пришлось проснуться от того, что Маширо с Куросаки начали возню и драку прямо на ней, она на пару с Манеки — ее пустой — возмутилась и попыталась прибить возмутителей спокойствия. И если Маширо увернулась от тапка, и Хиери нисколько не сожалела об этом факте, то вот непопадание в Куросаки ее уязвило. Почему какой-то мелкий вмешивается в их жизнь вот так запросто? А даже если и вмешивается, Хиери готова его принять из-за силы и из-за того, что он, очевидно, не собирается здесь задерживаться. К тому же, он нравится остальным — относительно, но все же. Но как он смеет еще и приходить к ним в спальню [гнездо], лежать тут и утром прыгать по остальным спящим? Совсем страх потерял?       Когда она только сделала глубокий вдох, чтобы [зарычать] на нарушителя порядка и через собственную реацу, взбугрившуюся, заклокотавшую на грани кипения, высказать ему наконец все, что о нем думает, тут же просочилась реацу чужая. Просочилась легко и успокаивающе, в то же время привычно весомо оседающая на плечах, лице и в пустотной дыре, которая иногда ощущалась так, будто бы она физически присутствовала в гигае, попутно прорезав лишнее отверстие в духовном теле. Сначала было странно, но со временем ко всему привыкаешь. Только повышенная чувствительность к реацу любого вида и происхождения, что «попадала» внутрь, порой раздражала. Воздух оказался отпущен из легких беззвучно, тапок опущен так же, а после Хиери, злобно зыркнув на Куросаки, смешно замершего под чужим духовным давлением, двинулась на выход, подобрав по пути обувь, хотя запасные тапки всегда стояли у порога. Только полный кретин не сможет определить наличие или отсутствие агрессии в реацу. Эта мысль, у Хиери лишь промелькнувшая, задержалась в лапах Манеки и повторялась так и эдак на все лады. Сакураги даже не возмущалась, вопреки своему обыкновению.       Хлопнув дверью, выдержавшей удар только потому, что эта дверь [их] дома, а ломать его, даже из-за придурка, не хочется — окна не в счет, — Хиери вышла на основную кухню. Та, что сейчас располагалась внизу, была запасной и находилась там со времен, когда они, не рискуя целостностью амбара, оставались в подвале все возможное время.       Целью обшаривания ящиков была хоть какая-нибудь еда. Сильные эмоции ужесточали голод, а Хиери, до кучи, еще и никак не могла завершить собственную охоту на одного идиота. Обучая его, Сакураги не могла не признать, что парнишка силен. Очень. Но, пока сила эта не огранена до конца и подавляется им самим, можно его [сожрать. Поглотить. Сломить]. Хиери не была уверена в том, что пожирание других обладателей духовной энергии у них работает так же, как у пустых, но у нее ведь как раз будет возможность проверить это после того, как она разорвет глотку паршивцу.       На кружке, в которую она планировала налить чай, за неимением чего-то другого, появилась трещина от слишком сильно сжатой руки. Если отбросить эмоции, Хиери понимала, почему Ичиго был нужен им тут. Нельзя оставлять без обучения молодого вайзарда. Памятуя о том, через что прошла сама, Хиери и врагу такого бы не пожелала, так что это являлось первой причиной. Второй — установление доверия. Если мальчишка станет их союзником, то это станет большим плюсом в любой войне, потому что даже сейчас он не уступает никому из них по силе. Никому из восьми вайзардов с духовной силой и навыками капитанского уровня. Пока что в основном объемами реацу, но Сакураги каждый день наблюдала, как он учится, и, кажется, он скоро сожрет ее с потрохами. Чем больше Ичиго умел, тем больше требовал.       Кислый от желчи, поднявшейся по пищеводу вверх, рык остался между Хиери и стеной пустой комнаты. Ей было отвратительно понимать, почему Киске был уверен в своих сводках, и самой, как воину, испытывать уважение к чужой воле и способностям.       Гадость.       [Равный] — облизываясь и желая попробовать чужую кровь, шептала Манеки, предвкушая настоящую схватку, а не те игры, которыми они заняты сейчас большую часть дня, и отвлекаясь на близкое удовольствие от главного блюда, маячившего на расстоянии нескольких месяцев. В большой охоте спешить не за чем. Они ждали век и подождут еще чуть-чуть. Но не с Куросаки. Он слишком близко и слишком бесит. К тому же, если просто выбросить его, то последствия от безумия, которое неизменно приходит вслед за голодом, который не удовлетворить своими силами, будут страшными. Им, как обитателям Каракуры, это категорически невыгодно.       Да, Хиери это понимала. Хорошо понимала. И желание Маширо хотя бы из чувства азарта приручить этого дикого зверька, она тоже могла примерить на себя, но просто игнорировать свои эмоции Сакураги не привыкла, так что, пока далекий и неясный, в ее голове зрел план.       В животе заурчало, и, кинув взгляд на календарь, Хиери поняла, что сегодня ее очередь идти за продуктами. Ладно, разговор можно отложить на пару часов. На улице хотя бы не жарко, так что прогулка может помочь расслабиться, [хотя хотелось упасть в общую кучу объятий, как обычно, и не думать ни о ком лишнем, но там сейчас этот].       Стараясь не прислушиваться к возне, доносящейся из спальни, она схватила со стола сложенную бумажку из альбома для рисования, где был написан список продуктов, сняла с крючка сумку Хирако, потому что там точно были деньги, а искать угол, в который оказались брошены ее собственные вместе с рюкзаком, не было ни настроения, ни желания. Затем Хиери вылетела на улицу, по пути собирая нечесаные и от того еще более жесткие, чем обычно, волосы, и быстрым шагом покинула складской район.

***

      Вчера весь день и полночи шел ливень. Ранним утром на улицах почти не было людей, а на девчушку в потрепанном красном спортивном костюме никто и подавно внимания не обращал. Мало ли угрюмых людей куда-то тащатся по утрам? Вот именно.       Хиери, поправив на плече почтальонку какого-то грязно-песочно-желтого оттенка, залезла внутрь нее. Там, как и обычно, один из двух основных карманов был забит листовками и афишами с не вполне понятным Хиери содержанием; картонками-обложками от пластинок и дисков, мятыми настолько, что точно опознать начальное предназначение было возможно только со значительным трудом, а содержание и подавно; бумажками и другим мусором, с каждым разом только множащимся. Хирако говорил, что забирает ценный брак магазинчика, в котором работает консультантом, но куда тот потом пропадает, что остаются только обложки, так и не признался. Хиери даже разок пыталась проследить за ним, но ничего не вышло. В итоге ей стало скучно, и она решила оставить это занятие. Следить за Хирако, когда тот делает вид, что только и умеет, что дурака — самого себя то есть — валять, почти невозможно: от этого зрелища у Сакураги рефлекторно начинает дергаться глаз. Во втором отделе сумки оказались какая-то связка ключей и кошелек — вернее, бумажник; монеты, которые Шинджи по старой привычке носил отдельно, запрятав подальше, или не носил вовсе; провода, тоже не особенно определенные по принадлежности к устройству; наушники и чехол для очков. Ничего нового. Они из-за последних однажды даже поспорили, потому что у вайзардов было прекрасное зрение. Даже не самая высокая регенерация вполне успешно в любых условиях поддерживала остроту глаз, и, если Лиза свои очки без диоптрий носила по привычке еще со времен шинигами — тогда они и правда были ей нужны, — то вот Шинджи обзавелся ими только в Генсее. Зачем, Сакураги так и не выяснила, потому что ответ «так драйвовее» ее не устроил.       Пересчитав купюры в бумажнике, она, как и много раз до этого, убедилась, что сегодня они все поедят досыта. Даже иллюзорная возможность снова вернуться во времена, когда есть было буквально нечего, заставляли и ее, и Манеки скалиться, пугая прохожих. Она привыкла краем глаза следить, чтобы все наедались. Не говорила вслух, но в спорах с Манеки не могла не признать, что беспокоится о том, чтобы близкие не испытывали хотя бы физического голода. И новенький, то ли и правда не понимающий, то ли намеренно игнорирующий собственные, значительно изменившиеся, аппетиты, бесил ее еще и по этому поводу.       Проходя мимо речушки, Хиери остановилась и стала наблюдать за розово-синими отражениями рваных облаков. Рассвет сам по себе не занимал много времени, но только в этот момент на солнце можно было взглянуть почти без боли. Гудение-ворчание (звук, предвещающий урчание у кошек, обычно его можно услышать, только приложившись к животинке ухом) Манеки, перенявшей ее собственное неудовольствие от событий этого утра и предыдущих дней, поутихло, дало вздохнуть спокойнее.       Ичиго Куросаки. И.О. Шинигами, вайзард и черт знает кто еще. Но в первую очередь — человек. [Люди слабы. Они всегда были, есть и будут на позиции добычи. Но этот пытается остаться «хорошим парнем» по людским меркам, залезая на территорию охотничьих угодий лучших]. Мнение Хиери о нем, если отбросить ее откровенное нежелание позволять вмешиваться в их уже устаканившуюся жизнь, менялось несколько раз. Вначале ею овладело слабое любопытство, стоило учуять первую вспышку силы. Оно увеличивалось пропорционально мощи, демонстрируемой в следующих возгораниях. Потом, увидев, как мальчишка валяется на земле, потеряла всякий интерес вместе с зародившимся желанием поохотиться. Оно воскресло тогда, когда Сакураги увидела общение Шинджи и Куросаки в бою. Он был не так плох, как она думала, но все равно недостаточно, чтобы признать его достойным кандидатом в вайзарды. Снова разочаровалась, когда увидела чужую панику и судорожность в сражении со все тем же Хирако уже у них на складе. Это было так жалко, что она не сдержалась и вмешалась в бой, желая выбить дурь или дух из рыжей башки. Но когда дотронулась до чужого пустого, когда Куросаки таки потерял контроль, Манеки буквально взвыла об опасности, как не бывало почти что никогда до этого момента, кроме серьезных, смертельных боев между самими вайзардами, когда они теряли разум. Только расколотые вовремя маски — своя и чужая — спасли ее.       Этот мальчишка был монстром. Таким же, как они сами, а, может, еще более сильным. Она видела в нем то же, что и в себе, когда Чизай еще пыталась убить ее иногда. И ее неимоверно раздражало, что он, имея огромный потенциал для выполнения своих целей — наивных и слишком похожих на мечты, но это другая тема, — сам душил себя, пытаясь кому-то что-то доказать. Она уже пыталась вдолбить ему в голову, чтобы он прекратил заниматься хренью, потому что именно это служит одним из главных его стопперов. Чего только стоит нежелание признавать собственную жажду сражений полностью. Но ее, конечно же, не слушали.       Хиери, сворачивая к знакомому круглосуточному, зарычала от бешенства. Таких непроходимых тупиц она не встречала давно. Последним, пожалуй, был Урохара. Тот тоже, если что-то решил, мог на попытку переубедить покивать, поулыбаться и все равно все сделать по-своему, но у него хотя бы были мозги, а здесь…       Она глубоко вздохнула и привычно двинулась по кругу между полками, собирая, почти не думая, продуктовый набор в корзинку, прихваченную у входа. Манеки, что удивительно, молчала, но Сакураги чувствовала, как чешутся когти желанием засадить их поглубже под чужие ребра. Подобная сопливая глупость выбивается просто и эффективно: все, что ей нужно сделать, — еще раз вытащить наружу пустого, насладиться боем с ним, а после оставить разбираться с дуростью хозяина самостоятельно, возможно, только закрепив результат. Манеки согласно заворчала где-то у макушки, скатываясь вибрацией к основанию черепа и заставляя покрываться мурашками. Быть согласным со своим пустым приятно. Душевный разлад вообще никогда не несет удовольствия, если так подумать.       — С вас 8 543 йены, — мягко улыбнулась кассирша, привыкшая видеть Хиери и уже не пытающаяся узнать — а раньше поползновения были и неоднократные, после пары-то лет условного знакомства, — зачем мелкой на вид девочке такое количество еды. В этот раз в список ингредиентов особенно не вникала: написано почерком Маширо с приписками от Кенсея, значит, можно не думать. Вот если бы к записке приложил руку Лав или Лиза, а то и, не дай ками, Хирако, нужно было бы поломать голову самой, а так в этом не было особенного смысла. Эти двое не сожгут ни склад, ни кухню, даже если заявленный список выглядит странно.       Блуждающий во время ее размышлений взгляд зацепился за полку с алкоголем. Хиери поняла, что да. Хочет выпить. Не напиться, но говорить с Лавом, например, за хорошим саке. Последний повод был не особенно приятным, а отдохнуть от навязчивого рыжего общества желание имелось. Правда, здесь ей не продадут, особенно учитывая, что она уже очень давно не видела в глаза удостоверения, стопочку которых на каждого из них однажды притащил Урохара со словами «подарочек на новый год», так что придется идти к этому самому торгашу.       Расплатившись, Сакураги покинула прохладу помещения и нырнула в промозглость влажного воздуха Каракуры, над которой опять собирался дождь.

***

      Еще на полпути к магазину ее настигли первые крупные, холодные капли, падающие с неба. Закатились за воротник, пробежались по спине, передернувшейся от резкого ощущения вмешательства чужеродной температуры в устоявшееся тепло под олимпийкой, впитались в футболку и застыли первыми вестниками грозы, уже сбывшимся пророчеством, прозвучавшем в ее голове голосом того северянина из фильма: «Зима близко».       Резиновые шлепанцы с мягким шуршанием перечертили начисто выметенный двор. Внутрь Хиери шагнула, ощущая смутное нечто, которое давно следовало бы разобрать, но касаться плотного клубка мыслей не хотелось. Урохара Киске был и остается для нее крайне неоднозначным персонажем, которому не стоит слишком доверять, но иногда, по чуть-чуть, можно.       Это место они, кто был в состоянии, помогали обустраивать. Переклеивали обои, чинили седзи — этот навык у Хиери и тех, кто с ней близко знаком, был развит прекрасно, так что Сакураги подозревала, что их позвали именно ради дверей — помогали в торге до тех пор, пока имелась возможность заставлять забывать людей о них и достаточно хорошо скрывать лица. На первых порах именно Урохара давал им работу, еду и жилье. Какое-то время они обитали вместе — кучка выброшенных как мусор бывших лучших. Потом вайзарды нашли себе склад, а Урохара окончательно обустроил свое милое местечко, чтобы оно не походило на настоящую дыру.       — Эй, торгаш! — позвала Хиери.       Пустой зал не освящался ничем, кроме отголосков солнца, почти целиком скрадываемых тучами, тяжело клубящимися над городом. Помещение полнилось пылью лет тех, кто тут жил. Иначе объяснить его состояние при постоянной уборке тех мелких было нельзя. Как только Урохара, помахивая своим веером, выглянул из-за угла, Хиери, не позволяя ему вставить и слова [начать клоунаду], заявила — продай мне хорошую выпивку.       — Яре-яре, Хиери-сан, что же вы так. Давно не заходили, а сразу к делам. Может, сначала чаю?       Хиери поморщилась в сторону. Она не собираясь рассиживаться тут и тратить лишнее время, откладывая планы, кажущиеся все более и более привлекательными. Особенно, по сравнению с перспективой остаться тут в подвешенном состоянии — а иного рядом с этим шинигами, если исключить раздражение, не бывает.       — Просто дай мне выпить, — недовольное шипение удалось оставить за зубами, но Киске, возможно, почувствовав недовольство гостьи, послушно отправился куда-то в задние помещения, на ходу рассуждая о том, как же печально наблюдать за разладом в любой семье, особенно молодой, где жаркие сердца еще только обрели друг друга, но не устоялись в своей привязанности.       Снимая тапок, Хиери думала, что как минимум треть бутылки уйдет на то, чтобы наговориться про этого, вот этого идиота. На остальных уйдут другие полторы. А учитывая, что она хочет поймать Лава… Да, не густо. Но и выпивка ей нужна, скорее, для настроения. Все равно они почти не способны опьянеть.       — Прошу. Чем будете платить?       — А то ты не знаешь. Сколько? — Хиери снова вытащила чужой бумажник, хмурясь и изучая взглядом то магазин, то его владельца. Нехорошее предчувствие скрежетом острых когтей [зубьев] Чизай заставило снова мимолетно пожалеть, что вне склада даже в скрывающем гиггае нельзя использовать рейкяку. Затаив дыхание, Хиери слушала окружение, лишь краем глаза смотря на главную, но сейчас слишком очевидную опасность в лице Урохары.       — Хиери-сан, за кого вы меня принимаете? Мы же старые друзья, как я могу взять с вас деньги? К тому же, простите мою прямоту, но вряд ли вы сможете сейчас заплатить за это чудесное саке…       — Так дай мне простое, — Хиери только плотнее сжала челюсти, ощущая тревогу, но не понимая, откуда она исходит. Источника просто [не было], и это очень, очень нервировало.       — …так что я возьму с вас одно чаепитие и рассказ о том, как у вас, моих милых друзей, дела.       Далекий раскат грома, тяжелым ударом прокатившийся по напряженному слуху, заставил крупно вздрогнуть, почти дернуться, тут же загасить рефлекс привычкой следить за движениями и не допускать в драке лишнего. Хиери медленно сделала пол-оборота назад, чтобы проверить, кто именно там стоит, потому что присутствие наконец-то появилось, и увидела Тессая, стоящего против света, который все неохотнее проникал в это прелестное местечко, и склонившегося в легком [при его статусе насмешливом] поклоне.       — Прошу, проходите. Мы хотим послушать рассказ из первых уст.       Оказавшись, как обнаружилось из еще одного взгляда в сторону панамки, в окружении из трех капитанов на их территории без возможности драться или сбежать, Хиери выпрямилась, раздумывая. Она знала свои силы и понимала, что, если побороться с каждым по отдельности она смогла бы, пускай это было бы сомнительно с точки здравого смысла, но при удачном раскладе у нее, быть может, что-то бы вышло. И наверняка это было бы весело, даже возьмись она драться сразу против обоих. Но не в замкнутом помещении, без духовных сил и против троих, таких проблем не имеющих. И да, третьей была черная кошка.       — …Четыре бутылки, — сказала Хиери. Из каждой ситуации следует извлекать выгоду. Возможно, они смогут выпить все? Хороший алкоголь, по-настоящему хороший, редко когда можно получить в генсее.       — Конечно-конечно, не стесняйтесь. Пожалуйста, Тессай-сан, заварите нам чаю. — Йоруичи, улыбнувшись скабрезненько — Хиери даже по кошачьей морде это видела и оскалилась в ответ вместе с Манеки, — первая прошла внутрь «маленького домишки скромного торговца».

***

      — Хиери-сан, вы пришли весьма вовремя, Тессай-сан как раз сегодня решил побаловать нас чем-то особенно вкусным, но никак не выдавал своего секрета, так что я очень вас прошу, садитесь. Прямо-таки изнываю от любопытства и этого запаха. Чувствуете?       О, как Хиери его чувствовала. Сладкий, но не приторный, практически идеальный и, насколько она знала Тессая, педантично сбалансированный под вкус подаваемого чая, запах вагаси. С клубникой. И засахаренным имбирем, чем-то там еще, менее разборчивым, но просто сам факт наличия клубники в этом доме в несезон, когда ее затащили на разговор о том, «как у них дела», намекал. И подготовленность местных обитателей вовсе не добавляла спокойствия. Готовил Тессай великолепно, этого не отнять, но сейчас Хиери испытывала довольно значительное искушение кинуть одному проходимцу сладости в лицо и уйти. Но тогда она не получит свою выпивку. Приходилось терпеть.       — Допустим, — Сакураги, хмурая, наблюдала за Йоруичи, весело помахивающей хвостом и уже занявшей самый удобный дзабутон. Тот, который ближе к двери. Хиери пришлось садиться на дальний, пока хозяин о чем-то шептался с Тессаем, да так тихо, что она и при желании не смогла бы расслышать. Тем не менее, через пару минут, когда на столе и правда стоял чай и были разложены сладости — слава богу, не все были с ягодой, — разговор продолжился как ни в чем не бывало.       — Простите меня великодушно, Хиери-сан. Теперь, когда все дела улажены, я, — взгляд на кошку из-под панамы, — мы все внимание. Пожалуйста, поделитесь, как чувствуют себя наши дорогие вайзарды.       Хива, недовольно-напряженно ворчащая на фоне всего времени пребывания поблизости с Урохарой, фыркнула: [интересны мы ему, конечно. Это все тот мальчишка. Отправил к нам своего щенка, а до этого совсем не беспокоился]. Она испытывала по неясной причине особенно сильную неприязнь к Урохаре, и Хиери приходилось прикладывать значительные усилия, чтобы не соглашаться с ней вслух прямо перед объектом недовольства. Все же портить отношения с ним не хотелось бы: он очень полезен, да и они все ему сильно должны, как бы об этом факте не хотелось забыть.       — Если хочешь увидеть «как наши дела», можешь заявиться без приглашения и посмотреть. Не нужно ломать комедию, Киске, ты хочешь знать, что с твоим пацаном, — Хиери, скупо ухмыльнувшись, взялась за имбирный вагаси и чай, давая прочувствовать эффект от резких слов. Тю. Это все влияние Шинджи, Роуза и Маширо. Проживи с ними век под одной крышей, нельзя не заразиться долей театральности, хотя она бесит, особенно, когда вылезает сама по себе. Тем не менее здесь она оказалась к месту: напряжение во взгляде и позе Урохары, заметное для тех, кто знал его достаточно долго, того стоило. — Он абсолютная бездарность. Полная. Необучаемый. За все время, которое он у нас пробыл, не продвинулся дальше семи секунд удержания маски. — Молчание, наполненное размышлениями о том, какая реакция будет правильной, почему-то не удовлетворило, хотя обыкновенно у Киске таких заминок не возникало. Чай стал как будто кислым, и пришлось снова заесть сладким. Хива, посмотрев за этой ситуацией, ушла куда-то вглубь внутреннего мира Хиери, и та осталась одна, наедине с молчащим ученым.       — Вы уверены, что он не достигнет хотя бы минуты до зимы? — уточнил он. В ответ Хиери просто констатировала:       — Если не случится чуда, такими темпами — нет.       И, в теории, это было плохо: с нынешними навыками Куросаки, пускай он и обладает большим объемом реацу, не станет особенно значимым подспорьем и ни в коем случае не козырем, учитывая предполагаемый состав боевых отрядов с обеих сторон и, особенно, главного врага. Из него сейчас получился бы не самый плохой лейтенант, но не больше.       — Но вы же сможете совершить это чудо? — В размышлениях о том, что они и сами Айзену смогут зад надрать, если придумают что-нибудь вместе, Хиери перестала следить за реакцией Киске, так что его вопрос застал ее врасплох.       — Я? А я-то тут при чем? — ей [очень] не нравилась улыбочка Урохары. Еще больше не понравилось, что он раскрыл веер, скрывая свою ушлую морду.       — При том, что ваши тренерские навыки на высоте, в чем я уверен. Кто как не вы справитесь с этой невозможной задачей?       — Ты… — ей хотелось смеяться. Возможно, это был первый случай, когда она с уверенностью могла заявить: Киске не понимал, с чем имеет дело. Ну, или просто слишком сильно был уверен в Куросаки, потому что иначе объяснить эту умилительную наивность, завернутую в его привычную таинственность и уверенность, было никак нельзя. — …совсем идиот? — определилась она с продолжением начатой фразы и покосилась на оставшиеся вагаси. Имбирных среди них не осталось. Последнюю держал Урохара. — Это не от меня зависит, — она прикинула, сможет ли, зарядив ему тапком после такого рассказа, уйти с саке. Пока что это представлялось слишком сложно выполнимым.       — Почему же? — Помахивания веера стали чуть-чуть медленнее. Думает. Ну, пусть думает, конечно, правда результат вряд ли будет удовлетворительным.       — Потому что это зависит от физической способности удержать маску. От близости с пустым и к нему. От морального состояния в конкретный момент. Мне продолжать? — Видела, что не нужно. Все же иногда хорошо, что можно не объяснять: Хива вернулась, не успев даже задремать, и теперь риск не сдержать раздражение рос не в арифметической, а геометрической прогрессии. — Если он не способен на это, сколько бы времени ни прошло, он не прыгнет выше головы. — Она, схватив-таки одну клубничную рульку, допила чай и встала. — Мы не станем отсиживаться в стороне. Уж не знаю, чего там думает Шинджи, но я лично собираюсь надрать Айзену задницу — [разорвать, сожрать, уничтожить, не оставив и кусочка плоти. Вывернуть душу наизнанку, но не дать получить силу, а накормить кусками сломанного внутреннего мира, пока не вырвет чувствами и мыслями, попранными теми, кто когда-то был «экспериментом»]. Гул намерений Хивы остался внутри, но придал и без того наждачному оттенку голоса воинственности. Урохара отвел взгляд, кивнул и тоже поднялся.       — Что ж. Благодарю за ответ, Хиори-сан. Ваш товар остался за прилавком. Не желаете еще чаю? — Сакураги, поняв, что оплата прошла успешно, уже направилась на выход. Она не хотела думать над многозначительными переглядами кошки и торговца, не хотела знать, к чему ее опять пытались склонить. Больше она в эти игры ввязываться не намерена. Сейчас дотренирует месяц-другой Куросаки и забудет. Они никак не связаны, и теперь он может контролировать своего пустого. Этого уже достаточно, но, так уж и быть, она еще немного поможет ему с мастерством. Потом сможет заявить с чистой совестью, чтобы убирался на все четыре стороны. А с голодом пусть ему остальные помогают, раз уж он сумел к ним подмазаться.       — Нет. Тессай-сан, спасибо за угощение. — Все же было вкусно, а еда для Хиери является достаточным поводом для проявления уважения.       Схватив свои горшочки, услужливо уложенные кем-то в достаточно прочный для таких дел пакет, и свою сумку с продуктами, Сакураги ушла, не оборачиваясь.

***

      Под барьером был слышен шум, доносящийся из подвала. Хиери, волокущая пакеты, полные еды и выпивки, подозрительно покосилась на темный лестничный провал, но прошла на кухню, где Кенсей сидел в дальнем углу с видом человека, который устал от всего, и расплетал косички, во впечатляющем количестве заплетенные на отросших за последнее время волосах. Как Маширо умудрилась наплести столько, не разбудив Кенсея, учитывая, что длина у него едва ли равнялась семи сантиметрам, останется загадкой, в отличие от абсолютно очевидного автора прекрасной прически.       Поймав вопросительный и несколько напряженный взгляд Кенсея, Сакураги пожала плечами и поставила на стол всю свою ношу, тут же занявшись ее разбором.       — Хочется выпить, а мне нигде не продают. Пришлось сходить к торгашу. — Холодильник и полки быстро заполнялись. Хиери работала споро и привычно, думая, стоит ли помочь Кенсею в борьбе с косичками, или ну его. Хива, согласно заурчавшая, решила вопрос. Через пару минут молчания, когда с основным было покончено, Сакураги, разминая пальцы, спихнула, теребящего с недовольным видом жесткое безобразие на голове, Кенсея на пол, садясь на его место и прислоняя не сопротивляющегося Мугуруму к себе. Такое происходило ни в первый и наверняка ни в последний раз. Стоило ему перестать поддерживать волосы достаточно короткими, и Маширо принималась развлекаться с тем, чтобы вплетать в них все, что под руку попадется, усыпляя бдительность Кенсея раз за разом неведомым миру образом. Случай, когда Кенсею, тогда еще капитану, сделали цветочную шапочку, привязав стебельки цветов, еще и сплетенные между собой волосами к голове, все еще был любимым у Хиери, потому что это было почти мило и крайне смешно. Правда, Кенсей быстро срезал все лишнее, не успев, к собственному сожалению, до экстренного собрания капитанов и порадовав своим видом весь тогдашний высший офицерский.       — Хотел просто состричь.       Постоянное раздражение последних дней, которое Хиери и собиралась заливать, чуть подуспокоилось рядом с похожей злостью Кенсея. Его ворчание тоже стало тише, а сам он целиком будто осел, престал звенеть. Их реацу, будь они не в гиггаях, переплелись бы, и стало бы еще лучше, но ни Кенсей, ни Хиери не желали прерывать почти что ритуальное, медитативное занятие, умиротворяющее обоих, ради таких мелочей. Через какое-то время методичного расплетания мелких и жестких косичек, сделанных, судя по всему, на еще мокрой голове, они оба совсем отпустили напряжение. Манеки и Мидари не урчали, но убирали когти и клыки, подначивая притереться друг к другу поближе и просто отдохнуть, а не возвращаться к делам, которые, впрочем, могли подождать еще полчасика.       — Ты бы опять ворчал, почем зря, что волосы неровные, и что Шиндзи с Маширо смеются. — С Хиери, более привычной к разного рода прическам, дело спорилось, и полголовы, учитывая восьмую освобожденную Кенсеем самостоятельно часть, уже были завершены.       — Мм. Поделишься выпивкой?       Теребя неряшливый и грустно опустивший иголки ежик распутанных волос, Сакураги думала. Недолго, потому что собутыльник из Кенсея хороший, а они давно не выпивали. Сейчас это не работает так, как раньше, конечно, но все же.       — Поделюсь, отчего не поделиться, — вздохнула, слушая довольное ворчание Хивы. Та тоже соскучилась по Кенсею и Мидари.       Дольше того получаса, впрочем, они не просидели. В первую очередь по той причине, что вспышки духовной энергии, чьи отголоски доносились со стороны подвала, стали ярче, и теперь в них ясно чувствовались Ичиго и Шинджи. Безусловно, можно все оставить на Хирако, он только рад будет, ему тоже Куросаки приглянулся, но тренировать его — работа Хиери. Так что, вздохнув и обняв Кенсея, как нынешний оплот спокойствия — спящего Мугуруму иначе не назвать, — она поднялась, растрепала еще раз расплетенную целиком голову, размещая ее так, чтобы было относительно удобно сидеть, и отправилась вниз, исполнять свои наставнические обязанности.

***

      Хирако и Ичиго стояли, вцепившись друг в друга взглядми. Оба уже были потрепаны: у Ичиго рассечена в двух местах правая нога, левая кисть плохо работала из-за посеченного сухожилия, а на лбу — рана, из которой хрестоматийно заливало правый глаз. Хирако держался за левый бок с весьма глубоким порезом, тяжело опирался на левую же ногу, почти проткнутую насквозь в районе бедра, и уже не касался подзакрывшийся благодаря какому-то кидо еще одному порезу на шее слева. Неглубокому, но все равно обильно кровоточащему поначалу.       Стояли оба исключительно благодаря поддержке духовных сил и пустых. И потому, что это была тренировка, и насмерть убивать друг друга они не собирались. Серия коротких стычек измеряла, по большей части, воинство, мастерство и выносливость. По крайней мере, в теории. В какой-то момент, если судить по ощущениям зрителей, спаррингующиеся и думать про это забыли, перейдя к бою на грани с неприличным.       И вот сейчас, когда сил осталось едва на один раунд, все должно было решиться. Даже обычно следящий за боями краем глаза Хачиген смотрел внимательно, буквально неотрывно. Разорвать хлипкое равновесие между ними могло все что угодно. Духовная энергия, клинки и сами бойцы ожидали единственного, малейшего знака.       Смотрящие задержали дыхание.       Тихий шорох шага по ступеням.       Оглушающий звон мгновением позже.       Сталь пела в руках бойцов, а сами они двигались быстро, широко. Первый удар не предполагал защиты никогда. Первый всегда нужен для прямого столкновения: выдержишь мой напор? Отдача дрожью прокатилась по рукам Хирако, а он не стал сопротивляться: поворот корпуса — замах и уворот от второго рубящего. Пришлось сменить атаку на защиту: из вертикального удара Ичиго вышел в горизонтальный с добавлением реацу в мах. Блок у гарды, и Хирако отбросило назад.       Затормозить о реацу, ею же придать себе скорости. Не сюмпо, но почти позволило переместиться к открытому еще после маха боку Ичиго и вгрызться металлом в плоть. Легкое касание, и Ичиго отпрыгнул назад, получая длинную резанную рану по поверхности, вместо глубокой рубленной. Ощутить движение чужого массива энергии, так же прянуть назад. Не успел. Ледяное горение боли разлилось от плеча вниз по руке и вверх в мозг. Пальцы разжались, но Хирако не позволил Саканаде упасть. Они оба сражались без ухищрений: Шиндзи даже не высвободил свой меч. В такие моменты должен существовать только ты, твой оппонент и то, что вы рубите самым искренним, что есть у каждого воина, — сталью.       Своей рецу на один удар или три сложных, больших прыжка. У Ичиго примерно столько же. Они давно исчерпали свои запасы, а маска упала даже у Хирако. Прелюдия окончена.       Между ними десять шагов расстояния. Хирако едва ли принял правильную стойку: меч в одной руке, выкинутой вбок, вторая находилась зеркально. Он приглашал, подначивал, улыбался широко, глядя в глаза, касаясь шеи и слизывая почти кокетливым жестом кровь с кончиков пальцев. Сверкал золотом в глазах, почти смеялся, красовался и не скрывал этого.       Ичиго, хмурясь, упал в низкую стойку, вытягивая Зангецу под искусственный солнечный свет плоскостью лезвия на секунду, и бросил себя вперед, не пытаясь выгодно продемонстрироваться в те несколько ударов сердца, что остаются от одного удара до другого.       Хирако фыркнул, так же устремляясь вперед. Соскользнул с массивного меча своим легким, секунду перед столкновением наполняя себя реацу чуть иначе и оказываясь вплотную к Ичиго, почти обнимая его.       Саканаде каснулся его шеи. Металл еще вибрировал, и Ичиго ощущал это кадыком. Медленно выдохнул, скашивая взгляд вниз. Хирако держал Саканаде в обратном хвате, что следовало бы заметить раньше.       Ичиго сделал шаг назад, опуская меч и голову. Что-то внутри шептало сделать так, а Ичиго все равно поднял глаза и встретил откровенную, ничем не замутненную веселость. Хотелось что-то сказать, прокомментировать, отстраниться от [удовлетворения], скапливающегося в груди, неправильного и странного от ситуации, в которой проявилось, но мир почему-то стал наклоняться, а висок заболел особенно сильно.       — Вы что творите? Что ты творишь? — Хиери, до того застывшая на лестнице и, как и все, следящая за развитием событий, как только стало очевидно, что бой завершен, подлетела к парочке. Запустив по пути тапком Ичиго в голову, схватила за грудки Хирако, получившего подзатыльник и также рухнувшего на землю, и зарычала ему в лицо: — Что это такое, а, Шинджи?!       С лица того пропало радостно-довольное выражение. Он наблюдал за Хиери и видел слишком много всего. Так много, что сразу и не разобрать. Сет касался их связи, но та горела поверхностным, привычно-яростным гневом и не была при этом достаточно глубокой, чтобы можно было почерпнуть больше информации без содействия с той стороны. Ясно и Сету, и Шинджи было одно: если сейчас рванет, ничего хорошего из этого не получится. Особенно учитывая, что рядом Ичиго, стабильность которого из-за недавнего усмирения пустого тоже стояла под вопросом. Так что, найдя точку опоры и оказавшись фактически на одном колене перед Хиери, разве что очень, очень близко, почти утыкаясь в нее носом, Хирако мягко коснулся пальцами ее груди напротив сердца, потом надавил. Не сильно, лишь чтобы касание стало ощутимым. Поймал взгляд и тихо, но достаточно, учитывая расстояние между ними, заворчал, почти отдавая контроль Сету.       Они знали, что сейчас станет проще и быстрее достучаться до Чизай, чем до самой Хиери. Потому что связь, установленная между пустыми, двусторонняя и проникает глубже, чем любые узы между людьми, почти не оставляя шанса не быть услышанным совсем. Потому что Сета признали как сильного и как вожака, и, в каком бы состоянии пустой и его носитель не был, особенно если он был не в состоянии, к нему прислушивались. Потому что это далеко не первый раз, когда сознание буквально пылает эмоциями, и обычно такой метод работает.       Этот раз исключением не стал.       Хиери, тяжело дышащая, горящая реацу, немного отступила. Прикрыла глаза, черные наполовину, сделала глубокий вдох, вслушиваясь в ворчание на грани с рыком, издаваемое Хирако и Сетом, сделала еще полшага, шаг назад. Прибрала к себе слишком яро для нормального состояния распространяемое духовное давление, взяла Хирако за запястье и открыла глаза. Добрее она не стала, и Шинджи знал, что им предстоит долгий и сложный разговор, но коллапс на ближайшие пару часов отменялся.       Мягко улыбнувшись, он совсем уж тихо уркнул, занимая первое место и отпуская Сета на дно сознания, а, поднимаясь, потрепал Хиери по волосам, едва успев отдернуть руку от чужого маха, заодно практически грациозно оперевшись на Саканаде. Ноги все еще не держали полноценно. Спокойствие ему подарило короткое, тоже едва существующее, на грани с фантазией располагающееся ворчание Хиери, интонацию возмущения в которое нельзя было бы вложить, сходя с ума.       Ичиго смотрел на них с земли, не пытаясь вставать. По его лицу и обрывкам реацу, рассеявшимся вопреки обыкновенной относительной подобранности к телу, Хирако понял, что про что-то забыл. Что-то это зудело у поверхности и вот-вот было готово считаться, но не было критически важным, а Шинджи так устал, что не был готов копаться в этом прямо сейчас. Может, потом, когда он поест, проспится и, чего уж греха таить, насладится послевкусием прекрасного боя с новым и сильным противником, который только прибавлял в мастерстве с каждым разом, что заставляло и самому уже после второго раза думать, планировать и применять полузабытые иногда техники, чтобы в следующих тренировках самому получать ими же по первое число.       Окинув взглядом Хиери, переключившуюся на Ичиго, и самого Ичиго, явно не находящегося в том состоянии, когда можно идти легко и запросто, что уж говорить о сражениях, Хирако махнул рукой и побрел почти ровно к Хачигену, который спешил навстречу. Возможно, Кенсей или Маширо смилостивятся, и ему с Ягодкой выдадут что-нибудь поесть вне очереди и без необходимости самими ползти наверх: обычно не очень длинная лестница казалась невиданным испытанием в нынешнем состоянии.       Когда Хирако отошел к Хачи и они уже вместе умастились у скалы, занимаемой обычно Роузом и Лавом, Хиери вернула фокус своего гнева на Ичиго. Вернее, сейчас, оглаженная Шинджи по направлению шерсти, она была готова не растерзывать Куросаки на месте, а подождать, пока он восстановится. Всего день. И вот завтра, когда его резерв реацу придет в относительную норму, она выскажет ему все так, как умеет лучше всего, — кулаками в драке.       Тем не менее, сейчас это жалкое подобие шинигами лежало на боку, даже не пытаясь сесть, и смотрело как собака: умно, будто могут в рыжей голове водиться дельные мысли, но молча. На его же счастье молча, иначе Хиери наподдала бы ему, невзирая на чужое состояние, так, чтобы мать родная не узнала.       — С тобой мы еще поговорим, — пообещала Сакураги, круто разворачиваясь и направляясь обратно наверх, не готовая сейчас говорить с кем-либо вообще, хотя планы могли бы поднять ей настроение. Все могло бы быть хорошо, если бы известный гаденыш не испоганил настроение. Теперь плеваться хотелось даже больше, чем пить.       Манеки скреблась по костям, требуя хоть куда-то деть хотя бы частично их злость и недовольство, что кипело у самого края еще с утра. Сражаться после представления, устроенного Куросаки и Шинджи, вряд ли кто захочет: такому нужно давать хорошо улечься. И, самое отвратительное, Хиери и это понимала тоже. Когда подобные игры, только без прикрытия тренировкой, устраивали Маширо и Кенсей, или те же Роуз и Лав, послевкусия бурь, поднимаемых ими, еще долго витали в воздухе и их не спешили рассеивать. Они создавали ощущение дома, где все настолько спокойно, что можно даже играть или ухаживать за партнером. Да и устраивались такие спарринги показательно и красиво: кидо разворачивались намеренно ясно. Демонстрация силы и скорости в коротких стычках сменялась почти вальяжным хождением друг вокруг друга и столкновениями чистой реацу, в моменты особого азарта бойцов почти видимой. Бой на грани вожделения и желания убить был показателем контроля, доверия, уверением в том, что, чтобы ни случилось, они смогут выдержать друг друга и защитить от любого, кто посмеет напасть.       Хирако и Куросаки, правды ради, занимались иным. Что делал Ичиго — ясно до конца не было. Все же понять, что у придурка творится в голове сложно. Но вот Шинджи, очевидно, нашел себе бедующую жертву. Постоянного спаррниг-партнера, если Ичиго будет достаточно силен для этого и поймет, что происходит.       Это тоже очень близко. Регулярно встречаясь с кем-то в бою, не только играя, но и дерясь всерьез, показывая эмоции, навыки, всю силу, что имеется, любой пустой или вайзард сильно рисковал. Кроме того, что узнавал партнера ближе, чем можно было бы при иных обстоятельствах, он и себя раскрывал так, что можно было бы, при желании, с легкостью найти слабое место и потом воспользоваться этим. Этот вид близости предполагал, что стороны примерно равны по силе и готовы принимать все вспышки гнева [самое простое, хотя моментов, о которых следует знать, помнить или хотя бы чувствовать на инстинктивном уровне больше] друг друга, что они не скроют ничего из того, что образует их силу. Ни единую крупицу. Часто еще и мыслей, но тут сказать о других пустых ни Чизай, ни Сакураги не могли. После настоящих схваток откровения не были редкостью.       Для пустых подобные отношения были самым точным аналогом дружбы. Доверие, построенное на способности и готовности в любой момент лишить другого жизни. Нередко подобное от ухаживаний и попыток создать пару отделяло время [те, за кем они наблюдали так и начинали], использование зубов — позволение себя укусить, до крайности интимный жест для вечно голодных тварей — и подтекст сексуального влечения и страсти. Последнее было важным. Очень. В сути своей основополагающим, потому что без этого все остальное не играло бы такой роли. Если пустой желает чего-то, он этого добьется. Вся суть пустых — стремиться к своим желаниям. Просто мало кто из них говорит о чем-то, кроме голода.       Злилась Хиери на то, что Хирако откровенно веселился. Желал Ичиго сожрать. Будто ему их было мало. Ее самой. Он наблюдал за мальчишкой, как и все они, но первым почуял интерес, а когда всем стало ясно, что все еще безымянный для них пустой Куросаки хорош, Шинджи уже дрался с Ичиго почти в полную силу и вытаскивал на новые уровки, развлекаясь, как получалось редко. Когда речь не шла о бое только с маской. Но когда это проблема уйдет [если он вправду не разочарует их провалом], будет еще лучше.       Поднявшись на кухню, Хиери обнаружила там Кенсея, перебравшегося на стул и лежащего теперь на столе. Он хмурился даже во сне. Реацу вокруг была чуть плотнее, чем нужно, спина была напряжена чуть больше, чем требовалось.       Сакураги, приняв решение и приблизившись к столу, намеренно явно вторглась своим духовным давлением в чужое, звякнув поднимаемым пакетом с горшочками. Мугурума, сонный, потер все еще немного кудрявую голову, смотря угрюмо из-за собственного локтя. Его тоже перспектива общения с кем бы то ни было не вдохнвляла, о чем ярко оповещял весь его вид.       — Выпьем?       — По поводу?       — Сам предлагал.       — Выпьем.       Они были похожи. Кенсей и Хиери. Оба вспыльчивые, резковатые, где это не нужно, недоверчивые и злые. Остальные могли с этим не согласиться. Хирако смеялся, когда однажды об этом зашла речь, что Хиери — потрепанная дворовая кошка, все дичащаяся, а Кенсей — пес из соседнего дома. Не то чтобы они спорили. Спорить с пьяным Хирако — а дело было еще в их бытность рядовыми, когда с Кенсеем они только познакомились на одном из заданий — дело не только бесполезное, но и вредное в своей сути. Способность убалтывать собеседника до смерти, заводя его в такие логические дебри, что даже керосин и спички не помогут, у него скалировалась в зависимости от степени хорошести настроения. А вне трезвости Шинджи почти всегда весел, что страшно.       И, сколько бы Лав и Хачи — этого никто не ожидал — ни придумывали причинно-следственных связей и доказательств, построенных на, вокруг и с помощью софистических методов ментальной гимнастики, сами Сакураги и Мугурума чувствовали родство в том, что иногда настолько уставали от мира вокруг, всех тварей, его населяющих и, периодически, самих себя, что нуждались в молчаливой компании того, кто просто понимает, насколько этот мир дерьмовый. Полное одиночество не давало того же эффекта, да и всегда хорошо иметь собутыльника. Особенно, когда не пьянеешь, а настроение поддерживать как-то нужно.       Вручив ношу Кенсею и махнув ему наверх, Хиери стала собирать что-нибудь поесть. Она знала себя и его достаточно хорошо, чтобы сказать наверняка: как бы им не выпивалось в этот раз, потом захочется поесть и поспать в тишине и покое. Учитывая, что они займут верхние комнаты, мешать никто не станет, если только не случится что-то сверх, так что все, о чем ей нужно позаботиться, — еда.       Схватив котелок с остатками риса с прошлого ужина, Хиери по праву дежурной по закупкам дополнила их потенциальный бранч также початой баночкой с маринованным имбирем, которым никто, кроме Хачи и Лизы, и то по праздникам, обычно не развлекался; какими-то печеньями неопознанного вида, но главное, что не сладкими; парой мандаринов, поразившись мимоходом их наличию летом-то, и, сгрузив это все в тарелку, поставленную сверху котелка, пошла наверх, не оставив за собой явных следов какой-либо деятельности.       Комнаты, оставленные под личное пространство, переговорные и все, чего душа может пожелать, далеко не сразу, но обзавелись, как и жилые, простым, но даже красивым деревянным настилом, татами, шкафом-купе, в пол стены, столиком, парой дзабутонов, одеялами и футонами на каждую. То есть всем, что нужно для спокойного житья на энное время. Кроме этого места оставались нейтральными. Они были сделаны общими усилиями в молчаливом согласии. В них сохранилась та ностальгическая любовь к сейрейтею, к их дому, куда они желали вернуться, но где их не ждали. И в этих помещениях — трех маленьких, относительно размеров склада, местечках — все было обставлено со знанием и трепетностью к мелочам, без оглядки на то, сколько времени и сил отнимало их создание, начиная от поиска материалов и заканчивая доведением до совершенства формы. Хотя не им жаловаться на отсутствие времени.       Закрыв дверь — единственное, что не вписывалось в обстановку, скопированную с традиционных домов, каких в Сейрейтее было большинство, — Хиери скинула тапки перед тем, как подняться на агари, и уже босой протопала вперед, в следующий раз опускаясь и освобождая наконец руки от ноши, ставя ее на невысокий столик — простой и крепкий.       Кенсей, уже расставивший пиалы и разглядывающий напиток, помог, отвлекшись от своего дела, убрать посуду и припасы так, чтобы они не мешались.       Сёдзи на окне были задвинуты, скрадывая ярость и мягко рассеивая тепло солнечного света. Прогретая комната своими звуками — которые нельзя было уловить, но можно почувствовать на том же уровне в груди, где обретается ощущение комфорта — и запахами действительно очень и очень хорошего саке успокаивала, заливая меланхоличной ностальгией всю злость и усталость, скопившуюся за последнее время.       Тишина с Кенсеем была хорошей. Ничего не нужно было объяснять или пытаться втолковывать. Они находились здесь и сейчас, подливая друг другу и медленно, вместе с продвигавшимся по небу солнцем, распивая горьковатую, почти что не сладкую вязкость с легкой кислинкой.       Со временем, когда первая бутылка почти наполовину опустела, а Кенсей, все еще несколько сонный, лег, Хиери протянула:       — Ему что, нас мало? На кой ему этот мальчишка?       — А тебе он не нравится?       — Ненавижу. — Максимум, который мог быть ими достигнут на тропе отстранения от трезвости — несколько более свободный язык и чуть менее яркое ощущение реальности. И то не длилось слишком долго без поддержки. Это была еще одна причина, по которой пили долго и крепкое. Манеки говорила вместе с ней и, будь у нее на то настроение, показалась бы в материализованной форме. — Какого черта он влезает туда, куда не просили? — Кенсей перевернулся на бок, смотря пристально. — Если он не умрет какой-нибудь глупой смертью, то станет мастером лучше многих. Он вкусный и сильный. Охотится на такого одно удовольствие. Если бы Сет его не забрал, мы тоже могли бы поиграть. Но просто… — она раздраженно рыкнула, допивая одним глотком со дна пиалы и наливая еще. Слова не ложились на язык, да и говорить не хотелось, но раздражение, смешанное с непонятного происхождения горечью, заставляло метаться, ища выход, которого не было.       Мугурума прикрыл глаза и протянул свою чашку. Хиери долила. Хотелось лечь и уснуть. Она устала.       Отставив емкость, она упала назад, подставляясь солнцу. Прохладу, даже легкую, следовало прогонять в зародыше, потому что она, как иная проказа, цеплялась хорошо и накрепко: вывести после появления весьма сложно, хотя и заметить первые признаки, навострившись, довольно легко.       Связь между ней и Кенсеем, как и любая связь в стае, была довольно глубокой. Стала такой далеко не сразу, естественно, но они достаточно пережили до пустофикации, да и после тоже, чтобы лишь усмехаться на удивленные взгляды посторонних.       Все они были связаны между собой. Обычно, если ниточки, протянутые между душами, не трогать намеренно, они позволяли ярче ощущать присутствие друг друга, степень благополучности — жив ли, ранен ли, истощен ли — и особенно яркие эмоции. Такие яркие, как недавно придушили Хиери. Без содействия со стороны или чуда проявления силы воли они могли выливаться в приступы слепой агрессии. Они давно научились это контролировать и поняли, что, как бы оно тривиально ни звучало, прямота для них — лучший выход, потому что любая накопленная энергия могла подпитать дурь их пустых, а те во время внутренних битв если и не захватывали общее тело, то поднимали такой шквал реацу, что разрушений в большинстве случаев было не избежать. Об этом же говорили и их пустые. [Ложь вредна для души. Нам она без надобности. Вам мы ее не позволим], и даже формулировки у них почти не расходились. При этом, какое мнение бы ни имели об этом вайзарды, они правда стали гораздо прямее. Лишились привычки притворства. Стесали лишнее и остались настоящими собой: жестокими, возможно, но искренними в своих желаниях. Их принципы остались при них, просто приоритет сместился и навсегда закрепился на собственных мыслях и желаниях, а не приказах.       Кроме этого, если связей — лично Хиери представляющимися нитями, появившимися когда-то во внутреннем мире и так оттуда и не ушедшими — все же потрогать, особенно если ее, нити, коснуться сразу с двух сторон, можно будет ощутить все вышеперечисленное гораздо отчетливее, если двое на расстоянии, и углубить контакт до почти что обмена ощущениями при должных обстоятельствах и возможности смешения духовной энергии в непосредственный близости. Иногда это сильно облегчало попытки объяснить вещи, для которых не существовало слов. Правда, взаимодействовать так могли почти только пустые. Человеческие части в этой коммуникации в основном выступали слушателями. Но и этого было достаточно, чтобы узнать о холоде. Он всегда в первую очередь касался неактивных да и любых в принципе нитей между вайзардами. Отрывал сначала свою жертву от остальных, а потом медленно вываривал душу в собственном соку, замедляя, в самых тяжелых случаях, духовный метаболизм. Его остановка для любого духовного существа настолько же смертельна, как остановка кровотока для тех, кто привязан к телу. Только раз в очень сложное время Роуз оказался на грани из-за стечения многих обстоятельств, и они с тех пор втройне внимательно относились к этой дряни.       Вот и сейчас Кенсей, вздохнув, потрепал Хиери по голове, наливая ей еще и ставя рядом пиалу. Они оба чуть подмерзали, но только физически. Гиггаи притупляли ощущение температур, но все равно хотелось забраться под одеяло.       Через полторы бутылки, когда на город опускалась ночь, а Кенсей давно уже спал, Хиери вытащила все одеяла, какие нашла, подбилась с усталым и тоже полусонным урканьем ему под бок и, накрыв их, позволила себе задремать. Через некоторое время они проснутся, поедят, возможно, еще выпьют. Она спустится вниз и будет гонять до потери сознания Куросаки. Ни к каким выводам сейчас Хиери не пришла, да и не планировала. Все, что ей было нужно, — немного привычного взаимного комфорта рядом с теми, кого раньше бы назвала семьей. Этого достаточно для некоторого восстановления морального равновесия и составления некоторого списка действий. Но об этом потом. Сейчас — сон.

*

Примечание, которое не влезло в комментарий после текста: Полное имя пустого хиери — Чизай Ками-Неко, то есть буквально «маленький кошачий бог», но это слишком длинно, так что и Хиери, и сама Чизай используют по этой и ряду других причин прозвище — Манеки Неко, поэтому ее пустой являет собой полную противоположность ей самой и ее мечу, по крайней мере на первый взгляд, потому называет себя по имени кошки удачи. В том числе, чтобы позлить Хиери, хотя это все еще довольно удобно произносить. Не помню, поясняла ли это раньше и не знаю, нужно ли, но запишу принцип, по которому подбираю имена пустым: Единственный достоверно известный случай двойных имен Ичиго Куросаки — Широсаки Хичиго. Здесь, помимо буквально в японском перевернутого, вернее вывернутого имени (настолько я поняла) используется имя со значением «белый». И Широ правда белый. То есть в именах отражается разница между хозяином и клинком и сущность пустого. Запомнили. Тем не менее, это для Ичиго Широ сразу был и клинком, и пустым, у остальных вайзардов до обращения были занпакто со своими именами, так что противопоставлять в именах мы будем не только и не столько шинигами и пустых, сколько занпакто и внутренних монстров. Противопоставление происходит по значению. Мы берем понятие, смысл, заключенный в имя, и переворачиваем его. Имя меча Хиери — Кубики Орочи, обезглавливающий змей. Ни это понятие, ни она сама, насколько сумела понять я, не связаны тесно с какой-то культурой, как, например, Роуз или Кенсей, так что возьмем просто змею. Кого ей обычно противопоставляют? Мышей как жертв и котов как хищников. Орочи — имя, связанное в культуре с околобожественными созданиями, а пустой должен быть того сильнее. По личным ощущениям (не смогу это объяснить) я подумала, что было бы хорошо иронично в некоторой мере все же позволить Хиери заполучить силу, несоизмеримую, нужную ей, но назвать её «удачей».